Надежда и опора

НАДЕЖДА И ОПОРА
Повесть

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава I.   Ветер перемен
Глава 2.   Главный пароль
Глава 3.   Королевский тигр
Глава 4.   Дружба народов
Глава 5.   Зелёное море
Глава 6.   На экскурсию к белым медведям
Глава 7.   Русский мат
Глава 8.   Прозрение
Глава 9.   Зеки        
Глава 10. Поворот судьбы
Глава11. Да будет свет
Глава 12. Кто вы, мистер Хныкин
Глава 13. Государственный подход
Глава 14. Страх жизни
Глава 15. Национальный вопрос
Глава 16. Дежавю
Глава 17. Письмо Татьяны
Глава 18. Зов крови
Глава 19. Изъяны воспитания
Глава 20. Ее университеты
Глава 21. Раздвоение личности
Глава 22. Разбор полёта  
Глава 23. Ключи от сердца
Глава 24. Фантастическая перспектива
Глава 25. Братья               
Глава 26. Вне пространства и времени
Глава 27. Огни большого города
Глава 28. Прощай, любовь
Глава 29. Неожиданный удар
Глава 30. Посттравматический синдром
Глава 31. Визит дамы
Глава 32. Независимее расследование
Глава 33. Прерванный полёт
Глава 34. Причастие               
Глава 35. Возвращение к истоку
Глава 36. Призраки над русской равниной




Бей своих - чужие бояться будут.
Русская народная поговорка

ГЛАВА I
Ветер перемен
Солнце медленно садилось между покосившимся туалетом и щербатым мусорным ящиком. Павлик уже давно заметил, что перед окончанием учебного года всегда так... Перед началом учебного года солнце садится уже за сараями, потому что день намного короче. В конце учебного года настроение радостное и жизнь кажется прекрасной. А в начале учебного года, пожалуй, наоборот.


На покосившемся, полусгнившем пороге сидел сосед Витька. Он молча цедил сигарету, а в промежутках между затяжками заводил руку с сигаретой за затылок и, выпучив глаза, напряжённо смотрел себе под ноги, Сразу было видно, что он думает о чём-то важном…


Витька недавно пришёл из армии. Он произвёл на Павлика сильное впечатление своими солдатскими сапогами, которыми как-то по-особенному громыхал по коридору, так, что вёдра звякали и кошки шмыгали вон. Правда, вскоре он сменил сапоги на ботинки, отчего, по мнению Павлика, сильно проиграл.


- Вить, а Вить, а хорошо в армии? - как-то спросил его Павлик.
- Попадёшь - узнаешь, - Буркнул Витька, отрешённо глядя в сторону.
Витька жил вдвоём с матерью. Павлик никогда не видел его отца, а только слышал, что он умер от водки. На взгляд Павлика, мать Витьки была уже старухой.


-До армии только так спал, - просвещала она соседок и показывала, прижав сложенные ладони к щеке, что он спал исключительно на боку.
-А теперь только так спить, - и, раскинув руки, запрокидывала голову.
Это означало, что теперь он спит только на спине.



Вскоре Витька-запил. Он и раньше выпивал по случаю или в праздники. Но теперь чуть не каждый день приходил пьяный, страшно матерился, а потом всю ночь сильно храпел, так что и за стенкой Павлику было беспокойно.
- Неужто в отца пошёл? - однажды попрекнула его мать.



- Ты мне отца не трожь! - заорал на неё Витька и грохнул кулаком по столу.
- Ой горе... Ой горе... - плачущим голосом жаловалась мать соседям, прикрывая рот платком.
- Мам, а чего она рот платком закрывает? - поинтересовался Павлик.
- Поживёшь - узнаешь, - ответила мама.



Павлик тоже жил вдвоём с мамой, ещё совсем не старой, на его взгляд. Мама, правда, часто болела, и ей нельзя было поднимать тяжёлое. Поэтому она возила воду из колонки зимой, поставив ведро на саночки, а летом на тележке, пока не подрос сын и не взял эту обязанность на себя.



Павлик знал, что жил в их комнате когда-то его отец. От него остался в распоряжении Павлика старый военный радиоприёмник со странным названием «УС». Павлик любил его включать, крутил настройку и иногда сквозь однообразные шумы слушал зарубежные радиостанции, вещающие на русском языке. Мама сказала ему, чтобы он никому не говорил, что слушает «Голос Америки».



- А почему? - спросил Павлик.
- Подрастёшь - узнаешь, - ответила она.
Павлик понял, что для того, чтобы разобраться в жизни, нужно подрасти, пожить, да ещё и попасть...



Однажды он встретился со своим отцом. Павлик его совершенно не помнил и, считай, увидел впервые. Как-то, придя из школы, он ещё в коридоре почувствовал, что накурено особенно крепко и что это не Витькины сигареты. В комнате за столом по-хозяйски сидел мужчина в военной форме с широкой красной полосой на мятых погонах. Павлик сразу заметил, что он выпивши, но не сильно, а так, для разговору. Он курил папиросу, гоняя её из одного угла рта в другой, и снисходительно разглядывал Павлика, словно прикидывая, можно с ним уже выпивать или рано ещё... Наконец, придя к какому-то выводу, он протянул ему руку.



-Ну, здорово, сынок, - прохрипел он.
И рука Павлика потонула в его потной длани.
-А мы тут с матерью вопрос решаем - как жить дальше будем?..
-Павлик, иди, погуляй...
И мать мягко выставила его за дверь. Павлик понял, что всё обойдётся.
Ни дедушки, ни бабушки у Павлика не было. Пришло время, и он спросил у мамы о причине их отсутствия.


- Они давно погибли, - ответила мама глухим голосом.
- На войне? - допытывался Павлик.
-На войне, - ответила она. Но ответила так, что Павлик понял, что не на войне и что эту тему лучше не трогать. Для него удивительно было и то, что не сохранилось ни одной их фотографии, да, кстати, и мама почему-то не любила фотографироваться. У своих одноклассников дома Павлик видел фото, где они были сфотографированы со своими родителями или только с мамой. Он обращал внимание на то, что на фото люди выглядят более солидно и благопристойно, нежели в реальной жизни. Павлик хотел, чтобы в их комнате тоже висела фотография, где он будет рядом с мамой. Он сказал ей об этом. Она вроде бы засомневалась, но потом сказала:
- Нет... Я плохо получаюсь на фото.



Объяснение показалось Павлику неубедительным, но настаивать он не стал.
Маму звали Татьяна Алексеевна, Она работала библиотекарем. Павлику мама казалась совершенно особенной, хотя бы потому, что никогда не повышала на него голос, не говоря уже о прочем. Ему было с чем сравнить, так как он частенько бывал свидетелем того, как по отношению к его сверстникам их родители применяли не только повышенные тона, но и более радикальные меры воздействия. Как ни странно, ему иногда даже хотелось, чтобы мама накричала на него, когда было за что. Тогда бы он был таким, как все. Но она только брала его за плечи, слегка встряхивала, глядя прямо в глаза, потом, обнимая одной рукой, обводила вокруг себя и, слегка толкнув в шею, говорила:


- Иди и подумай...
Он шёл и думал. И ему было стыдно. Он понимая, что он не такой, как все, потому что мама не такая, как все. А хорошо это или плохо?.. Павлик думал, что всё-таки хорошо, но инстнктивно чувствовал, что таится в этом положении некая опасность, а какая именно, он не знал.


Павлик много читал, пользуясь тем, что библиотека, в которой работала мама, была в его распоряжении. Но то, что он читал, совсем не соотносилось с повседневной жизнью. В литературных произведениях было много действия, много мудрых мыслей и, что называется, ярких образов. А в жизни был общий коридор, общий двор с покосившимся чёрным туалетом и щербатым мусорным ящиком да колоритные в своём роде обитатели этого двора, вечно скандалящие и вечно снующие туда-сюда со своими вонючими вёдрами. Ни тебе вселенских проблем, ни благородных устремлений, вообще ничего, кроме извечной проблемы чрезмерного употребления алкоголя.



Эта пустота с возрастом начинала беспокоить Павлика. Он и в перспективе не видел своего места не то чтобы, громко говоря, в обществе, но и в собственном дворе и в собственном классе - чувствовал себя чужим. Одноклассники давно уже начали выпивать по праздникам, а иногда и в промежутках между ними. Потом они бурно делились впечатлениями от выпивки и её последствий и планировали новую. Павлик выпивать не хотел, потому что не хотел превратиться в Витьку, а в кого он хотел превратиться, он не знал. С учёбой не очень ладилось и не очень-то хотелось. Это было слишком скучно и непонятно зачем. Правда, мама постоянно рисовала перед ним некие перспективы, но они Павлика не впечатляли, хотя он и не спорил с ней. Таким образом, всё более ясной перспективой становилась армия.



Он уже неоднократно посещал военкомат по повесткам, проходил медкомиссии, ходил по кабинетам с бумагами. Павлик рассматривал наглядную агитацию, развешанную по коридорам, где на плакатах были изображены танки, корабли, всепогодные истребители и суровые воины с автоматами на груди. Как ни странно, но эта примитивная пропаганда его впечатляла. Это была, по крайней мере, другая жизнь, а Павлик хотел перемен. И перемены пришли.


Однажды холодным, слякотным ноябрьским утром он сел в автобус вместе с пятьюдесятью призывниками. Возле автобуса галдела толпа провожающих. Все истошно кричали с таким видом, будто не успели сказать своим сыновьям чего-то самого важного, и не скажи они этого сейчас - всё пропало.
В самом центре толпы молча стояла мама, прикрыв рот плавком.
-Как Витькина мать, - подумал Павел и вдруг понял, почему женщины делают это: рот искажён гримасой плача, а так видны только глаза, полные слёз.


ГЛАВА 2
Главный пароль
На душе было муторно. В автобусе находились двое офицеров и сержант. Они обеспокоено ходили по салону и пересчитывали новобранцев. У них всё что-то не сходилось, но, наконец, сошлось, и они успокоились. Неожиданно для Павла автобус остановился на окраине города в укромном месте. По команде все вышли и построились.



- Зачем это? - спросил Павел соседа.
- Шмон, - пояснил он.
По команде новобранцы вывернули карманы. Но не все карманы выворачивались, и командиры приступили к делу. Они ходили вдоль рядов и обшаривали всех подряд. Когда офицер подошёл к Павлу, он, сам не зная почему, поднял руки вверх.



- Опусти, олух царя небесного, - процедил офицер.
Павел опустил, но потом всё равно пришлось приподнять, чтобы командиру было удобнее шарить. Офицер обнаружил у него в кармане маленький складной ножик и опустил в свой карман, буркнув, что, мол, не положено. На удивление много было конфисковано бутылок с вином и водкой. Это новобранцы припасли в дорогу, чтобы выпить не то с горя, не то с радости. Ещё больше бутылок было обнаружено в сумках и в рюкзаках. Таким образом, праздник отменялся.



Однако в первый день поездки на поезде часть новобранцев всё же напилась и, что вполне естественно, учинила драку. Вернее сказать, кого-то долго били в тамбуре, изрыгая страшные угрозы и живописуя методику изощрённых расправ, потом, вроде бы, прекратили бить, но через полчаса всё возобновилось с новой силой. Как после такой экзекуции избиваемый остался жив, для Павла было загадкой. Видимо, он выпил достаточно много, и бес - хранитель пьяных - его уберёг. Сопровождающие командиры не вмешивались. Как выяснилось позже, они мирно спали, приняв в качестве снотворного изрядную дозу зелья.



На второй день в вагоне было тихо. А на третий - все прильнули к окнам, ибо многие впервые в жизни увидели верблюдов, которых тут же переименовали, заменив букву "ю" на букву "я", и казахов. Казахские дети разных возрастов, грязные, полуголые и совершенно голые, сбегались к вагону на каждом полустанке и жестами просили бросить им чего-нибудь. Это очень забавляло новобранцев. Они бросали им всё малоценное, что попадалось под руку, и с гомерическим хохотом наблюдали, как те затевали возню из-за какой-нибудь тряпки. Наградив братьев - казахов всеми мыслимыми и немыслимыми эпитетами и вволю поупражнявшись в делании мерзких рож и непристойных жестов,к вечеру новобранцы угомонились и стали осмысливать увиденное. "Нет! Мы не такие, как они. Мы не узкоглазы и не чернозады, а о культурном уровне и говорить не стоит", - так обобщённо звучало в переводе с матерного резюме, которое сами себе вынесли новобранцы.



За всем происходящим Павел наблюдал с третьей полки плацкартного вагона. К нему никто не лез, он ни в чём не участвовал и ни на что не мог повлиять. Однако он хорошо понимал, что отстранённо пронаблюдать за происходящим вокруг все два года у него не получится.


А тем временем поезд двигался дальше на юго-восток и этой же ночью прибыл на станцию Тюратам. И когда перед строем новобранцев распахнулись металлические ворота с красными звёздами, Павел впервые услышал из уст привратных караульных главный новобранческий пароль:
-Ну, ребята, - вешайтесь...


ГЛАВА 3
Королевский тигр

Когда-нибудь все границы будут стёрты, в том числе и межгосударственные. Люди будут свободно передвигаться по планете и общаться на равных, ибо будут равны во всём, в том числе и интеллектуально. Когда будет решена эта сверхзадача, никому неизвестно. А решать её надлежит поэтапно, начиная, как водится, с малого, например, со стирания границы между городом и деревней в одном отдельно взятом государстве.


Жители большого села "Самодуровка", входящего в состав колхоза "Путь Ильича", и не знали, у истоков какой грандиозной задачи пульсирует их бытие, тем более что пока граница была труднопроходима, особенно в распутицу.


В тот год хлеба полегли от дождей, и с ними была морока. Знатный комбайнёр Глеб Зюкин намаялся за день, хлебнул с устатку и решил ещё поработать, тем более что дождь вроде прекратился. И как его угораздило?!.. Попал в механизм. И не так, чтобы рукой или ногой, а весь сразу - затянуло... Когда прорвавшаяся, наконец, через непролазную границу скорая помощь увезла-таки сильно помятого Глеба в районную больницу, дед Максим, по кличке Сыч, трезво оценил происшедшее.


-Только самогонка его и спасла! - задыхаясь от возбуждения, кричал он, тыча палкой в неподвижные ремни, шкивы и шестерни. - Только она! Был бы чверёзый, его б на куски порвало, а так, только заклинил и всё! Куды без её? А с ей и жалезо об нас ломается!...


До войны Глебка не пил. В семье этого в заводе не было, только по праздникам позволяли. На фронт попал восемнадцатилетним. Холод, голод, смертельная усталость: без водки не вынести. Она и силу давала, и грела, и помогала забыться. Начальство тоже это понимало. Кухня, бывало, вечно где-то затеряется, отстанет, а водочку завсегда подвезут, разольют, похвалят как ценность великую... А закусить нечем. Так на всю жизнь и привык - без закуски. Но тут она Глеба
подвела - толкнула-таки в механизм. Правда, не выдержал механизм - заклинился.


И не такие "механизмы" клинил русский человек почти голыми руками вкупе с водкой! И не это ли подспудно имели в виду военные пропагандисты, когда писали, что о волю советского солдата крошится крупповская сталь?! Ибо там, где как заклинание звучал призыв беречь патроны, щедро можно было расходовать только человеческую волю, помноженную на фронтовые сто грамм.


Старший сын Глеба Василий с малых лет, как и большинство его сверстников, очень интересовался войной. С пацанами играли только в войну. Убивали и ранили друг друга по десять раз на дню. Все фильмы о войне смотрели с огромным интересом. Ребятне так хотелось поучаствовать в этом важном деле, но не довелось.


Васька сначала часто, а с возрастом всё реже просил отца рассказать про войну. Реже потому, что отец этого не любил и обычно отделывался, нарисовав расплывчатую перспективу фразой: "Хлебнёшь ещё". Васька не раз пытался подслушать, что говорит отец о войне, общаясь с другими мужиками.


Однажды он шёл к отцу в поле, где тот перекуривал с двумя своими помощниками, сидя неподалёку от комбайна. По обрывкам Фраз, доносимых порывами ветра, Васька понял, что разговор идёт о войне. Он решил зайти так, чтобы ветер от сидящих тянул в его сторону, дабы лучше расслышать, о чём именно идёт речь.


- Слышь, Иваныч, а ты, я слыхал, Жукова видел, - сказал один из собеседников Глеба, требуя подтверждения.
- Видал один раз, издали. Приезжая он на наш участок, всё прорыв готовили... Лучше б не приезжал...
- А почему лучше б не приезжал? - потребовал уточнения собеседник.
Глеб покосился на стоящего шагах в десяти сына. Васька сделал вид, что обнаружил что-то интересное под ногами и увлечённо ковырял палкой землю.
-Слышь, Иваныч, - не дождавшись ответа, встрял другой. - А правду говорят, что Жуков самолично дезертиров расстреливал?


Васька в это время переместился шага на три ближе, всё так же увлечённо орудуя палкой, и у Глеба уже не было сомнений в том, что он слышит их разговор. Не хотел Глеб, чтобы сынишка по глупости болтанул чего не положено, там, где не надо. Ведь не понимает ещё, что можно говорить, а что нет.
-Хватит болтать, пошли работать, - решительно сказал он и направился к комбайну.


Сейчас он шёл к нему е пустыми руками. Но когда требовалось, брал в руки кувалду или здоровенный гаечный ключ и со своею излюбленной присказкой: «Да!.. это тебе не «Королевский тигр»;/1/ начинал орудовать этими солидными инструментами так решительно и сноровисто, что «некоролевский тигр» в скорости бывал укрощен.


С "Королевским тигром" Глеб познакомился на территории Венгрии, куда командир отделения сержант Зюкин пришёл вместе с наступающей красной армией. Но "тигра" взяли не в бою. Бойцы обнаружили грозную машину мирно стоящей во дворе уютного сельского домика. «Тигр» стоял с открытыми люками, и ни в нём, ни в доме не было никого.


Наверное, он ждал своего экипажа, но, к счастью, не дождался. Наши бойцы, пользуясь случаем, подробно ознакомились с чудом немецкой техники. Облазили танк вдоль и поперёк. Обнаружили и кое-какие личные вещи немецких танкистов. Хотели уж завести машину да лихо прокатиться по ихнему селу, но тут набежали синие фуражки и разогнали всех от секретного трофея.


Это была одна из немногочисленных военных историй, что обнародовал Глеб.
-А что, бать, хорошие танки были у немцев? - спросил его как-то Васька.
-Хорошие, даже очень хорошие, но и горят они хорошо.
-А какие танки лучше, наши или немецкие?
Глеб задумался.
- Вот, говорят, Т-34 был лучшим танком во время войны.
-Т-34 - хороший танк, - уверенно подтвердил Глеб. - А вот немец на нашем танке воевать не смог бы.
- А мы на немецких?
- Мы?.. Смогли бы... А почему нет? На американских-то воевали и ничего... Только выкинут наши ребята из них всё лишнее и вперёд...
- А что лишнее?
- Ну, излишества там разные - комфорт ихний...
- А зачем?
Глеб задумался, щуря глаза.
-Да чтоб жизнь мёдом не казалась... Чтобы помирать было легше.


Глеба не раз уже приглашали в школу по случаю Дня победы, рассказать детям о войне. Приходил он и в класс, где учился его старший сын.
Вообще-то Глеб говорить умел. Он не смущался перед аудиторией, не хрипел, не кашлял, не утирал беспрестанно нос от волнения, а говорил спокойно и размеренно, как репродуктор на стенке.


Когда он вошёл в класс, исполненный гордости Васька встал вместе со всеми, приветствуя фронтовика.
-Двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года враг напал на нашу землю, - начал своё повествование Глеб, и всем сразу стало скучно.
Василий заёрзал на своей задней парте. Ему хотелось крикнуть:
-Да брось, батя, повторять то, что мы слышали уже сто раз! Что ты рассказываешь нам про битву за Москву, когда ты в это время и не призывался ещё вовсе? Зачем про Сталинград, где тебя и близко не было?  Расскажи лучше, как ты косил из пулемёта несметные вражеские цепи, защищая безымянную высоту под Курском, а когда кончились патроны, рвал фашистов гранатами! Расскажи, как поднимал на штык сразу двух визжащих немцев и кидал их за себя, как показывают в кино. Ты никогда не рассказывал мне об этом, но я верю - так было! Расскажи при всех, чтобы знали!.. Расскажи про «Королевский тигр», наконец!..


-...И так дошли до Берлина, - закончил Глеб озвучивать очередное переиздание «краткого курса» истории Великой Отечественно войны. Он хорошо понимал, что в этом деле главное не сказать чего-нибудь лишнего, а жизнь научила тому, что лишней всегда оказывалась правда.
А о чём бы рассказал Глеб, сбрось он с себя хоть на час иго самоцензуры?


Ну, например, о том, что есть досыта стали только тогда, когда пересекли границу СССР. Или о том, как с нанизанными на проволоку румынскими орденами из ихнего низкопробного золота зашли в одном трансильванском городишке в ресторан и с гонором победителей швырнули эту снизку на стойку, наказав хозяину поить их, пока не упадут, что и было им с готовностью исполнено. Или о том, как в Австрии, опять же в ресторане, уже после объявления о победе подрались с англичанами, которые стали их здорово теснить. Как тогда позвали на помощь братьев - танкистов и как те подкатили на танке, выбили стволом окно в зале и шарахнули холостым навылет в противоположное окно, правда, пострадали при этом и те и другие. Самого Глеба здорово контузило, но, как он считал, выпитое помогло ему не оглохнуть вовсе. А потом в двадцать четыре часа их часть передислоцировали куда подальше от цивилизации, насколько это вообще возможно в тесной Европе.


В память о последнем событии осталась у Глеба лютая ненависть к англичанам.
- Англичан ненавижу, хуже, чем немцев, - время от времени повторял он.
Но Васька не понимал, к чему это и отчего это...


После несчастного случая в поле Глеб выжил, но остался глубоким инвалидом. Из-за множественных переломов и травмы позвоночника ноги отнялись вовсе, руки кое-как и с речью проблема: трудно стало говорить. В основном знаками и мычанием имел он к окружающим только одну просьбу - налейте. Пил до потери сознания, а когда приходил в себя, расстраивался неимоверно. Он хотел упиться до смерти, а смерть всё не приходила. Жена Глеба Мария, мать двоих его сыновей, сама попивала с горя всё сильнее и сильнее. Вместе пропивали инвалидность Глеба. К тому времени, когда старшего, Ваську, забирали в армию, отец инвалидствовал уже третий год. Мать спилась и опустилась окончательно, а младший брат ушёл жить к тётке в другое село за семьдесят километров. Прощаясь с родителями, Васька видел, что ни отец, ни мать уже толком не понимают, что вокруг них происходит. Переступив порог родного дома, он твёрдо решил, что сюда не вернётся. Да и мало кто из отслуживших возвращался в родное село. Армия давала путёвку в жизнь.
/1/ «Королевский Тигр» - редкая модель немецкого танка «Тигр».


ГЛАВА 4
Дружба народов
Поначалу Зюкину не везло. Откарантинившись/2/ и приняв присягу в самом Ленинске/3/ он, в числе прочих, был  откомандирован на дальнюю точку, где рыл бесконечные траншеи и котлованы. Кормили плохо. Бани не было вовсе, донимали вши.


Василий приуныл. Особенно его удручала перспектива зазимовать в этой глухой степи, а рассказов об этом удовольствии он уже наслушался. Старшим в казарме, а, по сути, в большой землянке, был сержант срочной службы - молдаванин, исполняющий в роте обязанности старшины.


Приблизительно раз в неделю свою роту навещали командир роты - капитан и замполит - лейтенант. После доклада старшины, они по одному вызывали в канцелярию провинившихся в чём-либо солдат и избивали их в степени, зависящей от тяжести содеянного.


После этого рота строилась и подвергалась словесному воспитанию, а потом офицеры уезжали. Избитым разрешалось отлёживаться до трёх суток, но старшина, по своему усмотрению, мог и раньше поднять их на работу.


Однажды чуть не досталось и Зюкину. Но когда его вызвали в канцелярию, у него хватило ума на предварительный вопрос капитана, откуда, мол, призывался, ответить - из Тулы. Незадолго до этого Зюкин случайно узнал, что капитан - туляк. А поскольку в армии земляков бить не положено, он отделался пятью нарядами вне очереди.


Трудно было упахать сельского парня Ваську Зюкина, но и он ходил с кровавыми мозолями и спал на ходу. Он рискнул испросить снисхождения у старшины, за пререкания с которым и пострадал. Но старшина издевательски объяснил ему, что поскольку он, Зюкин, дал присягу, где клялся не щадить аж самой жизни, то для снисхождения нет оснований, а усталость - это всего лишь тяготы и лишения службы, что, по сравнению с самой жизнью, сущая мелочь…


Зюкин решил, что если уж не проломит этому псу башку лопатой, то на салагах, придёт время, отыграется с лихвой, а пока что салабоном был он сам. В своих салабонских грёзах он рисовал себе картины лютой расправы над молдаванами, которых он безошибочно выявлял, медленно вышагивая вдоль строя, ставил на колени и раскраивал им черепа.


Кроме старшины - молдаванина, в роте ещё были башкиры, армяне и азербайджанцы. В национальном вопросе Зюкин был не силён. Всех кавказцев он делил на «кацо» и и "ар". Если грузин – то кацо. Все остальные, по его разумению, относились к арам. Однажды он безо всякой задней мысли окликнул азера, назвав его арой. Тот страшно возмутился, кричал на Ваську по-своему, вертел пальцем у виска и в конце заключил по - русски:
- Я не ара!...


Зюкин понял, что в национальном вопросе не всё так просто и, на всякий случай, невзлюбил и азеров с армянами, да заодно и всех кавказцев. Тем более что для Васьки они все были на одно лицо. Поди там разберись: чернозадые - и точка.


Однако нельзя было не отдать должного хоть тем же азерам за их готовность горой встать на защиту своего земляка, кто бы его ни обидел. Бойцы они некудышние - драться не умеют, но набегут всем скопом, раскричатся по-своему, размахивая табуретками... Глядишь, и отпадёт охота у кого бы то ни было соваться к ним. И вот уже опять сидят они в углу и под обшарпанный баян поют свою монотонную вечернюю песню.


А ещё заметил Зюкин, что и командиры избегали применять жёсткие меры по отношению к азербайджанцам, как, впрочем, и к армянам. Башкиры, может быть, не навлекали на себя гнев из-за своей природной покорности, а может быть, у командиров имелось какое-то негласное указание на этот счёт от более высокого начальства... Короче говоря, на деле получалось так, что русские отцы - командиры лупили почти исключительно русских солдат, насчёт которых, видимо, никаких указаний не было. Ещё и за это невзлюбил Зюкин всех чёрных и узкоглазых и поклялся сам себе им это припомнить.

/2/ Карантин - двухнедельный период перед принятием присяги, в тече¬нии которого молодые воины интенсивно изучают уставы и подвергаются особенно жёсткому прессингу, целью которого является полное подавление воли к выражению какого-либо недовольства или протеста против условий несения службы.
/3/ Город Ленинск и станция Тюратам территориально один населённый пункт.


ГЛАВА 5
Зелёное море
Павел рыл землю вод отдалённый грохот уходящих в космос ракет. Он изо дня в день копал траншеи на окраине Ленинска. Потом его взвод перебросили на рытьё ям под железобетонные опоры для высоковольтной линии, это было несколько "комфортнее", поскольку, углубившись в мёрзлую землю хотя бы на метр, уже можно было прятаться от холодного ветра. Потом работали в огромном ангаре неизвестного для Павла назначения. Там было, по крайней мере, теплее, чем на улице, и не было ветра, а только сквозняки. Павел сильно уставал. И хотя кормёжка была неплохая, от усталости он почти не мог есть. Постоянно болела голова. Он пожаловался на головную боль в санчасти врачу - лейтенанту. Тот сказал ему, что, видимо, от недосыпания у него поднялось давление. Померил давление, действительно, поднялось, но, по мнению лекаря, незначительно.


- Выспишься, всё придёт в норму, - сказал он Павлу и кивнул на дверь.
А с "выспаться" была проблема. Суточные наряды, вроде бы и очередные, сыпались один за другим: на молодых ездили все кому не лень, Павел теперь спая при малейшей возможности. Он мог минут на пять прикорнуть прямо в яме, скорчившись в углу. Мог отрубиться на скамейке в курилке, привалившись к столбу, пока остальные цедили сигареты. А уж когда попадал в тепло, тут уж сон валил его, подобно обмороку, - поди растолкай. Из-за эдакого дискомфорта
действительность воспринималась тупо. Было ощущение, что всё текущее происходит вовсе не с ним.


Так прошла первая зима. Весной, по мере потепления, стало полегче. А в конце мая Павла вместе со взводом откомандировали на очень дальнюю точку, аж в Оренбургскую область, как говорили, в район посёлка "Светлый".


Сначала поездом, потом на грузовике "Урал" их долго везли по степи, и, наконец, в свете фар мелькнуло некое строение, которое Павел сначала принял за заброшенный коровник. Но это оказалась казарма, а вернее, большая землянка с низенькими, длинными окошками под самой крышей, а крыша почти касалась земли. Электричества в казарме пока что не было, при свете фонариков их кое-как разместили и дали команду отдыхать. Павел с удовольствием растянулся на койке. Мыши в великом множестве бегали по помещению, как будто играли в салки, гоняясь друг за другом.


- Чувствуют себя как дома, - подумал Павел и провалился в сон.
Утром не было команды "подьём", и вообще всё было тихо и спокойно. Павел понял, что можно спать дальше. Он не пошел ни на завтрак, ни на обед. Он решил отоспаться за весь свой недосып: кто знает, когда ещё представится такая возможность, однако на ужин решил сходить. Когда он встал, то обнаружил, что кто-то из ребят принёс ему две пайки за завтрак и за обед. Пайка - это кусок хлеба и два кусочка сахара. Пайки лежали на тумбочке, и Павел удивился тому, что их не уничтожили мыши. Днём их не было ни видно, ни слышно. Но на ужин есть-то особенно было нечего. Он попил чаю и снова завалился спать, прикончив, конечно и две оставшиеся пайки. Павел обратил внимание на то, что хлеб на точке был необычный. Буханка была вдвое меньше стандартной, но по весу тянула на обычную. На срезе хлеб был серого цвета, какой-то влажный и характерного запаха не имел. Так, думая о хлебе насущном, он снова погрузился в сон.


Павел отсыпался уже трое суток, а не четвёртые ощутил острое чувство голода. Завтрак он всё-таки проспал, а ближе к обеду поднялся и вышел из казармы. Он уже отвык от такого острого восприятия окружающего мира... Так воспринимает действительность человек, не замученный недосыпом и тяжёлой физической работой.


На обед давали какую-то баланду и пайку. Вместо чая был просто кипяток. Павел спросил у тех, кто прибыл сюда раньше него, всегда ли тут так скудно с едой, и получил ответ, что скоро пригонят молодое пополнение, вот тогда и шамовку подвезут. А напоследок сообщили, что с завтрашнего дня и хлеба пока не будет, а будут выдавать сухари. И действительно, на следующее утро к завтраку всем выдали по небольшой пачке сухарей в блёклой бумажной упаковке. Какого же было удивление Павла, когда он прочитал на пачке информацию о годе выпуска этого продукта. Соответствующая надпись гласила, что сухари были произведены в тысяча девятьсот сорок третьем году. Срок годности указан не был. Таким образом, сухарям было без малого тридцать лет. Но они оказались на удивление съедобными и были произведены из хлеба явно лучшего качества, чем тот, что выдавался в последнее время.


Постоянное чувство голода нечем было заглушить. Благо, что спать-то никто не мешал. И Павел пользовался этим в полной мере, тем более, когда спишь, не хочется, есть и время летит быстрее.


Точка, на которую попал Павел, как и множество других, подобных ей, состояла из сборно-щитовой казармы, на две трети врытой в землю, такого же типа столовой, продовольственного склада, уже полностью подземного, туалета и нескольких сараев, предназначенных для хранения
пока непонятно чего. Все эти строения были сколочены настолько грубо, что создавалось впечатление, будто строители соревновались друг с другом на предмет того, кто сделает топорнее. Мягко говоря, точка имела вид неприглядный, а говоря точнее - отвратительный. Это был некий гнойник на теле первозданной изумрудно-зелёной оренбургской степи, по которой свежий июньский ветер гнал нескончаемые волны, колыхая почти метровую траву. Очередная волна докатывалась до "точки" и с характерным шумом разбивалась о безобразные строения, как бы желая снести их с лица земли. Степь протестовала против вторжения инородных объектов, и протест этот слышался в шуме зелёного моря.


Люди тоже хотели протестовать, например, против скудного питания, против отсутствия бани, против вшей, но они приняли присягу, которая запретила им это. Присяга обязала их стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы, а под эти определения при желании можно подвести всё, что угодно, тем более, что обещали не щадить аж самой жизни. К тому же, от их протеста толку было бы не более чем от шума зеленого моря.



ГЛАВА 6
На экскурсию к белым медведям
Семидневный отдых Павла закончился, когда в один прекрасный ещё не жаркий июньский день пригнали - таки молодое пополнение. Это были тридцать человек азербайджанцев. Вид у них был весьма удручённый. Без преувеличения можно сказать, что основная масса пребывала в состоянии глубокого стресса. Кто-то из старожилов точки традиционно посоветовал им вешаться, на что последовала вялая реакция. Азербайджанцы высказались в том смысле, что за время своих пока ещё недолгих мытарств они к  подобному совету уже привыкли. Они уже откарантинились в Светлом, приняли присягу, и на точку их привезли, дабы теперь они сполна отработали честь принадлежности к великой державе...


Однако на судьбе этого призыва стоит остановиться подробнее. Дело в том, что почти все эти бедолаги были призваны в армию вопреки действующим законам и порядкам. Например, среди них было немало отцов семейств, имеющих двух и более малолетних детей. А в основном это были новобранцы, не годные для перенесения тягот и лишений воинской службы по состоянию здоровья. Выли среди них и явно больные люди. Новобранец с говорящей фамилией - Худиев был носителем редкого, но тяжкого недуга под названием "синдром преждевременного старения". В свои двадцать два года он выглядел тщедушным семидесятилетним стариком, едва передвигающим ноги. Был новобранец с ярко выраженным последствием перелома позвоночника в виде изрядного горба в области поясницы, направленного несколько в сторону. Естественно, он имел кличку Квазимода. У других болезни были не столь явные, но вполне конкретные.


Как рассказывали сами азербайджанцы, их заманили в армию обманом. По месту жительства им было объявлено представителями райвоенкоматов, что для получения окончательной печати, свидетельствующей об их непригодности по той или иной причине к воинской службе, им необходимо явиться в районный сборный пункт, где им опять же разъяснили, что для получения совсем уже окончательной печати или подписи им надо доехать всей группой до воинской части, в которой они должны были бы служить, не имей они законных оснований для того, чтобы этого не делать. Прокатитесь, мол, ребята, за государственный счёт в плацкартном вагоне за тысячу километров, увидите новые места, а затем вас этим же поездом привезут домой, и вы получите "белые билеты". Для большинства молодых азербайджанцев из глухих горных сёл это было настоящим бесплатным приключением, и они согласились. Ещё в дороге более старшие по возрасту начали подозревать неладное, но не решались говорить об этом вслух, видя, с каким энтузиазмом едет на бесплатную экскурсию основная масса их восемнадцатилетних земляков, кстати, почти или совсем не говорящих по-русски.


Обман раскрылся в Светлом, когда всех стали переодевать в военную форму. У некоторых случилась истерика. Старшие по возрасту, отцы семейств, предложили всем вместе идти к самому высокому в этих местах начальству и искать правду. Они ещё не понимали, что попали в систему, где правда отыскивается только в сказках. Толпа азербайджанцев с Квазимодой во главе, отчаянно голося и жестикулируя, двинулась к управлению. Это управление руководило работой нескольких воинских частей, дислоцированных в этом районе. Самый главный командир, полковник инженерных войск, встретил их спокойно, стоя на крыльце. С доброй отеческой улыбкой на лице он произнёс короткую, но содержательную речь, в которой призвал азербайджанцев отслужить, как положено, а то, мол, девчата любить не будут. После использования этого, с его точки зрения, убойного аргумента он отдал распоряжение подоспевшим офицерам и сержантам построить новобранцев и продолжить процедуру обработки вновьприбывших. Азербайджанцы неохотно подчинились, в основном потому, что почти ничего не поняли из речи большого начальника. А из-за трудностей перевода, осуществляемого их же наиболее грамотными земляками, они, возможно, решили, что их возвращение домой просто несколько откладывается. Так или иначе, но их стали кое-как карантинить.


Следующим этапом их борьбы был организованный отказ принимать присягу. Кто-то подсказал им, что если воин не принял присягу, его по закону нельзя репрессировать за отказ от несения службы. В принципе, такой закон действительно существовал. Но азербайджанцы ещё не понимали, что уже находятся в системе, где законы действуют только в том случае, если это выгодно начальству. В конце концов, под присягу подвели всех, включая Квазимоду и двадцатидвухлетнего "старичка". Но азербайджанца полностью не успокаивались. Они продолжали бузить по мелочам. В их среде зрела идея: писать коллективное письмо министру обороны и тому подобнее. Начальство смотрело на это спокойно, поскольку как мера борьбы с разрешением подобных ситуаций применялся испытанный временем способ -  раскидать землячество небольшими группами по точкам. Одна из таких групп и прибыла на точку, где служил наш герой Павел Рогачев.

ГЛАВА 7.
Русский мат
Национальным меньшинствам в армии запрещено, в том числе и в обиходе, использовать родной язык. Все обязаны говорить только по-русски, даже те, кто вовсе не знает русского языка. Официально считается, что русский язык знают все граждане СССР, а кто прикидывается, что не знает, тот, таким образом, пытается уклониться от службы. Таких положено наказывать. И, тем не менее, казарма наполнилась азербайджанской речью. И на это грубое нарушение командиры смотрели сквозь пальцы. Во-первых, они понимали, что большинство действительно не знает русского языка. Во-вторых, наказать всех сразу невозможно. А в-третьих, как ещё можно наказать детей солнечного Азербайджана, когда и так их загнали к "белым медведям"./4/


Но для того, чтобы копать землю, большого словарного запаса не требуется. А первые слова, при помощи которых им ставилась задача на день, был русский мат. Им-то они, в первую очередь, и начинали успешно овладевать, используя его и к месту, и не к месту.


Впрочем, русский мат в армии всегда к месту: с ним и работа спорится, а на войне атака ладится. В интерпретации военных пропагандистов это звучало как "За родину! За Сталина!" Прошло время, изменилось отношение к Сталину, и, с лёгкой руки всё тех же пропагандистов, Сталин из этого клише выпал. Но из мата слова не выкинешь. Всё гармонично сплетено и логически связано. Можно сократить выражение, можно смикшировать посыл... Слово можно не произнести, но невозможно не иметь его в виду.


И если случилось, что в душу молодого человека, пусть и помимо его воли, заполз-таки мат, изгнать его оттуда почти невозможно. Это приговор на всю оставшуюся жизнь.

ГЛАВА 8.  Презрение.
Лафа для ранее прибывших на точку прошла. Теперь в роте царила обычная армейская суета. Сержанты - срочники, исполняющие обязанности командиров взводов, орали с утра до ночи, пытаясь наладить необходимый уровень дисциплины. Азербайджанцев, как и остальных, стали выводить на работу. Возобновились трудовые будни и для Павла. Он снова копал траншею, радуясь тому, что работает один на некотором отдалении ото всех остальных: можно подумать о чём-то своём и, между делом, полюбоваться зелёным морем.


За работой личного состава наблюдал старший лейтенант. Он не относился к ротному начальству, а был прикомандирован специально для того, чтобы контролировать производство работ, по-видимому, срочных, так как он энергично подгонял работающих и всё твердил о том, что надо управиться в срок. Краем глаза Павел заметил, что старлей направляется к нему.


- Ну, что, Рогачев? Бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит, - весело начал он.
Павел сразу заметил, что старлей выпивши, но не сильно, а так, для разговору. Офицер присел на кочку и закурил.


- Ты, Рогачёв, так широко не копай, на ширину штыка и хватит, а то ты как могилу роешь мировому империализму.
Он посидел с минуту молча, наблюдая за работой солдата.
- Послушай, Рогачев, - оглянувшись по сторонам и понизив голос, вдруг снова заговорил он. - Ты что, из староверов что ли будешь?

Павел удивлённо взглянул на командира.
- Почему Вы так решили, товарищ старший лейтенант? - ошарашено спросил он.
- Ну, как почему?.. Я ведь сам с неделю за тобой наблюдаю, да и другие заметили - матом не ругаешься, не куришь... А как насчёт того, чтобы выпить?
Старлей весело прищурился.
- Нет. Я не пью, - почему-то неуверенно ответил Павел.
- Не пью… - со скепсисом повторил старлей. - Ты знаешь, что, Рогачёв? Ты так никому не говори. Вот когда доживёшь лет до сорока, тогда ещё можешь сказать... Не пьёт он, - ворчливым тоном продолжал старлей. - Не пьёт, Рогачев, только столб и то, если ему не подносят, - назидательно сказал он. - Как же ты жить собираешься, не выпивая? Не говори так, Рогачев, не говори...


И старлей, бросив окурок, встал и, сокрушенно покачивая головой в адрес чужой неразумности, направился к азербайджанцам, откуда слышался бодрый русский матерок с забавным кавказским акцентом.


А Павел застыл, поражённый внезапной догадкой. Он только сейчас сопоставил все неясные детали истории своей семьи, и догадался теперь, на какой войне погибли родители его мамы. Он понял, почему она никогда не давала ему играть аляповатым латунным распятием и таким же складнем, сколько он в детстве ни просил. Он понял, почему его мама не такая, как все, и ему было обидно, что узнал он обо всем этом не от неё, а с подачи старлея, уверенного в том, что не пьёт только столб и то при особых обстоятельствах.


- Почему она не рассказала мне обо всем хотя бы перед самой армией? Неужели она не понимала, как это важно для меня, особенно в трудный период жизни? Ведь не знать историю своей семьи - это всё равно, что не знать самого себя - не иметь стержня в душе. А без стержня она может согнуться куда угодно.


Недавно Павел начал курить. Но об этом ещё никто не знал, так как он курил украдкой. Ещё в Ленинске в солдатской лавке он купил пачку "Памира" и постепенно приобщался. Все в его взводе курили и были уже опытными курильщиками. Надо было видеть, как ловко извлекали они сигарету из пачки, как вешали её на губу, как небрежно прикуривали и как, выпустив из лёгких первую затяжку, снисходительно зыркали на Павла. Он, некурящий, был им явно не ровня - зелёный ещё...


Павел хотел потихоньку овладеть этой наукой, а потом уже влиться в ряды приобщенных, избежав насмешек. Теперь эта проблема показалась ему совершенно нелепой. Он достал из кармана полупустую пачку " Памира" и решительно выбросил её. Пачка упала на примятую траву, но была на этом фоне явно не к месту. Павел взял лопату, копнул пару раз вблизи траншеи, положил в ямку сигареты и тщательно присыпал землёй.
-Как похоронил, - подумал он.
Павел не отдавал себе отчёта в том, что вместе с пачкой Памира он похоронил своё ещё не совсем осознанное стремление стать таким, как все.

/3/ Загнать к белым медведям на армейском жаргоне означает не обяза¬тельно отправить за полярный круг,   но направить в места с наиболее трудными условиями несения службы.


ГЛАВА 9
Зеки
Отношения Зюкина со старшиной - молдаванином были испорчены, видимо, надолго. Старшина решил до конца обломать Василия, в поведении кторго он по-прежнему видел признаки скрытого протеста. Он, имел для этого поистине необозримые возможности. Старшина всё время цеплялся к нему и давал по одному наряду вне очереди. Зюкин понимал, что он его, в конце концов, додолбит, но ругал себя только за то, что обратился к нему в своё время за снисхождением - унизился перед этим молдаванским псом, показал слабину. А слабых всегда долбят. И заступиться за него было не кому. У славян не так, как у кавказцев, - каждый сам за себя. Его могло выручить только какое-нибудь относительно важное событие, которое отвлечет от него внимание ненавистного старшины. И событие это произошло.


Уже нескольку дней ходили слухи, что вот-вот должны пригнать на точку молодое пополнение. Но почему-то при этом говорили, что пригонят зеков... Каких зеков? Почему зеков? - Никто не знал.


Это случилось тёмной ноябрьской ночью. По окнам казармы полосонул свет фар, послышались шум подъезжающего грузовика и голоса, отдающие команды. В роту завели тридцать человек молодого пополнения, которые при свете дежурного освещения стали располагаться на удивление спокойно и как-то по-хозяйски. Василий слышал всё это, пребывая в полусне. Просыпаться совершенно ему было лень. Вдруг он почуял запах табачного дыма и услышал голос, видимо, нового сержанта, прибывшего с молодыми. Сержант решительным тоном потребовал прекратить курение в казарме.


- Да ладно, глохни, баклан, - послышалось ему в ответ, и сержант, действительно, заглох.
Мельтешил по казарме и молдаванин. Васька слышал характерный звон его неуставных подков. Но, в отличие от прежнего, звенели они как-то невесело, а голоса он так и не подал. Для вновьприбывших прозвучала команда "отбой", и Василий тоже решил спать дальше - завтра во всём разберётся. Однако он уже понял, что теперь молдаванину будет не до него.


Утром по команде "подъём" зеки не поднялись и на завтрак не пошли. Два молоденьких, ретивых, только что из учебки сержанта пытались их поднять и построить, но их по-хорошему, по-доброму попросили подойти к самому авторитетному зеку, по кличке Кардамон. Он имел с ними короткую тихую беседу, в заключение которой демонстративно громогласно послал их на три буквы. Сержанты ушли в каптёрку. Зеки позавтракали прямо в казарме пайками и чаем, который им услужливо принесли те, кого они об этом вежливо попросили. Предварительно они заняли самый уютный, по их мнению, угол, разогнав оттуда прежних постояльцев.


Но каким образом эти судимые по уголовным статьям и отбывшие частично или полностью свой срок молодые люди оказались одетыми в военную форму и воцарились в казарме, с первых минут своего пребывания навязав всем остальным свой закон и порядок? Здесь необходимо обратиться к истории вопроса.


До определенного времени, в мирных условиях, как известно, судимых в армию не призывали. Но военное ведомство всегда маниакально стремилось любой ценой увеличить призывной контингент, дармовая рабочая сила всегда потребна, а взять её было уже негде. Из года в год понижались требования к состоянию здоровья призывников, и когда этот резерв был исчерпан, взоры военачальников снова обратились к зоне. Может быть, их вдохновлял чрезвычайно успешный опыт использования штрафников во время войны? Может быть, они наивно полагали, что досрочно освобожденные в связи с призывом в армию в знак благодарности к Родине будут пахать за троих?.. Но вряд ли наивность относится к числу характерных качеств военачальников с большими звездами на погонах. Скорее всего, они рассчитывали просто на то, что количество /солдат/ в конце концов авось как-нибудь перейдёт-таки в качество /увеличение объёма выполняемых работ/. А то, что армейские казармы по царящей в них атмосфере всё больше напоминали тюремный барак, военачальников не очень волновало. Однако эта практика себя не оправдала, так как по истечении какого-то времени судимых снова перестали призывать.


А пока казармы наполнялись людьми, отбывшими срок или часть срока за преступления против личности с нанесением тяжких и менее тяжких телесных повреждений, за злостное хулиганство, за изнасилование, за квартирные кражи и тому подобное. По мнению военачальников, такой контингент для армейских условий опасности не представлял: боевые, мол, ребята, во время войны были в первых рядах - вину свою искупали. Может, и сейчас искупят ударным трудом на благо Родины. Были среди этих новобранцев и такие, кто сел ещё в возрасте четырнадцати лет «на малолетку». Потом плавно перетёк во взрослую зону, а уж потом в армию, которую воспринимал как очередную зону, кстати, с почти таким же внутренним распорядком.


Здесь надо заметить, что, называя вещи своими именами, армия есть институт, где управление личным составом осуществляется при помощи откровенного террора. Молодого солдата пытаются обложить страхом со всех сторон, добиться того, чтобы он панически искал несуществующий пятый угол. Солдат обязан всё и всем и не имеет никаких прав. Зашуганный /4/ таким образом до предела, он готов выполнить любой, даже самый нелепый приказ или любую, казалось бы непосильную работу. В результате за первые три - четыре месяца службы молодой воин, как правило, выполняет объём работ, какого потом не выполнит и за оставшиеся двадцать месяцев службы. Это происходит потому, что со временем страх притупляется, и производительность рабского труда соответственно резко падает.


Всё это касается молодых людей, выдернутых армией из более или менее нормальных жизненных условий: откровенный террор им в диковинку, зашугать их легко. А вот чем можно запугать молодого человека, которому, к тому же, порой, далеко за двадцать, прошедшего зону с
её изуверским террором, с её воровскими университетами?... Очевидно, что ничем.


Сначала Зюкин удивился тому, что в роту не торопится грозное начальство в лице капитана и лейтенанта. Но прошел слух, что зеков привезли именно они, но что в дороге имел место какой-то инцидент, что они скрутили кого-то одного и на этой же машине уехали с ним назад в Светлый.


Уже к концу первого дня зеки установили контроль над продовольственным складом. Они велели по-доброму, по-хорошему носить им тушёнку прямо в казарму, что и было точно исполнено теми, кого они попросили. Молоденькие и ещё утром ретивые сержанты, посоветовавшись друг с другом, решили, что уж лучше расстаться с лычками, чем с жизнью или, по крайней мере, со здоровьем. Они сняли с себя свои обязанности, выполнять которые при всём желании всё равно не смогли бы, были изгнаны старшиной молдаванином из каптёрки и теперь, ожидая разжалования, неприкаянно сидели в казарме на табуретах и обречённо наблюдали за тем, как свершается в роте маленькая ноябрьская революция. Наверное, с таким же чувством наблюдали добропорядочные питерские буржуа в семнадцатом году из окон своих пока ещё уютных квартир, как бесчинствует на улицах пьяная революционная матросня.


Молдаванин не выходил из каптёрки - чем показать слабину, лучше уж не показываться вовсе. Зеки были пока трезвы, но разговоры о том, что надо бы отметить прибытие, уже начались. Уже, непонятно откуда, появилась гражданская одежда. Уже, непонятно куда, искали кого-то послать за спиртным - революция развивалась.


Ночь прошла спокойно. А утром к казарме подъехала машина с ротным начальством. Судя по тому, как они решительно хлопали дверцами и громко переговаривались между собой на подходе к двери, подбадривая тем самым друг друга и самих себя, настрой у них был серьёзный.
Старшина выскочил им навстречу и тут же получил приказ строить роту. Рота была построена, включая зеков. Началась проверка. И всё-таки всё было не так, как всегда. Слушая перекличку, капитан чаще, чем обычно, устремляя взгляд в пол, не раскачивался на каблуках и вообще, был мрачен. С лейтенантом произошли более заметные перемены. Раньше он входил в казарму и зимой и летом, похлёстывая себя по ладони чёрными кожаными перчатками, которые он всегда надевал при экзекуции. Теперь перчаток не было видно, глаза из-под козырька по-орлиному не сверкали и вообще, он как бы и ростом стал пониже, и в плечах пожиже. Некоторые зеки были явно старше него и комплекцию имели более солидную. По-видимому, это лейтенанта сильно смущало. Василий всё это заметил и оценил.


- Ну, посмотрю я теперь на вас, господа офицеры, - думал он про себя. - Это вам не маменькиным сынкам сопли но морде размазывать и не нам, крестьянам, рёбра считать. От этих ребят можно ожидать, чего угодно.


Воспитательную речь капитана Василий, разумеется, не слушал. Ему было только интересно, останутся ли офицеры на ночь в роте? Ему хотелось, чтобы остались... Но они не остались.
А ночью зеки употребляли внутрь тройной одеколон. Хорошо, что его, видимо, было мало. Потом в казарме терпко запахло коноплей, и зазвучала невесть откуда взявшаяся гитара. Зеки пели о том, как на свежей могиле плакал молоденький вор.
- Ах, мамочка, милая мама, зачем ты так рано ушла, - пел некто таким жалостливым голосом, что у Зюкина комок подкатил к горлу.


Что касается анаши, то Василий её уже пробовал, но кайфа не словил: то ли курить её не умел, то ли это было фуфло. Узбеки, которых в роте было всего двое, угощали его как-то насвоем. Насвой надо было класть под язык и тоже ловить какой-то кайф. Василий хотел было попробовать, но, когда ему сказали, что в состав насвоя входит куриный помёт, ему пробовать расхотелось.


Напившись, накурившись и напевшись, зеки, к ужасу остального личного состава, стали шляться по казарме и цепляться к спящим. Разумеется, никто не спал, но все старательно делали вид, что охвачены глубочайшим сном.


В мире животных существует распространенный способ защиты от смертельной опасности - зверь притворяется мёртвым. И на поле боя раненые бойцы, чтобы их не добил враг, тоже прибегают к этому способу выживания. В данной ситуации человек притворяется глубоко спящим. Спящий менее обращает на себя внимание.


Уж кто-кто, а зеки прекрасно разбираются в подобных хитростях. Они хохотали над теми, кто спал уж слишком старательно. Одного воина за ноги стащили с койки на пол, но и после этого он не проснулся или уж прикинулся мертвым. Видя это, а ещё и под действием анаши зеки хохотали до упаду и никакого насилия более не учинили. Анаша, в отличие от спиртного, вообще не вызывает агрессии, а одеколона, к счастью, было выпито мало. Старшина забаррикадировавшись в каптёрке, тоже крепко спал или уж решил временно умереть.


На следующий день вновьприбывшие освоились полностью. Все запасы чая со склада и с кухни перекочевали в воровской угол, где интенсивно варился чифирь при помощи кипятильника, изготовленного из лезвий безопасной бритвы. Свой специфический быт зеки организовали быстро и сноровисто – помогал специфический жизненный опыт.


Ближе к полудню Зюкин услышал из уст Кардамона распоряжение в адрес своих шестёрок.
- Приведите мне бабу, - вдруг натужно изрёк он.
А где же можно изыскать бабу в ста километрах от ближайшего населённого пункта, в глухой степи, где только сайгаки небольшими группами проносятся иногда в отдалении? Тем не менее,   шестёрок приказ не удивил. Они засуетились, засоветовались, и было видно, что приняли к исполнению.


-0го! - подумал Зюкин. - Да у них как по армейскому уставу: «приказ начальника » закон для подчиненного. Он должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок». И обсуждению не подлежит.


Через несколько часов довольные шестёрки появились в казарме и доложили пахану, что бабу привели. Лицо Кардамона расплылось в похотливой улыбке.
- Я вам не верю! Вы меня просто дразните, а я страдаю. Всем своим видом он изобразил притворное недоверие.
- Нет, Левочка!..
И шестёрки, клятвенно матерясь, стали театрально убеждать его в правдивости донесённой до него благой вести. Это был настоящий спектакль, все участники которого показали себя прекрасными актёрами.


Наконец Лёвочка соизволил поверить своим подчинённым, но теперь он стал капризно отказываться идти на свидание под тем предлогом, что де, мол, он очень стеснителен, и всё стыдил шестерок за то, что они склоняют его к блудодействию. Но шестёрки не унимались. Они ласково просили его проследовать к даме, которая ждёт его, сгорая от желания. В конце концов, они ласково подхватили его под руки и повели.


-Ну, куда вы меня ведёте? - опять капризно, всё с той же улыбкой притворно возмущался Кардамон. - Нет! Я не пойду!..
И его могучие ножки по - балетному заплетались. Он вис на своих провожатых, и третий провожатый был даже вынужден ласково подталкивать его в спину, уговаривая продолжить движение и живописуя прелести нежного свидания.


Однако свидание продолжалось недолго. Буквально через пару минут уже по-настоящему раздосадованный Кардамон вернулся в казарму. Его сопровождали всё те же шестерки, но теперь они суетливо бегали вокруг него и наперебой оправдывались.
-Лёвочка! Мы найдём тебе другую шмару!
-Такое же у- ще! - могучим баритоном заорал на них разъярённый Кардамон. - Да я лучше гусака за шею погоняю!..


После этих слов тревожная тишина повисла под низкими сводами казармы. Наверное, каждый подумал о том, что гусак может повернуть свою надменную голову и в его сторону.
А между тем, судя но тому, что никто даже и не пытался выводить личный состав на работу, начальство уже пришло к выводу, что в роте ситуация чрезвычайная. Зеки понимали это лучше других и готовились к расставанию. Расставание не заставило себя долго ждать. Ночью к казарме подъехала машина. Быстро, без лишнего понта в неё вошли командир роты с замполитом и ещё несколько незнакомых офицеров. Взвод зеков подняли, построили, проверили. Двадцать человек по списку вывели из казармы, погрузили и увезли. Всё это произошло в течение каких-нибудь десяти минут. Зеки отнеслись к этому спокойно; дело-то привычное. Они, невзирая на окрики, давали друг другу последние указания насчёт передачи приветов и тому подобное.


Утром ротное начальство приехало снова. Офицеры вошли в казарму с видом победителей. Их радостно встретил старшина. Он не мог скрыть своего ликования. С его лица не сходила улыбка. Все трое оживленно переговаривались и громкими, твёрдыми голосами отдавали команды. У молдаванина был двойной праздник. Во-первых, он избавился от двух третей крайне тяжёлого контингента, и во-вторых, ему присвоили звание старшего сержанта, за понесённый моральный ущерб, надо полагать. Его неуставные подковы звенели, как корневильские колокола. Проходя мимо Зюкина, он вдруг обратил на него внимание.
- А, Зюкин, - со счастливой улыбкой на лице заговорил он. - Что-то давно ты у меня в наряд не ходил.
- Да ладно, глохни, баклан, - прошептал ему вслед Василий, но так, чтобы тот не услышал.


Самого Зюкина обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, и он был рад, что "армия" зеков поредела. С другой стороны, восстановленный порядок грозил ему и трудовыми буднями, и возобновлением неравного противостояния со старшиной.



ГЛАВА 10
Поворот судьбы
А суета в казарме не прекращалась. Проверки следовали одна за другой. Прошел слух, что приедет сам командир части подполковник Стогов. Подполковник приехал после обеда лично убедиться в том, что порядок восстановлен. В своей речи перед строем он призвал личный состав к дисциплине, ответственности и ударному труду. Оратор он был так себе и всё больше упирал на ненормативную лексику. И вот, когда он с ротными офицерами удалился в канцелярию, перед строем возникло новое лицо с сержантскими лычками на погонах. Зюкин уже знал, что это шофёр командира части - дембель.


- Неужели будет искать себе замену? Неужели ещё не нашёл?! Сердце Василия затрепетало. Он пенял, что это его шанс, и он не должен его упустить.
Шофёра звали Санёк. Роста он был повыше среднего, фигуру имея статную, светлые волосы и синие, как небо, глаза. Вся его наружность излучала добродушие и вместе с тем уверенность в себе. Судя но числу отклонений от уставных норм в форме одежды, это был авторитетный старик - солдат. Вместо белого подворотничка виднелась красная бархотка, а по самому краю был каким-то образом приторочен кусок широкого электропровода в белой пластиковой изоляции. На ремне с неимоверно выгнутой бляхой пребывало с десяток тренчиков, а сам ремень болтался намного ниже уставного положения. Картину завершали яловые офицерские сапоги и офицерская же шапка.


Санёк о чём-то коротко переговорил со старшиной - молдаванином, и тот дал команду выйти из строя тем, кто является шофёром и имеет при себе водительские права. Василий рванул первым. Ещё вышли один азербайджанец и один армянин. Едва взглянув на последних, Санёк обратил свой судьбоносный взор на Зюкина. Старшина, заметив это, стал что-то говорить ему на ухо со скептической миной на лице, кивая на Василия. У Васьки потемнело в глазах. В эти секунды он строил планы на предмет того, как после дембеля заедет-таки в Молдавию в село Столярка для последнего разговора с этим псом. Но Санёк слушал молдаванина вполуха, и по выражению его лица было видно, что решение он уже принял. Потом он быстро направился к канцелярии и,
постучавшись, вошёл внутрь. Старшина было ринулся за ним, но передумал и остался перед строем. Зюкин понял, что сильно навредить ему он уже вряд ли сумеет. Через несколько минут Санёк вышел и сделал знак Зюкину, чтобы тот зашёл в канцелярию. Момент был ответственный. Василий весь взмок от волнения. Когда он проходил мимо старшины, тот неожиданно тормознул его, зацепив пальцем за рукав.
- Ну, поздравляю. Повезло тебе. Не робей...
Василия удивило не то ЧТО сказал старшина, а то, КАК он это сказал: он говорил с ним уже, как равный с равным. Василий был поражён стремительностью этой метаморфозы.


Он был бы значительно менее удивлён этим фактом, если бы лучше учился в школе и не пропустил бы мимо ушей сути чеховского рассказа "Толстый и тонкий". Он бы лучше понимал, как быстро меняется отношение к человеку, благодаря изменению его общественного положения. Но Чехов, как, впрочем, и все остальные классики, всегда мало интересовали Василия, а точнее, он их полностью игнорировал. Его любимой книгой из немногих прочитанных была книжка под названием "Дело пёстрых". Ему особенно запомнилось, как один из героев этой повести - уголовник, по кличке Папаша, бросил в глаза преследующему его сотруднику милиции щепотку табака и таким образом ушёл от преследователя. И вообще, школа была для него в тягость. Особенно на последнем уроке он сидел как на иголках. Ему не терпелось, забежав домой, швырнуть полевую сумку с учебниками куда подальше и скорее в мехмастерские: там с утра уже раскидывают зиловский движок, и он так хотел посмотреть, как будут извлекать задранный
коленвал - главную мышцу могучего мотора.


Взволнованный Зюкин робко переступил порог канцелярии, где сидело грозное начальство во главе с командиром части. С перепугу он не доложился, как положено, а только отдал честь и встал по стойке смирно. Прямо напротив него за столом сидел подполковник Стогов. Он был без шапки, и Зюкин с удивлением отметил, что подполковник совершенно седой и что на вид ему уже шестьдесят, а он всё служит и всё подполковник... В такие годы пора быть генералом...


Командир имел вид усталый и в данный момент вовсе не устрашающий, а какой-то свойский.
- Этот, что ли? - спросил он, наверное, для порядка, обращаясь к Саньку.
- Так точно, этот, - бодро ответил Санёк, всем своим видом показывая, что Зюкин и есть то, что нужно, и вариантов не требуется.
- А что ты умеешь, кроме как рулить? - продолжал Стогов. Василий от волнения только пожал плечами.
- Ну, двигатель в случае чего перебрать сумеешь?
-Так точно, сумею. Варить умею, покрасить там чего, отрихтовать, вулканизировать...
Зюкин судорожно вспоминал все свои умения, а их было немало, только мысли разбегались.
Сельский парень Васька Зюкин уже в пятнадцать лет умел водить всё, что в принципе ездило по селу и в поле. В мехмастерской готов был дневать и ночевать, да мешала учёба в школе.


-А откуда ты призывался? - вдруг буквально обрушился на сознание Зюкина неудобный вопрос командира.
Васька хватанул ртом воздух и покосился на капитана.
- Да он земляк мой, Сергей Иваныч. Он парень неплохой - исполнительный, вдруг заключил капитан, и Зюкин понял, что вопрос решён окончательно.
- Слава Богу, ротный не удосужился проверить. А всех делов-то, в карточку заглянуть. Вон они в деревянном ящичке на столе, - с облегчением думал Василий. - Узнал бы, что я соврал тогда и что я жлоб воронежский, ещё неизвестно чем бы всё закончилось.


Через десять минут он уже сидел на заднем сидении козлика, держа в охапке свои нехитрые пожитки. Ни Санька, ни командира в машине ещё не было. Из казармы вышел молдаванин и, как бы между прочим, подошел к машине, уселся за руль и, оглянувшись, подмигнул Зюкину.


-Ты смотри, Василий, дурака не сваляй, характер-то свой командиру не показывай, - дал он Зюкину явно излишний совет.
Посидели молча, глядя на дверь казармы, осень в этом году, здесь южнее Ленинска, выдалась затяжная, тёплая. В первых числах декабря небольшие морозы были только по ночам, а днём около нуля. Редкие снежинки падали на капот машины и нехотя таяли.
- Скоро завернёт, - имея в виду малоснежную, но холодную, ветреную, пыльную зиму, предсказал старшина. - А мне ещё год служить. Два раза придётся зимовать, а глядишь, ещё и третью прихвачу. Ну, уж до нового года, думаю, уеду.
Как и все, он мечтал о дембеле.


-Ты на меня зла не держи. Служба есть служба. А домой писать будешь, передай от меня привет земле воронежской.
Старшина с хитрецой глянул на Зюкина и протянул ему руку.
-Ну, держи пять, ведь ещё сто раз увидимся и прокатимся, - примирительно сказал он.
Васька ответил на рукопожатие, но не от души, а холодно. Старшина это почувствовал, но всё равно он был доволен: иметь врага в лице шофёра командира части было крайне неразумно.
-Этот, значит, не поленился заглянуть в карточку, но не заложил, а может, момента ждал, но упустил. Недаром же он было дёрнулся за Саньком в канцелярию, - размышлял Зюкин, глядя на удаляющуюся фигуру старшины. - Ну, да теперь это уже не очень страшно, а закреплюсь на должности, оно и совсем потеряет значение.
Так или иначе, а желание Василия заехать после дембеля в Молдавию заметно ослабело.


Через несколько минут вышли офицеры и стали прощаться у порога. Василий не мог расслышать, о чём они говорят, а только видел, как энергично они кивали друг другу головами, видимо, довольные успешно проведённой ночью операцией. Наконец, командир и Санёк уселись в машину, заработал движок, и Зюкин сразу понял, что движок доходной и, к тому же, требует регулировки. Но в данный момент не это было главным: командир никак не мог закрыть свою дверь. Он хлопал ею всё сильнее и сильнее, но она не подчинялась. После очередного хлопка вдруг треснуло какое-то крепление, и дверь безжизненно перекосилась. Стогов многозначительно посмотрел на Санька.
Товарищ подполковник, - заговорил Санёк, - я Хныкину сто раз говорил, что сварка нужна. Но от него в последнее время ничего не добьёшься. Электродов у него нет, аппарат не работает, а ему всё до фени. Кто, в конце концов, механиком числится, он или я?
- Ты у меня, наверное, после нового года уедешь, - впрочем, совершенно спокойно отреагировал Стогов. - А Хныкину спасибо скажи, что он коробку для ЗИЛа достал, которую ты запорол.
- Да что вы, товарищ подполковник! Из-за Хныкина нас чуть не повязали, а вы говорите - спасибо сказать.


За этим диалогом Санёк кое-как приладил на место дверь, и козлик покатил по пыльной дороге. Санёк всё балагурил. Он время от времени оглядывался на Ваську и подмигивал ему: ничего, мол, прорвёмся. Василий с удовлетворением отметил, что нет в нём никакой стариковской, или сержантской спеси. Либо уж характер от природы он имея такой добродушный, либо сытая и относительно комфортная жизнь шофера командира части располагала старика-солдата к либерализму.


В машине было уютно. Печка работала исправно, а брезентовый тент, утеплённый солдатскими одеялами, неплохо держал тепло. Путь предстоял неблизкий. Стогов задремал, опустив голову на грудь. Вдруг Зюкин увидел, как из-под подполковничьего погона одновременно выползли две огромные вши. Они деловито вгляделись, потыкались друг в друга головами, как бы советуясь, и так же одновременно заползли обратно под погон.
- Ничего себе! - подумал Зюкин. - У подполковников и вши соответствующие чину. А какие же тогда у генералов?...



ГЛАВА 11
Да будет свет
А шамовку на точку, где служил Павел, действительно подвезли. Снова стали выдавать странный хлеб. В рационе появились каши с дразнящим запахом тушёнки, селёдка, а к пайке прибавилось десять граммов сливочного масла на завтрак и на ужин. Азербайджанцы потихоньку втягивались в работу, но письмо министру обороны всё-таки написали. Они наивно отдали его почтальону части, а он, естественно, ротному начальству. Так что скандал за пределы роты не вышел. Да и скандала почти не было. Им просто в очередной раз объявили об их неполном  интеллектуальном соответствии. В результате, азербайджанцы убедились в том, что правды не добьёшься, и всё больше смирялись с мыслью, что придётся им всё же отдать долг Родине. Можно было утешать себя тем, что в данное время она хоть не требует отдать жизнь, а всего лишь два года отпахать на земляных работах.


Перед армией Павел более года проработал электромехаником на местном военном заводе. И в графе "основная гражданская специальность" у него стояла литера "электрик". Поэтому, когда штатному электрику, которому оставалось служить ещё год, потребовался помощник, к нему временно отрядили Павла. В результате Павел на себе быстро прочувствовал и оценил то обстоятельство, что чем выше квалификация труда, тем легче жизнь солдата. О кровавых мозолях можно было забыть, как; и о жёстком контроле со стороны надзирающих за работой. Фронт электрических работ был определён и жёсткими временными рамками вроде бы не ограничен.


Вдвоём со штатным электриком, которого звали Славик, они должны были смонтировать электропроводку в тех самых безобразных сараях и впоследствии подключить их к сети. Неторопливо ходили они за оборудованием и материалами, перед этим долго считая, чего и сколько потребуется. Славик часто перекуривал и никуда не спешил. Правда, когда он начал работать, выяснилось, что работать он умеет быстро. Проводка при этом получалась ещё безобразнее самих сараев, но ничего лучшего и не требовалось: лишь бы всё включалось и светило. Помимо этого Славик и Павел отвечали за электроснабжение всех помещений точки. От них зависело, быть или не быть свету, например, в казарме. Павла весьма забавляло то обстоятельство, что теперь и рядовой, и сержантский состав смотрели на него как на кудесника, который может свет дать, а может и не дать. Даже офицеры не приказывали ему ДАТЬ СВЕТ, а только смиренно опрашивали: "Когда будет свет?" Однажды ретивый замполит попробовал было надавить на Славика, но тот так красочно обрисовал ему перспективу скоротечного пожара в результате возможного короткого замыкания, что тот резко сбавил тон и даже в знак примирения подобострастно задал несколько вопросов по электрической теме.


Мама писала часто. Она собиралась навестить сына. Его скупые письма вызывали у неё тревогу, но не содержанием, а своей скупостью и именно отсутствием содержания. Павел написал ей, чтобы она не приезжала, и ссылался на то, что им уж слишком тяжело будет расставаться, что свидание их только расстроит. Он опасался того, что желанный кусочек домашнего тепла, который она неминуемо привезёт с собой, станет у него поперёк горла.


На свидание с родственниками солдат возили в Светлый. На точки, ссылаясь на секретность, начальство гостей не пускало. А секретность в основном заключалась в том, что командование не хотело, чтобы матери видели, в каких условиях служат их сыновья. Конечно, сыновья могли обо всём и рассказать... Но, имея в виду суть известной народной пословицы, начальство понимало, что увиденное впечатляет в сто раз сильнее, чем услышанное.


- Лучше уж испить чашу до дна залпом и разделаться окончательно с этой проблемой, не дёргая свою душу мимолётными соприкосновениями с миром гражданской жизни. И что даст это свидание - одно расстройство. Сидеть рядом с матерью и талдычить, что всё хорошо, тупо поедая домашние гостинцы. А ей сколько мучиться, добираясь в эту глушь, а потом обратно... И в отпуск не поеду, даже если и представится такая возможность.


Так думал Павел, сидя на крыше одного из сараев и сожалея о том, что зелёное море высохло, и теперь горячий ветер гонял по степи только пыльные смерчи.



ГЛАВА 12
Кто Вы, мистер Хныкин?

Василий Зюкин влился в состав хозвзвода, который, вероятно, чтобы не развращать остальной личный состав своею вольницей, имел отдельное спальное помещение. На базовой площадке, расположенной на окраине Ленинска, находился штаб, две неполные роты личного состава, столовая, гараж, несколько складов и ряд других построек и помещений. Вся территория была обнесена бетонным забором с колючкой по верху. На первый взгляд, забор этот был совершенно непреодолим. Но впоследствии, при более внимательном обследовании, Васька обнаружил в нём несколько лазов - проломов разного размера и конфигурации, к которым вели весьма утоптанные тропинки.


Шоферам, как впрочем, почти всем счастливчикам - солдатам хозвзвода, ночевать в своём спальном помещении на деле было не обязательно. Каждый норовил почивать на своём рабочем месте; киномеханик в кинобудке, хлеборез в хлеборезке, парикмахер в парикмахерской, медбрат в санчасти и так далее. Был такой угол и у шоферов - выгородка в гараже, которая называлась кильдим.


Но пока первое, что увидел Василий, войдя в спальное помещение хозвзвода, был старик -солдат Хныкин. Он спал, лёжа на спине, широко раскинув ноги, и заливисто храпел. На спинке его кровати проволокой была прикреплена картонка с надписью "Не кантовать!"
- А если кто войдёт? - спросил Васька у Санька, кивнув на картонку.
- Как войдёт, так и выйдет, старик-солдат - положено, - усмехнулся Санёк. - К тому же, заслуги перед Родиной велики...
Васька посмотрел на Санька вопросительно.
- Про коробку для ЗИЛа слышал? Васька кивнул.
- Его работа.
- Так ты ж говорил...
- Да это я так... Мы с Гавриным только тащить помогали. Но если бы нас захомутали, досталось бы всем… Хныкин с автобатчиками неделю пил, но коробку всё-таки добыл.
- То есть, как добыл?
- То есть так и добыл: автобат-то рядом...
- Ну и что?
- Ты, я вижу, Василий, ещё службу не понял. Ну, ничего. Разберёшься с моей помощью...
Вот, к примеру, говорит тебе начальство: "Достань коробку для ЗИЛа. Это будет твой аккорд". Ты говоришь: "Да где же я её возьму?" А начальство тебе говорит: "Роди, а скажи - нашёл, если хочешь уехать домой среди первых, а не среди последних."
Васька начал понимать ситуацию...


На следующий день стало известно, что Стогов уехал в командировку, и можно было спокойно заняться ремонтом машины. И поскольку Санёк не проявлял никакого энтузиазма в этом вопросе, Васька решил заняться ремонтом сам. Прежде всего, он нашёл электроды разных диаметров, а вернее, огарки электродов, которые он повыковыривал из земли. Выбрал те, что подлиннее и в обмазке. Подсушил. Нерабочий сварочный аппарат в его умелых руках через полчаса уже заработал. Маску Васька  так и не нашёл: пришлось варить вслепую, но получилось неплохо. Кроме двери, подварил ещё в трёх местах и решил хоть загрунтовать. Нашёл банку с остатками сурика, развёл бензином, закрасил, где надо, и, довольный, сел у машины перекурить.


- Ну, распятнил...
Васька и не заметил, как подошёл Санёк.
- Это ничего, внизу ведь. Пылью, грязью забьётся и не будет так бросаться в глаза, - утешил он улыбающегося Санька. - А может, родная краска где есть?.. А может, клапана подрегулируем?..
Василия распирала жажда деятельности.
- Да не суетись, Васёк. Санёк присел рядом.
- Я тебе главного-то ещё не сказал.
Он выдержал паузу.
- На днях нового козлика получать будем, У Зюкина от восторга перехватило дыхание.
- Это ж надо, какая масть пошла. Устроился на такую должность, а тут, вдруг, ещё и на новой машине ездить подфартило! - думал он. -А может, шутит Санёк?
Санёк не шутил. Он подтвердил, что, как только вернётся из командировки Стогов, так и поедем получать нового козлика с зампохозом капитаном Брундуковым.


В течение трёх дней Василий мог наблюдать старика-солдата Хныкина. Хныкин пребывал в трёх ипостасях: он либо спал, либо всё так же, лёжа на спине, курил, уставившись в потолок, либо, сидя на кровати, с выражением крайней муки на лице остервенело чесал свои изъеденные грибком ноги. После сеанса чесания он опять откидывался на подушку и либо спал, либо курил. Василий пришёл к выводу, что характер у него крайне необщительный и что отношения с окружающими у него не очень-то хорошие. На четвёртый день кровать Хныкина вдруг опустела. Васька поделился этой новостью с Саньком в гараже. И тот равнодушие сообщил ему, что Хныкин дембельнулся. Аккорд сделал и дембельнулся.


- А в чём состоит твой аккорд? - поинтересовался Василий.
- Да вот мой аккорд!..
И с этими словами Санёк раздражённо пнул носком сапога козлика в колесо.
- Я ведь его в таком состоянии принял, что командир уж и не чаял, что он ездить будет. А я сделал... Тогда командир и сказал, что я у него первым уеду. И уехал бы, если бы не эта гнида Хныкин...
- А что Хныкин? Ты ведь сам говорил, что он коробку достал.
- Да не всё тут так просто, Васек, не всё так просто. Я и сам только недавно понял ситуацию, а то мне и в голову не приходило, что такое может быть. А дело было так...


Искали шофёра на ЗИЛ. И как это часто бывает - то густо, то пусто. Ну, нет никого с правами. А этого на точке откопали на десятке, вернее сам откопался. Говорит, что шофёр. Прав, правда, нет, но клянётся, что напишет, и ему их быстро вышлют. Взяли его, привезли сюда. Он зачуханный был до предела. У него гниды даже на бровях были. Грязный неимоверно. Я его сначала за таджика или узбека принял. Отмылся, оказалось - русский. Я тогда как раз козликом занимался и, когда надо, ездил на ЗИЛе. Привёл я этого бедолагу в порядок. Он, кстати, мне почти сразу сказал, что он детдомовский. Я говорю:
- А кто ж тебе права пришлёт?


Он молчит. Ну, я понял, что нет у него никаких прав, и прислать их некому. Но, смотрю, в машине он кое-чего соображает. Стали работать с ним вместе. Смотрю, что соображать-то он соображает, но по натуре кирзач. И ты представляешь, не прошло и двух недель, как он один напился, как свинья, уснул в козлике, обблевался там, а тут командир как раз зашёл посмотреть, как идут дела. Ну  и, конечно, без лишних слов, велел отвезти его обратно на точку. Хорошо, что не на губу. А мне, Васёк, парня жалко стало. Он только-только человеческий вид обрёл. Потом, детдомовский. И хоть и кирзач, а чего ему говоришь - слушает, старается сделать, как надо. Его с моей подачи уже уж механиком хотели оформить, а он такое по глупости учудил. А я-то уже два месяца был при командире, чувствовал, что я ему понравился. А главное, жене его понравился. Она как со мною первый раз поговорила, сразу поняла, что мне их чадо доверить можно. Я ведь их сынишку в детсад и обратно водил чуть не каждый день. Да и дома сидел с ним иногда, и к этому времени мы с командиром уже разок выпивали. И одну лычку он мне уже кинул, сам понимаешь, какое-то влияние я на него имел. Ты учти, Васёк, что он мужик хороший - добрый. Может из-за этой доброты с него одну звезду и сняли, и в должности понизили, ты знаешь, он ведь в войну воевал простым солдатом. Мы с ним потом выпивали, так он мне про войну такое порассказал, я аж не поверил...


- А что рассказали?- оживился Василий. - Мой отец тоже воевал. Санёк усмехнулся и покачал головой.
- Захочет - сам расскажет. Да и сейчас не об этом... Так вот. Поговорил я с командиром и Хныкина отстоял. Сказал, что, мол, специалист хороший, машину знает, как свои пять пальцев. Мне без него, мол, трудно будет. Но командир меня предупредил, что оставляет его под мою ответственность. Хныкин мне за всё это даже спасибо не сказал. Стали мы служить дальше, только время от времени начали случаться разные подлянки, и все мне не в масть. То воду зимой забуду слить, а вроде точно помню, что сливал. И как кто меня толкнул пойти проверить, а то бы движку хана. То сразу два гвоздя поймаю. То бензопровод в дороге соскочит и бензин на горячий движок польется, то ещё чего-нибудь, и всё не вовремя. Как нарочно судьба меня перед командиром опускает. Я всё думал, случайное невезение. А вот история с коробкой мне глаза-то и открыла. И то не сразу до меня дошло.


Коробка была новая, и запорол её действительно я. После этого командир и стал смотреть на меня косо, раньше всё прощал, а коробка стала, видимо, последней каплей. Накануне мы с Хныкиным масло в ней поменяли, и на следующий день на ЗИЛе мы с Брундуковым поехали на одну точку. Погода была плохая - настоящая песчаная буря. Песок хлещет по кабине, порывы ветра машину аж качают. Я как вторую врубил, так и еду потихоньку не переключаюсь. Вовремя из-за шума ничего не услышал, не понял, а когда понял, уже поздно было. Короче говоря, масла в коробке не было. А куда оно делось? Командир на меня наорал впервые за всё время, и тут этот возник. Я, мол, вам новую коробку достану за три дня. И тогда я начал догадываться, что это он слил масло. И что коробку у автобатчиков он уже давно присмотрел. И всю эту операцию провёл именно под неё, чтобы выпендриться напоследок и уехать раньше меня. И всё у него, у этого дебила, получилось именно так, как он задумал. И все подлянки, которые делались мне, делались только от зависти, даже подсиживать меня ему смысла не было. На моё место он бы один чёрт не попал. Да он на это и не рассчитывал. Гадил просто потому, что не мог не гадить, - натура у него такая. Гадил из зависти и из любви к искусству.


Мне обидно, Васек, что я эту падлу привечал, относился к нему всегда по-доброму. Сколько раз его, пьяного, прятал от начальства, отмазывал. А он мне при этом систематически гадил и всё-таки добился своего - испортил мои отношения с командиром и уехал первым. Ну, как тебе это нравится? И что мне делать? Идти объяснять ситуацию командиру в пустой след? Это будет выглядеть некрасиво. В своё время жена его говорила, что устроит мне перед дембелем прощальный ужин в кругу их семейства. Есть такая у них традиция. Может, тогда что и объясню. Да уж теперь и не знаю, будет ли он, этот ужин.


Васька слушал Санька и думал о том, что этот парень слишком доверчив и плохо разбирается в людях. Вот он, Васька, едва увидев даже спящего Хныкина, сразу понял, что он этому парню не доверял бы. Хоть и без гнид на бровях, но было в его облике нечто поросячье. Так показалось Зюкину.


Сам о себе по части внешних данных Васька был не очень высокого мнения: ростом не вышел, и стать, конечно, не такая, как у Санька. Но телом крепок, вынослив, а в лице есть всё-таки какая-то приятность. Сам себя Зюкин ассоциировал с лубочным героем Твардовского Василием Тёркиным, картинки с изображениями которого он видел и в школьном учебнике, и на пропагандистских стендах, развешанных то тут, то там. Вот только жаль, на гармошке играть не умеет, а то бы один в один.


ГЛАВА 13
Государственный подход
Готовясь закрепиться на новой должности, Васька, опять же с Саньком, посетили вещевой склад, где ему по-свойски подобрали новые х/б и сапоги. Их и так должны были скоро выдать, но, во-первых, могли выдать и реставрированный комплект, а во-вторых, не след шофёру командира части отовариваться на общих основаниях.


А вот от вшей Васька, к стыду своему, полностью избавиться никак не мог. Вот уж, казалось, всё новое. Ив бане помылся тщательно, по-свойски, и иные меры принял, а через какое-то время опять эта напасть. Он поделился своей бедой с Саньком.


- Да ты не переживай, - утешил его Санёк. - Полностью ты от них избавишься, когда уедешь отсюда. Они здесь у всех.
Васька рассказал Саньку о случае с командирским погоном.
- Вот-вот... Я и говорю, что они здесь везде, в любой тряпке, даже в новой, на любом складе. Видно, место такое. Не удивлюсь, если они и в космос летают. Тут-то ещё их поголовье все держат на минимуме. А вот на десятке, точке, где Хныкина откопали, так там их хоть лопатой греби. Говорят, там лагерь был. И уж бараки лагерные сожгли и всё, что осталось с тех времён тоже, а толку нет, как из земли они растут, командир, наверное, там и подцепил. Мы туда как раз тогда заезжали. Но ему не привыкать. Он, как я тебе уже говорил, фронтовик... Ничего, Васёк, прорвёмся. Ты теперь на коне, в смысле на машине. Теперь тебе первым делом надо жене командирской понравиться. Она в бухгалтерии при штабе работает. Намного моложе командира, между прочим. Вторая она у него, или третья, я не знаю. Сынка ихнего, - Вовика, в детсад тебе уже не возить: он в школу пошёл, а она рядом. Ну, а в остальном... Будь поразговорчивее, хохми, шути, дверцу ей открывай - она это любит... а сейчас я тебе покажу, как на дембель надо уходить. Тебе ещё не скоро, но наука пригодится. Кто, кроме меня, тебя научит? Ну-ка, выйди минут на десять, там покури, а я тебя позову.


Заинтригованный Васька вышел из кильдима и присел покурить на подножку ЗИЛа. Через несколько минут Санёк позвал его. Зюкин вошёл и обомлел: перед ним стоял бравый десантник. Он весь блестел, как новогодняя ёлка. На груди теснилось с десяток значков и даже какая-то медаль.


- Ну как? – спросил он ошарашенного Ваську.
- Здорово... Но как же ты поедешь в таком виде? А разрешат?
- А я ни у кого разрешений спрашивать не собираюсь, - сурово изрёк Ванёк. - Я не для того два года вшей кормил, год из них, между прочим, на точке, на семёрке, на той самой, где тебя подобрал, чтобы ещё и домой зачуханным явиться.


Сейчас Санек имел вид суровый и даже вызывающий.
- Вот что ты скажешь своей чувихе, когда вернёшься из армии?
Василий судорожно стал соображать. И хотя чувихи у него не было, простой вопрос поставил его в тупик. Он молчал и только шмыгал носом.


- То-то и оно, - назидательно подытожил Санёк. - Допустим, ты скажешь ей правду: скажешь, что оружием твоим была лопата, и что ты два года вшей кормил. И что будет?.. Во-первых, она тебе не поверит, потому, что в школе этого не говорили и в кино и по телеку не показывают, а значит, этого как бы и нет. Но если ты ей каким-то образом эту правду докажешь, она пошлёт тебя куда подальше, чухана долбанного, и пойдёт, скажем, к какому-нибудь Петьке, который в пограничниках служил.


Ваське нечего было возразить.
- А я на вопрос своей Тамары, как, мол, служилось, скажу:
- Ты видела по телеку, как наши ребята стояли цепью на Даманском с пустыми руками и сдерживали толпу озверевших китайцев?.. Вот... Так и мы стояли все два года, только не с пустыми руками... Больше ничего не окажу. Остальное пусть сама додумывает. А она уж додумает… .Это в правду всегда трудно поверить, а байки идут на ура.


- Ну, а вдруг патруль на вокзале документы проверит, и что тогда? - продолжал сомневаться Василий.
- А я думаю, не обидят. По крайней мере, говорят, что таких случаев не было. И я, пожалуй, догадываюсь почему.
- Почему?
- Да потому, что если ты на свои кровные, а то, что это именно так, любой патруль знает... так вот. Если ты на свои кровные живой плакат из себя сделал - плакат, прославляющий советскую армию, то как можно за это наказывать?! Ты ведь знаешь, что про армию в книжках пишут, как в кино и по телеку показывают, и какие на всю эту пропаганду нашей мощи деньги тратятся, так выходит, что я этому государственному делу активно помогаю, да на свои кровные. И ведь одно дело, когда показывают или говорят о ком-то незнакомом. А то вот я, парень из ихнего двора, заявлюсь эдаким живым плакатом... Пацаны обзавидуются и в армию идти ох как захотят. От меня, таким образом, пользы государству будет больше, чем от ста телепередач на эту тему. А ты спрашиваешь, "что тогда?" Да наградить меня надо тогда. Вот что тогда. Только я ждать наград не буду. Я уж сам себя наградил.


И Санёк бережно провёл ладонью по своей изукрашенной груди.
- А мой дембельский альбом?.. Придет время, его хоть в музей советской армии сдавать можно. Когда я его сам смотрю, то иногда верю, что так и служил, понимаешь, Васёк, сам верю!..
Санёк помолчал, разминая сигарету.
- Нy, верю, не верю... - осадил он сам себя, - а память на всю жизнь будет. И детям завещаю, чтобы помнили...



ГЛАВА 14
Страх жизни
Что может быть сильнее страха смерти? Сильнее страха смерти может быть только страх жизни. Когда у человека возникает непреодолимое желание спрятаться от жизни в смерть, он переступает некую черту, ибо, когда решение принято, на душе вдруг становится тихо и
спокойно, и это ещё раз убеждает человека в правильности принятого решения. Все проблемы, страхи, душевные и физические муки уже ушли. Всё разом свалилось с плеч. Теперь только одна задача - спрятаться так, чтобы никто не помешал самому действию, чтобы никто не вернул к тому, от чего так хочется спрятаться туда, где уже никто не достанет.


Подобная ситуация в жизни не редкость, действительность довольно часто ставит людей перед выбором: продолжать жить или добровольно уйти из жизни - спрятаться в смерть.
Впервые попав в тюремную камеру, среднестатистический гражданин находится в состоянии глубокого стресса, и желание уйти кажется ему вполне логичным даже в том случае, если содеянное и явно не тянет на высшую меру. Государство в лице пенитенциарной системы это прекрасно понимает и принимает все меры к тому, чтобы помешать этой форме побега. Если уж оно в дальнейшем и примет решение убить своего подданного, то сделать это надлежит с соблюдением соответствующей процедуры в назидание другим, превратив акт убийства в  воспитательное мероприятие.


У заключённого отнимают всё то, что он может использовать в качестве удавки. Это делает уход от законной процедуры весьма затруднительным. Такой порядок существует для всех без исключения. Доверия нет никому. В этом плане своим воинам государство доверяет более, чем заключённым, ибо удобнейший инструмент для бегства в смерть каждый воин постоянно носит на себе в виде крепчайшего узкого брезентового брючного ремня, с помощью которого и бегут от тягот и лишений те, кто не смог их стойко перенести. И вряд ли случаен тот факт, что брючный ремень солдата вермахта времён войны не выдерживал веса взрослого человека. Скорее всего, командование немецкой армии таким образом подстраховывалось от возможных не боевых потерь.


Молодой воин решил уйти из жизни в половине пятого утра. К этому времени уже возвращается в казарму суточный кухонный наряд, а повара и кочегар заступят на свою вахту не раньше пяти часов. Таким образом, на территории части в это время будет находиться минимальное количество неспящих воинов, а значит, вероятность того, что кто-нибудь из них посетит отхожее место, минимальна. Именно там молодой солдат решил свести счёты с жизнью. Он заранее внимательно осмотрел помещение уличного гальюна, прикинул, где и как закрепить ремень. Спрятал между досок найденный накануне шкворень, необходимый ему для того, чтобы зафиксировать узел ремня между двух досок решетника в том месте, где из-за своей кривизны они максимально сближаются. Шкворень, продетый в узел, надо будет повернуть поперёк щели - и всё готово. Сначала он хотел использовать очко для зависания, но потом передумал: уж слишком некрасиво висеть, опустив ноги в грязное отверстие. Он нашёл другое место, где можно просто спрыгнуть с возвышения, на котором расположены эти самые отверстия. Правда, был риск, что не хватит высоты. Ну, да ничего, можно подогнуть колени и петля затянется.


Этой ночью он не спал. Он отсчитывал последние часы своей жизни. О чём он думал?.. Он ни о чём не думал. Он просто с нетерпением ждал заветного времени. В начале пятого вернулся кухонный наряд. У нарядчиков была возможность поспать лишь пару часов. Они без промедления
завалились на свои кровати, и снова наступила тишина.


Тишина? Нет. Ночью в казарме никогда не бывает тихо. Во-первых, интенсивный храп. А во-вторых, изрядная часть личного состава имеет свойство разговаривать во сне. Разговаривать - это неверно сказано. После дневных мытарств во сне обычно не разговаривают, а кричат на все голоса. Иные что-то причитают, иные всхлипывают или завывают. Вот кто-то захохотал истерически. И в этом многоголосье трудно понять, кто и о чём бредит во сне. Можно только уловить общую атмосферу. Её, пожалуй, можно охарактеризовать метафорой - кричат и причитают, как грешники в аду. Картину весомо дополняет чудовищная вонь от ста пар солдатских портянок, обёрнутых для какой- никакой просушки вокруг голенищ сапог. Портянки сушатся и на батареях отопления, что ещё более усугубляет печальное положение находящихся в казарме. К тому же, обычно всю ночь, сменяя друг друга, внеочередные нарядчики харят полы, гоняя из угла в угол грязную воду и гремя тазами и вёдрами.


Но вот час пробил. И молодой воин не спеша поднялся со своей койки для того, чтобы сделать шаг из ада земного в ад потусторонний. Воспитанный в духе атеизма, он не верил в ад потусторонний. Он полагал, что просто уснет, навсегда избавившись от ада земного. Все движения молодого воина были неторопливы. Он не хотел привлекать к себе внимания. Но до него и так никому не было дела, дневальный зевал, стоя у тумбочки с единственной мыслью о сне. Нарядчики делали свою работу, а дежурный по роте сержант спал, да и что удивительного в том, что кто-то захотел выйти из казармы, должно быть, по нужде.


Но, оказывается, есть в аду и грешники, чьё сердце переполнено радостью. Они, впрочем, и не догадываются об истинном месте своей дислокации, полагая, что находятся там, где вполне удобно существовать Мало того, они прилагают изрядные усилия для того, чтобы закрепиться в этой печальной для нормального человека юдоли. И, зачастую, им это удаётся.


К таким "счастливчикам" принадлежал старший сержант теперь уже сверхсрочной службы Игорь Боков. Еще неделю назад ничего не было известно, и он волновался - а вдруг не возьмут. Но теперь волнения позади, приказ есть, и Игорь фактически перешёл на положение офицера. Вчера он получил на складе новое обмундирование. Разумеется, всё офицерское и самого высокого качества. Всю ночь, а выспался он днём, Игорь обихаживал форму. Он уже десять раз примерял её и красовался перед зеркалом в каптёрке, собственно, ни на какую должность он назначен ещё не был и, в его понимании, находился в том блаженном состоянии, когда служба заключается в том, чтобы красоваться в новой форме, расхаживая по территории части и за её пределами. Комнату в общаге обещали, а пока он жил, как и прежде, в ротной каптёрке и, как и прежде, по инерции пока исполнял обязанности старшины роты.


Он стоял у окна каптёрки, созерцая территорию родной части, и думал о том, как здорово он устроился. Что со вкалыванием на заводе покончено на всю жизнь, и что не придется возвращаться домой, где его считай никто не ждёт. Где отчим психологически полностью подчинил себе мать и не скрывал к нему своей неприязни. Да и как не возникнуть этой самой неприязни, если семья ютилась в шестнадцатиметровой общежитской комнате, а перспективы на квартиру были весьма туманны. А тут ещё мать ухитрилась родить, пока он служил. Куда же прикажете возвращаться?...


Сo временем Игорь планировал устроиться заведовать продовольственным складом, сколько она себя помнил, с шамовкой в стране всегда была проблема. Надо думать, и дальше будет не лучше. Так что в перспективе, его семья голодать не будет. А бабу он себе найдёт без труда. Кто же откажет такому парню? Он подошёл к зеркалу и в очередной раз высоко оценил свои внешние данные. Бравый, симпатичный, рослый воин - лицо армии, соответствовал ли он всем этим требованиям? Игорь был уверен, что вполне.


Он снова подошел к окну и в свете прожекторов увидел, как молодой воин из его роты направляется к гальюну. Воин как воин. Как и положено молодому воину - салаге, даже со спины заметно, что нет у него уверенности в себе. Это хорошо. Это правильно. Значит откарантинили как положено, теперь пашет со страху по-чёрному и будет пахать, пока службу не поймёт. А кому ж пахать, как не молодым? Отпахал своё, службу понял, потом устроился куда-нибудь, когда время придёт, и служи себе дальше уже без чёрной пахоты. Живи в своё удовольствие, готовь дембельский альбом и жди.
Но вдруг Игорю показалось, что происходит в данный момент нечто нетипичное. До него, занятого размышлениями о самом себе, не сразу дошло, что же его насторожило? Теперь понял: молодые воины упаханные за день, намёрзнувшиеся на ледяном ветру, обычно спят, как убитые, и в половине пятого утра в гальюн не бегают. Это старики-солдаты или счастливчики из хозвзвода имеют возможность использовать время сна не по назначению, а для молодого воина это странновато, вот воин подошёл ко входу в гальюн, остановился и несколько секунд постоял, подняв глаза к  тёмному небу… Это уже совсем странно.


- Если тебе так приспичило, что ты встал за два с половиной часа до подъёма, пробежался по морозцу, так чего же ты на звёзды-то пялишься, как будто видишь их в последний раз? - подумал Игорь. - Полусонный звёздами любоваться не будет.


Он заподозрил неладное и решил, от греха подальше, проконтролировать ситуацию. Игорь быстро вышел из каптёрки, чуть не споткнувшись о спину харящего полы нарядчика. Уже на дорожке, ведущей к туалету, вдруг подумал о том, что надо было взять с собой нож. Бегом вернулся в каптёрку, открыл сейф, схватил штык-нож и уже во всю мочь, с нарастающим ощущением нависшей беды, побежал к гальюну, при свете слабенькой электролампочки в грязном плафоне он увидел, что воин уже висит, но ещё покачивается. Игорь подхватил его на плечо, приподнял обмякшее тело и резанул по ремню. Но ремень ослаб, и перерезать его было не так-то просто. Быстро оценив положение, сержант с телом на плече влез на помост, дотянулся до узла, развернул шкворень вдоль досок, и он вместе с узлом выпал в щель. Затем, присев, свалил воина с плеча, ослабил петлю и убедился в том, что тот жив. Воин открыл глаза и дико озирался по сторонам, сидя на грязном полу. Он, видимо, не сразу понял, на этом свете он находится или уже на том. Поняв, что на этом, солдатик задрожал так, что у него застучали зубы, и тихо заскулил, обхватив голову руками.


- Ты что же делаешь, гад? - тяжело дыша, выдавил из себя Игорь.- Из-за таких, как ты, у командиров звёздочки летят... Убить тебя мало... Ты же всю роту опозорил. Как ты теперь ребятам в глаза смотреть будешь?.. Ты мать свою опозорил...
После этих слов Игорь запнулся: он никак не мог придумать, кого ещё опозорил солдатик. Хотел было сказать, что Родину, но решил, что это будет уже перебор. Солдатик заскулил громче и совсем повалился на грязный пол.
- А ну, давай, вставай!


И сержант решительно потянул его вверх, поставил на ноги. Он решил, что нужно побыстрее отвести его в санчасть и доложить дежурному офицеру, пока кто-нибудь не вошёл и не разнёс новость раньше времени по всему подразделению. А может быть, и вовсе удастся избежать огласки? Ну, это пусть начальство решает, а сейчас в санчасть под присмотр медбрата. Пусть пока побудет там. Главное, что всё обошлось, и обошлось именно благодаря ему. Пожалуй, можно рассчитывать на присвоение очередного воинского звания. Это соображение резко улучшило настроение Игоря, и он, продолжая по-отечески журить неудавшегося самоубийцу, сопроводил его в санчасть.


Нельзя сказать, что это событие наделало много шума. Как ни странно это прозвучит, но дело-то обычное, хотя и считается чрезвычайным происшествием. Приблизительно из каждых ста новобранцев, как правило, находятся один, реже два человека, пытающихся таким образом уклониться от службы Родине. После психиатрического обследования их, в основном, комиссуют, но некоторых отправляют служить дальше в другие части. Это в том случае, если имела место явная имитация попытки самоубийства.


А вот тех, кто симулирует недержание мочи или в результате сильного стресса действительно заболевает энурезом, гораздо больше. Приблизительно на каждые сто новобранцев от двух до пяти человек. Их обычно размещают в казарме компактной группой в самом дальнем углу, где они и мочат свои матрасы, дополняя букет казарменных ароматов.



ГЛАВА 15
Национальный вопрос
А между тем насилий Зюкин отслужил уже полтора года. И всё бы хорошо, только молдаване никак не попадались. Но вот, наконец, до него дошла долгожданная весть - два десятка молдаван пригонят в их часть.


Как только новобранцев завели на территорию, Васька пошёл полюбоваться вновьприбывшими. Вновьприбывшие понуро стояли в строю в ожидании дальнейших указаний. Зюкин подошёл к строю сбоку.
- Ну, что, зелень, послужим?...


Несколько лысых голов повернулись в его сторону. Васька увидел их равнодушно-усталые глаза и подумал, что это глаза пока ещё нешуганых новобранцев. Они, видно, ещё в полной мере не понимают, что им предстоит. К тому же, их гражданская одежда пока что служила психологическим барьером между ними и армейской системой.


- Ладно, зелень, - подумал Василий. - Пусть вас в робу переоденут, откарантинят как следует, а потом поговорим.
В своё время Ваське понравилось, как один старик-солдат заставлял встреченных им на территории части молодых воинов приветствовать друг друга посредством поочерёдного врезания друг другу хорошего пинка. Он подзывал их к себе, требовал доложиться и говорил:
- А ну, салаги, поздоровкайтесь.
Это означало, что салаги поочерёдно должны были обменяться пинками. Если старику-солдату не нравилось, как выполняется «приветствие», он сам показывал на них же высший пилотаж. Зюкин хотел применить эту методу к молдаванам.


Две недели спустя он сидел за рулём козлика, ожидая командира, когда из казармы вышли два только что откарантиненных воина и побежали по территории части, видимо, выполнять чей-то приказ. Васька решительно вышел из машины и подозвал их к себе. И, поскольку на его погонах красовались лычки младшего сержанта, воины безропотно подчинились, подбежали и доложились, как положено. Зюкин солидно выслушал доклад и дал команду «вольно».


- Молдаване, значит, - нагнетая атмосферу, изрёк он тоном, не предвещающим ничего хорошего.
- Да нет! Мы русские! Мы русские! - торопливо пояснили салаги.
- Как это русские? Вы же из Молдавии...
- Так ведь в Молдавии русские тоже живут.
- Русские живут в России! - повысив голос, поучительно заявил Зюкин.
Но, тем не менее, он был обескуражен.
- Русские везде живут, и в средней Азии и, например, и в Грузии, и вообще везде... - залепетал тот, что посмуглее.
- Ты ещё скажи, что, например, русские в Англии живут, - угрожающе наехал на него Васька. - Русские они... А чем докажете, что вы русские?
- Да вот, в военном билете написано.
И воины дружно полезли во внутренние карманы гимнастёрок. Зюкин остановил их намерение повелительным жестом.
- А ну, матюкнитесь так, чтобы аж я удивился.
Воины засопели, готовясь выполнить ответственный тест. Они сопели уже с полминуты, когда на пороге штаба появился Стогов.
- Ну, ладно. Верю - верю, - торопливо-примирительно сказал Зюкин, и воины дружно побежали по своим делам.
- Ты чего это с ними? - поинтересовался командир, сразу заподозрив момент неуставных отношений.
- Да про Молдавию расспрашивал, как там и что... Не обижают ли
их местные? Они-то ведь русские...
Васька задумался.
- А поди ещё отличи молдаванина от русского. Ну, разве чуть посмуглее будут. Но эдак и ошибиться недолго. Пушкин вон какой смуглый да кучерявый, а куда как русский, - раскидывал мозгами Васька.
Пушкина-то он знал хорошо...


Ровная грунтовая колея бодро бежала под колёса новенького козлика. В конце концов, Зюкин решил поговорить на эту тему с командиром.
- Товарищ подполковник, а вот Пушкин, он же русский?
- Ясное дело - русский.
- Вот и я говорю, что русский, а не какой-нибудь молдаванин. Перед тем как блеснуть эрудицией, Стогов выдержал паузу.
- А он, между прочим, в Молдавии одно время жил. У него ещё поэма есть "Цыганы".
- Так что же, выходит, молдаване - это цыгане?
- Да нет. Молдаване скорее румыны, а румыны немцам родня. Они же с Гитлером против нас воевали, но в решающий момент, для нас фронт под Сталинградом открыли. Если бы не это, то ещё неизвестно, чем бы там всё закончилось... А цыган в Молдавии много. Немцы их в войну истребляли беспощадно, в печах жгли.
- А почему?
- Они считали их паразитами.
- Ну и правильно считали.
Стогов хмыкнул, и Васька понял это как согласие.
- Я бы этих цыган тоже прищучил бы. Вот как-то у нашего села остановился табор, так обворовали всех. Одни ходят побираются - внимание отвлекают, а другие в это время воруют. Мужики к ним вечером пошли и сказали, чтобы убирались подобру-поздорову. Отец тоже ходил. Утром их как ветром сдуло. Так что немцы, может, и правильно делали, что жгли их...
- Ты, Василий, ещё молодой рассуждать на эту тему да немцев нахваливать. У меня, между прочим, бабка по отцу цыганка была...


После этого сообщения Зюкин умолк. Он решил больше не соваться в национальный вопрос. Там и без него чёрт ногу сломит. Без бутылки точно не разберёшься. И, кстати, по последнему пункту тоже есть проблема. Дело в том, что командир с Васькой так ни разу и не выпивал.


- Значит, ниже Санька меня ставит, - думал Васька, и ему, конечно, было обидно.
Но ближе к вечеру, когда они вернулись в Ленинск, Стогов велел остановиться около гастронома. Васька спросил разрешения у командира и тоже пошёл в магазин купить сигарет. Краем глаза, издали он наблюдал за подполковником. Стогов взял бутылку «Московской особой», колбаски и чего-то ещё. Колбаску и чего-то ещё ему завернули в бумагу, а бутылку, отворотив полу шинели, он быстро и в то же время осторожно опустил в карман галифе, словно гранату. Когда они подъехали к дому, командир, слегка наклонившись к Ваське, каким-то особенным тёплым голосом сказал:
- Ты поставь машину поближе к подъезду. Я завтра утром сам приеду в часть. А ты пойдёшь вон через тот пустырь. Тут недалеко. Мои-то уехали в Кзыл-Орду к тёще, так что я сейчас один. Пошли, посидим, выпьем по маленькой, поговорим.


Василий чуть не лопнул от счастья. Стало быть, он не хуже Санька. Стало быть, и он причастится.



ГЛАВА 16
Дежавю
Солнце медленно садилось между покосившимся туалетом и щербатым мусорным ящиком. Полгода, как Павел вернулся из армии, и четыре месяца, как похоронил мать.


Когда Павел приехал и сразу навестил её в больнице, она решительно заявила, что хочет идти домой. До дома она дошла самостоятельно, опираясь на сына, но, придя, сразу легла в постель и больше уже не вставала. Она говорила, что её смертельная болезнь - это расплата за великий грех, который она сотворила, когда Павлу было чуть больше года, оказывается, у него должен был родиться брат, но по воле матери не родился. Конечно, для принятия ею такого решения были причины. Развод уже фактически состоялся... Но нет оправдания этому великому греху.


- Всю жизнь болела из-за этого и теперь, не дожив и до пятидесяти пяти, ухожу держать ответ перед Всевышним.
Так говорила мать, и Павел был бессилен что-либо сделать.


Он работал на том же заводе, на том же рабочем месте, что и до армии, и жил теперь один, в той же комнате площадью двадцать пять квадратных метров, и делил общий коридор всё с тем же соседом Витькой, который тоже похоронил мать вскоре после того, как Павла забрали в армию. Соседи поговаривали, что он её крепко побил за месяц до смерти.


Как и много лет назад, Витька сидел на покосившимся пороге и цедил сигарету, и всё поглядывал на Павла, который возился с велосипедом, и сразу было видно, что он хочет с ним поговорить.
- Послушай, Павлуха, - наконец начал он. - Ты вот зря всё-таки в Москву ехать собираешься...
Он внимательно посмотрел на Павла сквозь струйку табачного дыма.
- Далась тебе эта Москва? Кому ты там нужен в этой Москве?
- Я и тут никому не нужен, - равнодушно отозвался Павел.
- Это верно, - подумав, согласился Витька. - Но тут, Пашка, у тебя хоть мамкина могилка есть. Стало быть, есть с кем посоветоваться в случае чего. А там, ты куда за советом пойдёшь? В политбюро ЦК КПСС что ли?
- А ты, что же; со своей советуешься?
- А как же. Обязательно.
- И как советуешься?
- Ну, ясное дело как... Возьму поллитровку - и на кладбище... У меня там столик на могилке и скамеечка - всё по-человечьи...
- А то ей здесь твоя пьяная рожа не надоела, так ты и там её достаёшь, - подумал Павел, но ничего не сказал.
Однако Витька уловил в выражении его лица ироничное недоверие.


- Ты вот зря всё это под сомнение берёшь. Если хочешь знать, мать меня, может, от тюрьмы спасла...
- Это как?
- А вот так... Никому не рассказывал, а тебе расскажу. Ты ведь не чужой мне, Павлуха. Всю жизнь под одной крышей. И как из роддома тебя принесли, помню...


Витька глубоко затянулся.
- Пока ты служил, я к себе бабу привёл. Слыхал может, Нинку.
Павел кивнул.
- Мы с ней не расписывались, так жили. Но она такая стерва оказалась... долго рассказывать. Стал я её гнать. Она ни в какую. Спиногрыза, правда, не было. Насчёт этого я её сразу предупредил, чтобы про спиногрыза и не думала. От меня, кстати, его и быть не могло: я в детстве свинкой болел. Она об этом не знала. Могла бы на стороне нагулять, и доказывай потом. Но я предупредил... И так я её возненавидел, Павлуха, что жизнь стала не мила. Как увижу её, так рука сама уже чего-нибудь нащупывает, чтобы прибавить эту гадину. Веришь? Нет?- сам себя стал бояться, думаю, убью заразу, не совладаю с собой - и в тюрьму... А кому охота? После работы ноги домой не идут. Я, вроде, и к дому, к дому, а они всё в сторону. Бывало, прилягу где-нибудь в скверике, а утром опохмелюсь - и опять на работу. Такие вот дела... Ну, сколько же можно? А тут осень. Холодать стало. Скоро зима. И тогда пришла мне в голову мысль: думаю, удушу её ночью подушкой, она ить всё на спине спить. Пасть раззявит и храпит так, что клопы дохнут.


Павел невольно посмотрел на Витьку с удивлением.
- А что, думаю. Авось пронесёт. Я слыхал, что такие случаи бывают: кому там особенно нужно докапываться? А не пронесёт, так сяду. Значит, судьба моя такая... Да припекло, Павлуха, припекло: как больной стал. Бывало, после работы с ребятами на троих один пузырь, второй, третий!.. А меня не берёт. Ну, как дальше жить?! И только одна мысль в голове стучит. Уже тыщу раз всё в уме проиграл. И вот, наконец, решился. Но тут вдруг как подсказал кто-то. Пойди, мол, посоветуйся с мамой. Взял я поллитровку, поехал на кладбище, выпил, посидел. И как бы у мамы спрашиваю мнение её по этому вопросу... Сначала ничего: нет никаких знаков. Я уж уходить собрался. И вдруг как голос мамин слышу. Не торопись, мол, сынок, всё образуется... Ладно, думаю, подожду с недельку. И ты представляешь, через три дня сама ушла. Правда, из моих вещичек много чего прихватила. Ну, это хрен с ним. Я бы ей и ещё бы додал, лишь бы испарилась. И вот, сижу я с тобой, разговоры разговариваю. А то сидел бы на нарах, немалый срок тянул. Вот что значит, Павлуха, мать, хоть и не живая. А ты всё Москва, Москва... Кому ты там нужен, в этой Москве?..


Смеркалось. Павел поставил велосипед в сарай и ушел к себе, а Витка всё сидел на пороге и под действием коктейля из спиртовых и никотиновых паров всё бубнил что-то нелицеприятное про эту Москву. Потом он встал, намереваясь идти в свою комнату, гордо называемую квартирой, и с обалделым выражением на лице снова сел. Мысль, которая вдруг пришла ему в голову, повергла его в состояние шока.


- Какой же я дурак, - подумал он. - Ну за каким же хреном я отговаривал Павлуху ехать в Москву? Да пусть себе едет. Мне-то из его глупости огромная польза может выйти.
Витька быстро вошёл в свою комнату, запер дверь и несколько раз врезал себе кулаком по лбу.
- Ведь мало ли что может с ним случиться? Он ведь парень со странностями. И мамаша его была чудная. Так из себя баба видная, а за всю жизнь не было случая, чтобы мужика привела, даже когда Павлуха в армии был. Чего уж тут? Стесняться вроде некого. Так нет, и тогда не водила. Библиотекарша!.. Сама от этих книжек сбрендила и сына чудиком сделала. Он ведь тоже пень берёзовый, приведи ему бабу, разложи, так он и тогда, поди, не будет знать, чего с ней делать. Точно, у него с головой не всё в порядке. Людка со втрого цеха его давно обхаживает, давно на всё готовая, а он ноль внимания, точно больной на голову, точно... Может, канет там, как в омуте, в этой Москве, и концов не найдёшь. И кто его искать-то будет? Иль всё ж зацепит его какая-нибудь бабёнка настырная из тех, от которых уходят только ногами вперёд. А пройдёт годик - полтора, я его комнату и займу. Его вещички можно частично в коридор выставить, частично в сарай, а свои занести, дверь-то она, вот она! Это с моей стороны она в полкирпича заложена, а с его стороны только фанера да обои. На расширение мы с мамой уже лет двадцать пять стоим. Это же у меня какая жилплощадь будет? Мои двадцать метров да его двадцать пять... Да на такую жилплощадь я себе такую бабу приведу, не то что эта лахудра. Кто ж от такой жилплощади откажется?.. Нет! Сразу не приведу. Сначала погуляю. В общаге чулочно-трикотажной фабрики лебедей сколько хочешь... Нет! Какая там фабрика?! Студенток пединститута понаведу, они у меня голые на столе плясать будут, да! Только студенток пединститута. И пускать буду только по студенческому билету. Есть билет - милости просим на стол. А если нет билета, если ты, самозванка, обмануть меня хотела - пинка под зад! У меня не побалуешь!...


Витька всё дальше и дальше улетал в своих мечтах, от возбуждения он беспрестанно курил и ходил из угла в угол в густой дымовой завесе.
И как я сразу не понял своего интереса? Надо будет обязательно сыграть в обратную, но так, чтобы он ничего не заподозрил. Сейчас уже поздно. А завтра, и обязательно с утра, я с ним поговорю. Надо встать на час раньше, чтобы время было.


Он поставил будильник на час раньше и лёг спать, но уснуть никак, не мог. Он то ругал себя за свою тупость, то строил грандиозные планы по части безудержного разврата.


Витька уснул под утро. Ему приснилось, что с громким скрипом медленно и торжественно открывается высокая двустворчатая дверь в Павлухину комнату. Вот она уже открылась - створки неподвижны. Но почему продолжается этот неимоверный скрип?!.. Это звенел Витькин будильник.
В наступившей тишине Витька слышал, как за стенкой завозился Павел, он обычно свой будильник не ставил, а просыпался по соседскому. Они работали на одном заводе, но в разных цехах. На работу, правда, вместе не ходили. Павел выходил позже, объясняя это тем, что ходит намного быстрее своего старшего товарища.


Витька судорожно соображал, как ему половчее оседлать нужную тему, не вызвав подозрения в своём шкурном интересе. Так ничего и не придумав и положившись на авось, он вышел в коридор, где Павел уже громыхал умывальником.


- Ты чего это на час раньше будильник-то поставил? - спросил он Витьку.
- Да по ошибке, Павлуха, по ошибке. Всё вчера о тебе думал, думал... Ведь не чужой ты мне. Всю жизнь под одной крышей, и мамки наши дружили, - всегда помогали друг другу. Твоя-то моей всё книжки давала. А моя ей платок связала незадорого, по-соседеки. Всё вот думал о тебе и так и эдак... А может, ты и правильно делаешь, что едешь в эту Москву? Может, там судьба твоя? А я тебя отговариваю... Выходит, становлюсь поперёк судьбы твоей. А я добра тебе хочу, Павлуха. Мать твою я всегда уважал - грамотная была женщина. И отца твоего уважал... Владлен Петрович Столяров! - Правильный был мужик, мы с ним как-то раз или два выпивали.


- Почему был? - удивился Павел. - Он что, умер что ли?
- А ты что же, не знал? - в свою очередь, удивился Витька. - Что ж мать тебе не сказала?.. Отец всё-таки...
И Витка осуждающе склонил голову набок и поднял одну бровь.
- И когда это?
- Да почти с моей матерью вместе.
- Как было-то?
Витька не спеша закурил и испытующе посмотрел на Павла, словно прикидывая, а стоит ли рассказывать?...


- Сам-то я при этом не присутствовал, так, люди говорили, - как бы сомневаясь, начал он.
- Ну, давай, давай, рассказывай, - заторопил его Павел, опасаясь, что Витка раздумает.
- Ну, сидели они, выпивали. Всё как обычно, да и выпили-то, говорят, еще немного... Только вдруг он глаза вытаращил, как будто увидел перед собой что-то ужасное, заорал страшным голосом, и тут по нему как синий огонь пробежал, как разряд электрический. Упал он с табуретки навзничь. Кинулись к нему, а он весь чёрный стал, как обугленный, и уже не дышит. А одежда-то цела осталась. Бабы, что там были, с перепугу аж в окно повыскакивали, и мужик один тоже. Он-то к двери свалился, а друг его, Степан Пендюрин, и брат его младший Вовка остались. Так говорят, что он через десять минут уже холодный стал и застыл так, что руки ему согнуть не могли. Так и остались- по швам, как по стойке смирно. Может, оттого, что военный...


И Витька недоумённо пожал плечами.
У Павла волосы зашевелились на голове. Он, видно, так изменился в лице, что Витька не на шутку встревожился.
- Эй, Павлуха! Да ты не переживай. Я ж говорю, что сам там не был. А понарасскажут, понабрешут... Где там правда, где брехня - не поймёшь. Не переживай...
- Дай закурить, - глухим голосом попросил Павел.
- На, на, закури, - обрадовался Витька тому, что хоть чем-то может помочь сгладить впечатление от своего не в меру детального повествования.
- Я на работу сегодня не пойду.
Витька понимающе закивал.
- Ты вот что, Павлуха, - торопливо заговорил он. - Ты выпей всё ж хоть грамм пятьдесят, тебе сразу полегчает. Я знаю, что ты не пьёшь, но сейчас тебе нужно... Эк тебя зацепило! Ну да, отец ведь. Как ни крути, не чужой человек. Кровь-то она говорит...
- Ты зайди в мой цех, скажи бригадиру, что я заболел.
- Скажу, Павлуха, скажу, не беспокойся. А ты иди, приляг, может, уснёшь. Хотя да, какой там сон... Так полежи. Иди...


Павел поплёлся в свою комнату, а Витька поспешил на работу, размышляя о родственных чувствах и о том, что он, Витька, вечно ляпнет абы чего, себе же во вред. Вот заболеет Павлуха от расстройства и не поедет в свою Москву... Но в целом настроение у него было приподнятое. Дело в том, что сегодня в конце рабочего дня должны были раздавать спирт для промывки контактов. В предвкушении этого события ноги резво бежали по направлению к родному предприятию. В дни выдачи спирта Виктор его особенно любил.




ГЛАВА 17
Письмо Татьяны
Людмила пришла работать на завод после окончания школы. В пединститут не прошла по конкурсу, а техникум считала заведением ниже своего уровня. С другой стороны, работа на этом военном заводе всегда считалась престижной, и заработки выше, чем на других предприятия города, и условия труда приличные.


Павла она заприметила ещё до того, как его призвали в армию. Но то ли из скромности, то ли из гордости так и не познакомилась с ним. Они работали в разных цехах: он электромехаником, она радиомонтажницей. Почти каждый день они встречались в столовой. Она заинтересованно поглядывала на него и считала, что он не мог этого не заметить. Он, конечно, заметил, но интереса не проявлял и вообще, по мнению Людмилы, был не в меру серьёзен и даже несколько высокомерен. Но именно своей серьёзностью и непохожестью на других он ей и нравился. Когда Павел отбыл на службу в армию, Людмила уже твёрдо решила, что будет его ждать. Ждать парня, с которым даже не познакомилась, глупо, но по-другому она уже не могла.


Девчонки из её бригады по этому поводу подтрунивали над ней. Как они ухитрились просечь ситуацию, Людмиле было непонятно, ведь она особенно ни с кем не делилась: так, всё на уровне шуток да намёков. Но, как видно, настоящее чувство в карман не спрячешь.


Людмилу живо интересовало всё, что касается Павла. Она узнала, где он живёт, и ей было приятно пройти мимо этого добротного, но теперь запущенного купеческого дома, поделённого в тридцатые года на три входа по две комнаты в каждом. А прежних хозяев, как водилось в то время, местные активисты расстреляли, записав в чуждые элементы. Она заглядывала во двор через калиточный проём: самой калитки давно уже не было, как будто надеялась увидеть там его. Она узнала, где и кем работает его мать, и однажды, дождавшись, когда та вышла из библиотеки, как следует разглядела её. Людмила пришла к выводу, что Павел очень похож на мать, а сама Татьяна Алексеевна ей понравилась, но показалась очень печальной и утомлённой.


Людмила решила записаться в библиотеку, чтобы, как бы невзначай, поближе познакомиться с Татьяной Алексеевной. Когда при оформлении дело дошло до вопроса о месте работы, выяснилось, что сын библиотекарши до армии тоже работал на этом заводе, но в соседнем цеху. Выяснилось, что Людмила его прекрасно знает, хотя они, вроде бы, и не знакомились официально.


Тут надо заметить, что на заводе знакомились без особых церемоний. Однако какой-то ритуал всё же существовал, если работали не бок о бок, и в данном случае соблюдён не был.
Так или иначе, Людмила и Татьяна Алексеевна друг другу понравились, а через пару месяцев у последней уже не было сомнений в том, что Людмила нашла повод с ней познакомиться не просто так. Впрочем, Людмила и не скрывала своего интереса к Павлу. Татьяна Алексеевна ничего против не имела и даже была рада тому, что появился на свете ещё один человек, которому не безразличен её сын. Она написала откровенное письмо Павлу и с ведома и согласия Людмилы передала ему от неё привет.


С нетерпением ждала Людмила хоть какой-нибудь реакции на свой посыл, но так и не дождалась. Если бы Павел передал ей ответный привет, она бы рискнула написать ему письмо, текст которого у неё давно был готов и многократно отредактирован. Было горько и обидно, но она всё равно надеялась.



ГЛАВА 18
Зов крови
Павел повалился ничком на свою кровать. Впервые в жизни, будучи уже взрослым человеком, он плакал. Он не плакал, когда умерла мать, которую он безмерно уважал и любил, а запоздалое известие о смерти отца вызвало у него чуть ли не истерику.


- Чужой человек, чужой человек, - говорила при случае о нем мать. - Ну да. Ей он, может быть, и был чужой. А мне?.. Родителей, как известно, не выбирают.
На душе у Павла было муторно, как никогда. Ему хотелось как угодно, но изменить что-то внутри себя, чтобы соскочить с этого набора переживаний и оказаться от них как бы в стороне.
- Правда что ли выпить? - подумал он.


Уже далеко не в первый раз эта мысль приходила ему в голову, когда хотелось изменить восприятие окружающей постылой действительности или просто выключить её, как гасят раздражающий свет, как плотно затворяют и занавешивают окна, отгораживаясь от уличного шума. И чего греха таить: ощущал он в себе зов отцовской крови. Но чем настойчивее был этот зов, тем более крепла его решимость не поддаваться ему.


Теперь он не боялся превратиться в Витьку, теперь он понимал, что Витьке витьково, а ему, в случае чего, предстоит нечто своё, отличное от витьковского. Витьке легче, ибо он и водка есть одно гармоничное целое. Его без неё и представить себе невозможно. Без неё он даже не он. На водке зиждется всё его сознание. Именно она наполняет его жизнь смыслом, только через призму спиртовых паров он способен видеть некий свой мир. Без этой призмы он слеп, потерян и лишён самосознания.


- А кто такой я?.. Сын почти святой женщины и забубённого алкоголика, да ещё умершего такой ужасной смертью. И я всю жизнь буду нести на себе это клеймо. Его, конечно, не видно со стороны, но я-то ещё как ощущаю эту тяжесть, отвечая таким образом за отцовские грехи, да ещё это отчество, которым отец будто пригвоздил меня к системе всё более и более ненавистной.


Отец Павла Владлен, как, впрочем, и мать, воспитывался в детском доме. Он попал туда в семилетнем возрасте. Родина сначала отняла у него родителей, а потом облагодетельствовала бесплатным обучением и воспитанием в потребном для неё духе. Чем её так прогневили родители Владлена, сам он не знал и вообще помнил их очень смутно. Но судя по имени, которое они выбрали для своего единственного сына, были они правоверными коммунистами. Может быть, и поплатились за свою излишнюю правоверность. Впрочем, эта тема Владлена не занимала. Выпивать он начал довольно рано, а водка политические вопросы снимала с повестки дня и постепенно заполнила все его сознание.


Повоевать ему не пришлось: годами не вышел. Зато сразу после войны служил срочную в поверженной Германии. Там его поразили две вещи. Во-первых, обилие проституток, а во-вторых, никуда не годная немецкая почва - одна глина и галька. Неудивительно при этом, что немцы так зарились на наши чернозёмы. Там же, в Германии, остался на сверхсрочную, а в пятидесятом был переведён в центральную Россию.


С Татьяной случайно познакомился у кассы кинотеатра. После кино проводил до дома и сразу понял, что женщина стоящая, серьёзная - не вертихвостка, скромная и какая-то непохожая на других, да ещё и с высшим образованием. Такая жена повысит его общественный статус и порядок в доме обеспечит. Позже выяснилось, что она на пять лет старше него и что она , как и он, прошла через детдом, хотя и попала туда уже в тринадцатилетнем возрасте. Таким образом, оба они были сиротами, а копать глубже на первых порах было не принято. Через два месяца расписались. Намерения у обоих были серьёзные - хотелось создать семью.


Но в семейное строительство быстро и властно вмешалась водка. К двадцати пяти годам она уже крепко держала Владлена в своих объятиях. Он не видел в своём пристрастии к спиртному ничего особенного - пили все или почти все. Это был образ жизни - очевидный пример для подражания, тем более что другого примера Владлен не знал. Он и Татьяну пытался приобщить к этому времяпрепровождению. Но та решительно сказала нет и, в свою очередь, потребовала от него бросить пить. На это он ей отвечал, что для него бросить пить означает бросить жить и что она его просто не уважает. А с какой стати?! Его уважают все: и товарищи по службе, и друзья, и даже враги. Когда он, бывало, ходил по улицам немецких городов, он видел страх в глазах немецких обывателей, а раз боятся, значит, уважают, а законная жена не уважает... От этого желание прийти домой пьяным и выяснить отношения только усиливалось. Трезвый Владлен не умел аргументировано отстаивать свою позицию. Зато пьяный Владлен сыпал аргументами, как из рога изобилия, и всё-то к месту, и всё-то мудро. Мало ли, что со стороны это слышалось, как пьяный бред. В его замутнённом сознании его пьяный бред трансформировался в Нобелевскую лекцию по социологии, психологии и семейному праву. Как можно не оценить по достоинству такого мыслителя?! Да ещё требовать, чтобы он, наконец, снял сапоги и лёг спать, да ещё на раскладушке! От такой вопиющей несправедливости он начинал злиться. Он угрожал физической расправой этой непробиваемой бабе, которая никак не хотела говорить с ним на одном языке - языке зелёного змия. Однако поднять руку на жену он так и не посмел ни в пьяном, ни в трезвом виде. В трезвом виде он вообще был тих и неразговорчив. В трезвом виде он был как его военный радиоприёмник "УС", отключённый от электропитания, - бессловесный и апатичный.


Когда родился сын, Владлен отмечал это событие с удвоенной энергией: ведь было что обсудить, было о чём поговорить с женой. Он был достаточно грамотен и механизм рождения человека теоретически знал. Но его всё равно удивляло, как это практически из ничего, вдруг, получился новый человечек. Он склонял над детской кроваткой свою голову и, обдавая младенца водочным перегаром, подолгу рассматривал его и, как мог, строил планы на будущее.


Наблюдая эту картину, Татьяна скоро пришла к выводу о том, что нельзя допустить, чтобы первым жизненным впечатлением сына было пьяное лицо отца.



ГЛАВА 19
Изъяны воспитания
Вот смотрю я на тебя и как будто своего отца вижу таким, каким я его запомнила, - задумчиво сказала Татьяна сыну, наблюдая за тем, как он готовит ей и себе нехитрый ужин. - Ты на него очень похож и такой же добрый, как он. Только ты сутулишься да голову слегка набок держишь, как твой отец.


- Мам, как же ты при твоих-то жизненных принципах на отца-то наскочила? Ты же сама говорила, что он и тогда выпивал? - спросил Павел уже смертельно больную мать.
- А так и наскочила... Кругом все были выпивающие. Тогда, после войны, трезвых мужиков-то и не было. Зато инвалидов в городе, наверное, несколько тысяч обитало. В центре города один к одному вдоль заборов сидели, в основном обрубки безногие, а иные и без рук. Голосят истошно, просят милостыню на водку: больше им уже ничего не надо, лишь бы забыться. И целые фронтовики на фронте к ней прикипели. Кто на заводах в войну работал, тоже без водки такую работу по десять - двенадцать часов в день выдержать не смогли бы.


На вагоноремонтном заводе прямо у проходной из квасных бочек продавали спирт - сырец, семьдесят градусов в нём. Продавали его банками литровыми и пол-литровыми. Называлось это - большая и маленькая, стоил он копейки. Вот вывалится смена с завода - и почти все к бочкам. Мимо мало кто проходил. Продавщица только и спрашивает - большую или маленькую? Почти все брали большую: брать маленькую считалось делом несолидным. Но большую выпить до дна почти никто не мог. С четверть банки, матерясь, выплёскивали на землю, а продавщица за это их на чём свет стоит ругает: ведь бросит кто-нибудь окурок или спичку в эту лужу, и полыхнет, а бочка рядом. Выпьет работяга эту большую и далеко ли после этого уйдёт? Кто метров сто, кто пятьсот, и падают, как подкошенные. В сорок шестом году лето было дождливое, и поблизости от завода в канаве всё время стояла вода. Так за два месяца несколько человек в ней захлебнулись, пока ее не засыпали, так что тогда, после войны, трезвых мужиков почти и не было...


- А сейчас, думаешь, есть?
- Сейчас, думаю, их по крайней мере гораздо больше... А мне уже было тридцать. Тут надо решать - либо оставаться бездетной, либо рисковать. Вот я и рискнула. Полноценной семьи не получилось, зато ты у меня есть. Но боюсь, трудно тебе жить будет. Ты ведь не похож на других.
-.Мама! Мне уже трудно. Я не знаю, что мне делать, как жить.
- Думал, отдам Родине два года, и что-то изменится, что-то пойму. Но ничего не изменилось и ничего не понял. Так, как живёт Витька и ему подобные, я жить не хочу, да и не смогу, а как жить? Мне хочется всё бросить и уйти, куда глаза глядят, чтобы не видеть ни этот двор, ни этот завод, ни этот город, весь в дурацких лозунгах. Неужели я обречён всю жизнь ходить на работу, стиснув зубы? Как можно жить, распространив философию желудка на всё своё существо - расползтись желудком по душе? Добиться от себя того, чтобы душа и желудок плавно перетекали одно в другое. У них это называется - бытие определяет сознание. Нет! Хочу уехать, уйти, бежать от всего этого пьяного бреда, только не знаю, куда. Заводское начальство само пьянствует не хуже работяг, а в плановом порядке, видишь ли, борются с пьянством и алкоголизмом в рабочей среде: лекции читают, премий лишают, направляют в ЛТП - воспитывают. А день раздачи спирта для промывки контактов - всеобщий праздник. Так чтобы этот праздник меньше бросался в глаза, приняли решение раздавать спирт в разных цехах по разным пятницам. А то боятся, что завод захлебнётся во всенародном ликовании, и в этот день, в преддверии, так сказать, все вкалывают, как черти. Какой трудовой подъём от одного только преддверия! И ты бы видела, как все довольны! Прав был доктор Хас из фильма "Мёртвый сезон", когда говорил, что не может же быть вол недоволен тем, что он вол. Вот они и довольны. А я, выходит, уже уж обязан быть доволен вместе со всеми, и на демонстрации ещё ходить, демонстрируя это самое довольство. Ну, а тут уж без ста грамм для начала и подавно никак нельзя. Прямо в колонне разливают. И начальство не возражает - само уж под градусом. Чтобы уровень всенародного ликования был выше, ясное дело, без водки не обойтись. Я не представляю, какой была бы страна, если бы не водка. Это был бы совсем другой народ, другая страна, да ещё и не известно существовала ли бы она вообще в трезвом виде...


- Страна везде одна и та же. Система везде одна и та же, куда бы ты ни поехал. Мои родители - староверы тоже хотели жить, по возможности не соприкасаясь с миром, до революции можно было уйти в безлюдные места и жить там общиной. Теперь и этого нельзя. Нигде не спрячешься. А вот упрятать могут, как их и упрятали, в конце концов, правда, по слухам часть общины уехала на Дальний Восток, а оттуда, каким-то чудом, в Южную Америку. Но тебе туда не добраться: больно заборы высоки.


- А ты точно знаешь, что твои погибли?
- Да. Мне сообщил об этом человек, который с отцом сидел. Тогда-то я из Красноярска и уехала. В то время, да в моём положении, на новом месте, где тебя никто не знает, легче было устроиться. Там бы я в институт поступить вряд ли смогла бы.
- Как же ты сохранила крест и складень? Как у тебя в детдоме их не отобрали?
- Эти вещи я купила уже здесь на рынке за бесценок у какого-то мужика. Купила потому, что у родителей были точно такие же. Купила, чтобы память была. А потом, думаю, что каким-то чудом это могут быть и их вещи. Кто знает, как они сюда попали. У мужика спросила:
- Откуда это у вас?
Но он только отшутился. Я теперь так и думаю, что это их вещи. Ты их береги. Это как единственная память о предках. А то воистину получается, что мы дети не своих дедов, матерей, отцов, а великого октября. Те, кто наверху, поди, очень хотят, чтобы все так себя и ощущали. Так легче лепить из людей то, что потребно. И у меня ведь, в своё время, мысль была - жить как все, да как все винцом острые углы жизни заливать. Но так уж он грязен оказался, этот новый мир, что я не смогла. А ведь мнит себя эта система мировым светочем. Государство безбожников, а от народа своего требует не чего-нибудь, а беззаветной веры в свои задумки. Бога собой заменить решили. Ну, это же естественно: природа не терпит пустоты, раз Бога нет, значит, надо занять его место. И вот я от Бога отошла, но и к новому миру так и не прибилась. Теперь понимаю, что, слава Богу, что не прибилась: Господь отвёл. За праведность моих предков ко мне милость явил.
А тебе и не знаю, что посоветовать, скажу только: не надо ждать от жизни слишком многого, жизнь - это не увлекательный роман, который хочется прочесть на одном дыхании. Она разворачивается перед нами порой непредсказуемо. Не надо её торопить. Но, с другой стороны, и
под лежачий камень вода не потечёт... А может быть, женись на Людмиле. Она девчонка добрая. Любит тебя давно.
- Я знаю... Но это выходит, что я буду жить этой жизнью всегда, а на трезвую голову это невозможно. Это значит, что вечером бормотуха, а наутро Борис Фёдорович/5/- как все. Ведь есть такое понятие - образ жизни - советский. И если находишься в этой среде, она обязательно изменит тебя под свой стандарт или выплюнет, если будешь упорствовать.
- И что же делать собираешься?
- Уехать хочу в Москву. Помнишь моего одноклассника Борю Малкина? Он недавно приезжал, там зацепился. Звал. Обещал помочь устроиться.
-.Куда?
- Не сказал куда. Сказал только, что поможет устроиться на первое время.
- Ты, Павлик, Бога не забывай. Ты же крещёный по православному обряду. Молись. Проси, чтобы он вразумил и направил тебя на путь
истинный.
- Да это уж тогда не в Москву ехать надо, а сразу в монастырь.
- Может быть, и так. Молись, Павлик, молись...


Такой же добрый - эти слова матери Павел вспоминал часто. Он много раз, особенно в армии, задавался вопросом, почему он чувствует себя чужаком среди сослуживцев? Чего в нём не хватает для того, чтобы беспрепятственно слиться с толпой подобных себе? И, наконец, понял - злобы не было в нём: не воспитала мать.


5/ Борис Фёдорович - спиртосодержащий клей "БФ". После нехитрой технологической операции широко используется на производстве в качестве спиртного напитка.




ГЛАВА 20
Её университеты
С течением времени меняется всё: меняется мода, меняются условия жизни и труда, меняются лозунги внутренней политики государства, в частности, в сфере воспитания трудовых масс. На смену стахановщине, ангелиновщине, загладовщине и тому подобному пришло движение наставничества. Суть его заключалась в том, что старшие товарищи на производстве берут шефство над молодыми рабочими или работницами и подтягивают их производственный уровень до своего. Но кто же будет спорить с тем, что личная жизнь и производственные успехи теснейшим образом связаны между собой. Соответственно, и в деле наставничества можно наблюдать гармоничное сочетание наставничества в вопросах производственных с наставничеством по вопросам личной жизни. Пара наставник и наставляемый часто возникает стихийно - неформально, что придаёт процессу неподдельно живое звучание.


Двадцативосьмилетняя Валя Малышева без дополнительных указаний сверху взяла шефство над двадцатилетней радиомонтажницей Людмилой Прохоровой. Этот тандем состоялся потому, что Валя просто не могла равнодушно наблюдать за тем, как гибнет девка, работающая с нею бок о бок.


- Ну, мать, ты так никогда замуж не выйдешь, если будешь ждать у моря погоды, - наставляла она Людмилу. - Ты что думаешь? Он сам прямо подойдёт к тебе и предложит идти в ЗАГС? Если так, то дура ты после этого... Мужик - это телок, а ты бери этого телка за верёвку и веди, куда тебе надо. Нет! Ты ждёшь, когда телок тебя поведёт. А так, мать, не бывает. Вернее, бывает, но очень редко и всё больше в кино. А ты уж, я надеюсь, понимаешь, что жизнь - это не кино. Если бы в жизни всё было, как в кино, мы бы уже при коммунизме жили.


- Как же я возьму его за верёвку, когда я и подойти-то к нему не могу?
- Как это - не могу?
- Ну, предлог какой-то нужен, а я не придумаю никак.
- Вот это задача!.. Ну вот, к примеру. Подходишь ты к нему на работе и говоришь:
- Павлик, в буфете яички дают по рупь пятьдесят. Тебе не взять?
- Ну и что?
- Ну он что-нибудь-то ответит... Так слово за слово - и разговор пошёл, дальше, мол, чего вечером делаешь? Я вот по вечерам только и делаю что о тебе мечтаю, а особенно по ночам, - пошутила Валя и сама рассмеялась своей шутке.


Людмила поджала губы - шутку не оценила.
- Ладно, мать, не обижайся, но так ты замуж никогда не выйдешь. Ждала, ждала парня: дождалась. А теперь какая-нибудь умная у тебя его из-под носа-то и уведёт. А он парень симпатичный, хотя и странный. Вы с ним как раз - два сапога пара. Ты ведь тоже не от мира сего... Вот бери пример с Верки Перепёлкиной. Она своего Вовика к себе на день рождения пригласила, подпоила и спать с собой уложила. А когда время пришло, пузо-то ему и предъявила. Он, конечно, ни в какую. Тогда она пишет заявление в местком. А там такие профуры сидят...
Ну, в возрасте уже. На самих пробу ставить негде, а как в педагогический раж войдут, так кого хочешь обломают. Когда им такой случай выпадает - мужика охомутать, они аж визжат от восторга: для них это любимая развлекаловка. Но, правду сказать, этот новый порядок, когда месяц на раздумья ЗАГС даёт, их здорово подклеил. За месяц-то любой алкаш одумается. Я, между прочим, подслушивала как они этого Вовика обували. Как навалились в три горла... А он только:
-.Ды чо, ды чо... Ды чо, ды чо...
Больше ничего и сказать не мог. Ну, на следующий день, а это как раз была суббота, она его и окольцевала. И ничего, живут себе... Ты пойми, что главное - мужика подпоить и побыть с ним наедине. А там было - не было, он и не вспомнит.


- Так если не было, пузо-то откуда взять?
- Ну, мать, ты даёшь... Откуда ты взялась такая наивная, или дурочкой прикидываешься? Да пошла на танцы, задом повертела - дала понять, что гуляешь, так на тебя очередь выстроится. Парни, они ж жениться не хотят, а так-то... Нагуляла пузо таким образом - и милости просим в местком, а если надо, и комсомол подключится. Ведь, поди, половина мужиков не своих вскармливают.


Людмила посмотрела на Валю с подозрением, та прикусила язык.
- Ладно. Некогда мне с тобой ликбезом заниматься. Иди к своему Павлику и бери его за рога или за что там ещё...
- Его сегодня нет.
- Как это нет?
- Говорят, заболел.


Валентина театральным жестом швырнула пинцет на стол.
- Так это же лучше не придумаешь, какой повод для встречи, - поражаясь бестолковости Людмилы, воскликнула она. - Сегодня же вечером навести дома больного товарища по работе.
- Да неудобно как-то...
- Чего же тут неудобного? Ты на похоронах его матери была? Ты на поминках помогала?..
- Да, но после этого мы с ним только здоровались и несколькими словами, пожалуй, перекинулись.
- Но сейчас повод-то какой! И потом, ты придёшь вроде как не только сама по себе, а посланцем трудового коллектива... Возьми бутылку хорошего вина. Например, портвейн "три семёрки". "Солнцедар" смотри не бери: тебе с него плохо будет.
- Так он же не пьёт.


- Ах, да! Я забыла. Беда с этими непьющими. С одной стороны, вроде бы и неплохо, а с другой стороны, как его взять-то? Ну, тогда юбку покороче надень, намажься поярче, ляжки-то ему покажи невзначай. Он, поди, не деревянный. А то ты, мать, так никогда замуж не выйдешь, если будешь всё ножки косичкой заплетать. Конфет возьми, печенья там какого-нибудь. И вот что. Обязательно мёду возьми - он целебный, и бутылку молока, - добавила она со смехом. - Выпьете, закусите, непьющие вы мои. Глядишь и захорошеете...


- Да ну тебя, - снова надулась Людмила.
- Ну, не обижайся, мать, а действуй. В понедельник доложишь о своих успехах.



ГЛАВА 21
Раздвоение личности
Алкашей Виктор терпеть не мог. Можно даже сказать, он их ненавидел. Полностью опустившиеся, бродят они от одной пивнухи к другой и выклянчивают у своих бывших товарищей по работе то на выпивку, то на опохмелку. Было время, он им давал иногда. Но теперь напрочь с этим завязал - всех не опохмелишь, а чтобы не было у них никаких иллюзий, и здороваться с ними перестал. Алкаши не обижались. Они к такому обращению быстро привыкали и уже уж сами не пытались здороваться и заводить разговор, а только по-собачьи заглядывали в глаза своим бывшим знакомым, рассчитывая на то, что, может быть, дрогнет у кого-нибудь сердце и оставит он на столе недопитую кружку пива или граммов тридцать бормотухи в бутылке, поставленной на нижнюю полку стоячего столика. И иногда оставляли, в том числе и потому, что таким образом страховали себя перед судьбой на перспективу, поскольку у многих она уже вырисовывалась вполне явственно.


- Алкаши!.. Пьянь!.. - так определял эту публику Виктор.
Сам себя он алкашом не считал. Он был просто выпивающий мужик, выпивающий работяга, как все нормальные люди. Он выпивал на свои честно заработанные деньги и паразитом не был. Правда, раньше ему хватало денег от получки до аванса, а вот теперь, в последние года два, перестало хватать - не дотягивал. И это не беда. Ведь выпивающие работяги - это самые правильные работяги. Они, едва получив свои честно заработанные деньги, тут же снова отдают их государству за виноводочные изделия, а не прячут их в матрац и не суют в кубышки, как куркули проклятые. Из-за таких вот непьющих куркулей государство не может достаточно быстро изъять выданные деньги и снова пустить их в оборот. А из-за этого, в свою очередь, возникает перекос в экономике, увеличивается спрос на товары не первой необходимости. А государство пока ещё не может обеспечить их достаточное количество и широкий ассортимент. И как результат, возникает чёрный рынок, спекуляция и другие негативные явления...


Сам Виктор выстроить такую мудрую цепочку рассуждений был, конечно, не в состоянии. За него это сделали те, кому это полагается по службе, и подбросили в рабочую среду. На заводе бытовало мнение, что источник этой премудрости - первый отдел./6/ Мол, оттуда пришло это мнение.


Ну, что же? Пусть так... Виктор с этим мнением был полностью согласен. Это мнение ещё раз убеждало его в том, что именно он и есть соль земли. А эта песня, которая то и дело звучит по радио и по телеку?
Руки рабочих - Вы даёте движенье планете.
Руки рабочих - мы о Вас эту песню поём.


Когда он слышал эти слова, его сердце наполнялось гордостью и, конечно хотелось выпить и поговорить с кем-нибудь понимающим о жизни, о себе, а подчас и о стране в целом. Удобнее всего это было бы осуществить, разумеется, с соседом Павлухой. Но этот Павлуха, такой же по сути работяга, как и он, не очень-то тяготеет к задушевным разговорам. А всё потому, что не выпивает. А на трезвую голову, дураку понятно, разговор не идёт. Что у трезвого на уме, то у пьяного на
языке - так говорят в народе. А поди, разберись, что там на уме у непьющего. Да с ним всю жизнь можно бок о бок прожить ж и так и не узнать, чем он дышит. А этот Павлуха, точно, умнее других себя считает. Книжек начитался и думает, что теперь он много в жизни понимает. После работы, как чокнутый, бегает в лесу: спортсмен он, видите ли... Если ты спортсмен, то иди на стадион и бегай там, чтобы люди видели, туда ли ты бегаешь, а не хоронись в лесу от людей. А то я ему не товарищ, а серый волк, выходит, лучший друг.

Так рассуждал Виктор, держа путь по направлению к дому. Он имел намерение занять у куркуля - Павлухи до аванса три или пять рублей, чтобы продолжить пятничные кружева - то есть похождения по пивным. Сегодня, после выдачи спирта для промывки контактов и последующего его приёма внутрь, сам Бог велел отнестись к этому делу со всей серьёзностью.


Казалось бы, что пятьдесят граммов спирта - это сущая мелочь для нормального мужика. Количественно оно, может, и так, но с моральной точки зрения это значительное событие. Во-первых, это полная халява, а кто же её не любит? А во-вторых, если вернуться к морали, это ни что иное как проявление уважения к рабочему классу со стороны государства. Это как бы магарыч нам от него. Оттолкнувшись от этого небольшого, но почётного магрыча, как от трамплина, можно хорошо отдохнуть в предстоящие выходные. Ведь недаром этот магарыч выдаётся всегда в пятницу.


Но что это за знакомая женская фигура маячит впереди? Виктор насторожился: он узнал Людмилу.
- Чего это она в наших краях забыла? Сейчас догоню, шлёпну по заднице, то-то она взовьётся - недотрога хренова. А я скажу:
- А ты не ходи в наши края. Чего это тебя сюда занесло?


Виктор прибавил шаг, насколько это позволяла ему его спортивная форма.
- Эхма... - вдруг дошло до него. - Да это ж она к Павлухе лыжи навострила, Болящего решила проведать. Это наверняка её Валька подучила. Вот стерва... Это ж как некстати. Павлуха сейчас в расстроенных чувствах, а она как раз его может утешить. С расстройства он на неё запросто залезет. Ему это сейчас как раз в жилу. А если он ещё принял, как я ему посоветовал, тогда у неё точно получится. А если у них горячая любовь начнётся, то он и в Москву не поедет. Плакали тогда мои студенточки. И что ж я такой невезучий! И сделать-то ничего нельзя... Ладно. Подожду с полчаса. Пусть он её как следует пощупает, и тут я их потревожу, да под это дело не пять, а червонец займу. Чтобы от меня побыстрее отвязаться, он и два  червонца выложить может. Но два не буду просить: отдавать тяжело. Как говорится, берёшь чужие, а отдаёшь-то свои.


Людмила нерешительно вошла во двор через пустой калиточный проём, а Виктор присел на скамеечку метрах в ста от дома и закурил, прикидывая в уме, как там должны разворачиваться события, чтобы вторгнуться в них не слишком рано, но и не слишком поздно: а то ведь могут и не открыть.


Он сидел, курил и думал о своей жизни. Он думал о том, что рано лишился отца, который умер от перепоя. Мать говорила, что он своей нормы не знал и что закусывать, как и все фронтовики, не имел привычки. Он, Виктор, из этого выводы сделал. И норму он знает, и в течение
вечера обязательно свертит или беляш, или чебурек. То есть с закуской-то все в порядке, а вот с нормой, конечно, есть проблема. Раньше-то её не было, а теперь, года как два, появилась.


Прежде всего, надо заметить, что норма у каждого своя. Свою норму Виктор определял по поведению своих же ног. Если они шли туда, куда он им командовал, значит, норма не превышена. А если начинали своевольничать и нести его в одном им известном направлении, значит, перебор. Тогда он их останавливал в приказном порядке, убеждал, по-хорошему, вернуться к послушанию и, добившись своего, аккуратно шёл домой. Но в течение последних двух лет участились случаи, когда он не мог уже добиться от них возобновления послушания. На все его увещевания они уже не реагировали, а напротив, делали как бы назло. Впервые он столкнулся с этой проблемой, когда жил с Нинкой. Ноги упорно не хотели идти домой, где сидела эта стерва. И Виктор их, в общем-то, понимал: ему тоже было противно видеть эту мерзкую рожу. Поэтому он шёл у них на поводу и позволял увести себя, ну, скажем, в скверик, где они и просили отдыха. Но теперь и Нинки давно уже нет, но и послушания тоже нет. После первого же литра бормотухи несут они его, куда хотят. А хотят они почему-то как раз туда, куда не надо бы - то на центральную площадь города имени Ленина, то к райотделу милиции. А однажды, прошлым летом, Виктор проснулся в четыре
часа утра на окраине города в кустах, аккурат напротив городского медвытрезвителя. Ну, это же просто вредительство какое-то!


Но в самой-самой_глубине души, куда не то, что посторонних пускать, но и сам-то робко и с опаской заглядываешь, Виктор начал подозревать, что его ноги, может быть, умнее его же головы. Поскольку, если голова не бьёт тревогу, а напротив, всё убаюкивает его, убеждая в правильности выбранного им жизненного пути, то ноги как бы намекают на то, что пора бы остановиться, а то ведь, не ровен час, придётся ему, Виктору, влиться в ряды тех, кто кормится, а вернее, поится с нижней полки стоячего столика.


Через полчаса Виктор встал и недавно появившейся у него семенящей алконавтической походкой заспешил к Павлухе, чтобы снять свою ренту в виде червонца с текущего события. Совершенно неожиданно, прямо в калиточном проёме, он нос к носу столкнулся с Людмилой, на которой не было лица. Пока шла по двору, она, как видно, сдерживалась, но тут, как раз не ожидая ни с кем встречи, расслабилась, не выдержала, и слёзы брызнули из её подведённых глаз в три ручья. Увидев Виктора, Она дико взглянула на него сквозь мокрую пелену, прикрыла рот ладонью и, временами переходя на бег, стремительно удалилась.


- Вот это номер, - подумал Виктор. - Не получилось, стало быть, у неё... Ну и Павлуха!.. Точно больной на голову, а может, и на другие органы тоже. Пожалуй, надо снизить ставку с червонца до пятёрки, раз такое дело.
Но когда Виктор, постучав, увидел раздосадованное Павлухино лицо, он понял, что ставку необходимо снизить до трояка.
- Так ты же мне ещё пятнадцать рублей не отдал, как обещал, с получки, - несколько раздраженно ответил Павел, выслушав просьбу Виктора и его обычные заверения.


Виктор опешил. Он только сейчас вспомнил, что собирался с получки отдать Павлухе пятнадцать рублей, собирался, но не отдал... Он обескуражено затоптался у порога, и глаза его беспомощно забегали по сторонам. Видимо, он настолько растрогал Павла своим неподдельным смятением, что тот всё же достал трёшку и протянул её соседу. Глаза Виктора засветились искренней благодарностью.
- Спасибо, Павлуха. Спасибо... Никогда не забуду, как ты меня выручал.


Виктор вышел в коридор, всё ещё находясь под впечатлением от того, как стремительно подчас в нашей жизни уверенность сменяется разочарованием, а потом судьба всё же делает тебе подарок, когда уж, казалось, и надеяться не на что.
- Конечно, Павлуха парень чокнутый, но всё-таки добрая душа, - подумал он, засовывая трешку поглубже в карман.

/6/ первый отдел - представительство КГБ на предприятиях оборонного комплекса.



ГЛАВА 22
Разбор полёта
- Ну, рассказывай, мать, что ты там в пятницу напортачила? - приступила Валентина к допросу потерпевшей в понедельник, прямо в начале рабочего дня, с полувзгляда оценив её состояние. - Как вошла, что сказала, чего он сказал... давай, не стесняйся и не переживай уж так уж, а то на тебе лица нет. Ты что же, три ночи, поди, не спала?
- Нет, только две.
- Только две!.. Да он и одной минуты твоей бессонницы не стоит! Что это за мужик?! Такая девка ему сама на шею вешается, а он хоть бы из приличия внимание проявил. А он, случаем, не болен чем-нибудь таким, что препятствует общению с женщиной?
- Думаю, что нет.
- Вот и я думаю, что нет... тогда, значит он чокнутый, твой Павлик... Чего он говорил-то?
- Говорил, что уезжать собирается.
- Это куда же?
- В Москву.
- Ага... Там своих придурков полно, его только не хватает. И чего он это надумал?
- Говорит, что здесь он с ума сойдёт.
- Это не причина: с ума он уже сошёл... дальше.
- Говорит, что здесь ему всё осточертело и что ему необходимо сменить обстановку, а то он либо запьёт, либо повесится.
- Во как!.. И что же ему в нашей обстановке не нравится?
- Всё не нравится: и город, и завод, и люди, и жизнь в целом.
И чего он хочет в Москве найти?
Он и сам пока не знает. Хочет просто уехать и всё. Потом он меня спросил, а нравится ли мне, как я живу? Я сказала, что, в общем, в этой жизни я ничего плохого не вижу. Живу, как все. Вот в институт собираюсь поступать на заочное отделение... А потом и говорю:
- Тебе не нравится город, завод, люди, а я тебе нравлюсь?
А он помолчал, а потом сказал, что я со всем этим в одном ряду.
- А ты?
- Я встала и ушла.
- Остановить не пытался?
- Нет. Хотя мне показалось, что он сам испугался того, что сказал. Испугался, что меня обидел...


Валентина задумалась.
- Ты знаешь, это уже хорошо.
- Чего ж хорошего?
- А того, что есть теперь у него перед тобою чувство вины. Это хорошая зацепка. Тут дело не простое - нахрапом не получится. Тут надо будет, как говорится, творчески поработать. И я тебе скажу, что ты всё правильно сделала, по крайней мере, ничего не напортила.
Лицо Людмилы просияло.
- Ты думаешь, есть надежда?
Надежда, Людок, умирает последней... Разозлил меня твой Павлик. Ишь, гусь какой! В одном ряду... Это мы ещё посмотрим, кто там в одном ряду. И не таких окольцовывали. И без месткома обойдёмся, без комсомола, и без пуза.


Валентина не на шутку встала на тропу войны за Людмилино счастье
- А ну-ка, напряги свои девичьи мозги и дай мне максимум информации о нём.
- Какой такой информации? - удивилась Людмила.
Явки, адреса, пароли, связи, увлечения, круг знакомых... Особенно меня интересуют ваши общие знакомые, если таковые имеются. А именно: кто и что про него говорит. Надо хорошо понять, за какую ниточку лучше потянуть, на какой струне сыграть для того, чтобы он увяз в отношениях с тобою, а там уже будет широкое поле для творчества.


Людмила уставилась на Валентину удивлённо и даже несколько испуганно. От такой непоколебимой решимости старшей подруги она даже опешила.
- Это прямо как в вино про шпионов...
- А как же ты хотела? Из кино, между прочим, тоже надо пользу извлекать - ума набираться, а не только млеть над любовными благоглупостями. Кстати, именно ради твоей благоглупости мы в шпионов-то и поиграем. И не будь я мать двоих детей, если мы его не окольцуем.
- Но ты должна делать только так, как я говорю и никакой самодеятельности. Согласна?
- Согласна.
- Вот и отлично. Так что подумай хорошенько и начинай.


Людмила сосредоточилась.
- Насколько я понимаю, близких друзей или тех, с кем он общается постоянно, у него нет.
- Ну, это естественно - он же не пьёт, - вставила Валентина.
- Так что постоянно с ним в контакте только его сосед Виктор.
- Знаю я этого алкаша. Он одно время с Нинкой Сысоевой жил. Было дело, он её так отмутузил, что она вся чёрная сделалась. В больнице лежала. Но он отбрехался, да и кто она ему? - Сожительница, вроде как и не человек.


- Я заметила, что он Павла недолюбливает. Как-то я слышала, он про него сказал, что тоже мне сосед: за всю жизнь ни разу с ним не выпили. И ещё куркулём его за глаза называет. Наверное, из-за того, что не пьёт, деньги у него всегда водятся, да я и сама заметила, что он парень хозяйственный, даже, можно сказать, расчётливый. Я помню, после поминок он остался совсем без денег. Я ему предложила взаймы пятьдесят рублей. Но он сказал, что в долг никогда не берёт и что вообще надо жить по средствам и уметь отказываться от ненужных трат.


- Так, так... - удовлетворённо отреагировала Валя. - Вот, например, на этом мы и сыграем. Деньги - это банально, зато надёжно. Но не помешает иметь и запасной вариант или даже сыграть на нескольких струнах сразу... Дальше давай...



ГЛАВА 23
Ключи от сердца
Здание железнодорожного вокзала родного города всегда очень нравилось Павлу. При своих трёх этажах это монументальное строение по высоте превышало современные жилые пятиэтажки. Оно стояло, как скала, неподвластное ни времени, ни стихиям, более ста лет и вкупе с другими постройками того времени создавало вокруг себя атмосферу прошлой жизни. Какой была эта жизнь? Теперь уже трудно понять. Если верить классикам русской литературы, то была она скучной, затхлой, косной и тому подобное. Да, конечно, технический прогресс внёс в современную действительность изрядную динамику - некое бестолковое людское мельтешение, по сути напоминающее мельтешение цепной собаки, которой не возбраняется суетиться на участке земли, ограниченном длинной надёжной цепи. Но всякий шаг за пределы дозволенного считается побегом. И то, что ты сделал этот шаг, а всё ещё находишься на относительной свободе, - это вовсе не либерализм властей, а просто их недосмотр или непростительное благодушие. Непростительное потому, что всё больше трудящихся по разным причинам оставляют свои рабочие места, пользуясь тем, что ещё существует в государстве Юрьев день в форме возможности увольнения по собственному желанию и, внося сумятцу в процесс построения светлого будущего, перемещаются по стране в поисках лучшей доли. А нет бы, объяснить им, что хомут везде
приблизительно одного веса и размера. И не стоит искать лучшую долю в системе, где всё равно ничего не найдёшь до тех пор, пока тебе не спустят сверху очередную дозу "лучшей доли" в централизованном порядке. Да ещё при этом трудящиеся норовят прорваться в самое сердце Родины - её столицу город Москву. А Москва не резиновая. Она не может принять и осчастливить всех желающих.


Как известно, счастье - это состояние души. Но есть у этого состояния и материальная основа, и почти вся она сосредоточена в Москве в виде венгерских кур, марокканских апельсинов, гэдээровской мебели и, скажем, болгарского вина. Болгарское вино можно пить и дамам. И, если не превысить норму, то с него, в отличие от "Солнцедара", плохо не будет... А культурная жизнь столицы! А фестивали, конкурсы, концерты!.. А музеи! Главный из которых - мавзолей - расположен, ну, почитай, в самом сердце. Есть мнение, что он и является этим самым сердцем. Смущает, правда, что сердце это мертво... Но, с другой стороны, оно как бы и вечноживое... А театральная Москва! Где ещё Вы сможете посмотреть спектакль, в котором, хоть и глухо, хоть и между строк, между слов, между реплик, но всё же прозвучит... Нет, вернее, угадывается мысль о том, что советская система ещё не совсем совершенна, что есть ещё недостатки, но что недолго им ещё быть. Где по ходу действия разворачивается бескомпромиссная борьба между хорошим и ещё лучшим.


А что же хотел найти в Москве Павел? Он и сам толком не знал. И, прежде всего, он плохо представлял себе, что же такое Москва. Как она способна пожевать и выплюнуть не понравившийся ей человеческий материал. И можно сказать, что данному индивидууму как раз повезло, ибо, если материал пришёлся по вкусу, Москва будет жевать его долго и только когда высосет все соки, тогда выплюнет уже сухую шкурку. Но как не покажется это странным, не всякий материал Москве оказывается по зубам, иной материал не желает играть по правилам, установленным Москвой, упорно проскакивает между её острых зубов и, словно опытный дзюдоист, использует её силу на пользу себе.


Насколько съедобным для столицы окажется наш герой, покажет время. А пока что он стоял на перроне железнодорожного вокзала родного города в ожидании московского поезда и смотрел на сияющие рельсы, уходящие в бесконечную даль на северо-запад, в сторону Москвы. На горизонте синела полоска леса - в нём с детства изучены все тропинки. Под ним несёт свои прозрачные воды тихая речка, где Павел так любил проводить время, купаясь и загорая на уютных, безлюдных пляжах, любуясь красотами вечной природы. Здесь и только здесь оставляет он
свою бессмертную душу, а своё бренное тело отправляет в объятия ненасытного монстра...
Вдруг кто-то тронул его за плечо. Он резко повернулся: перед ним с лёгкой улыбкой на губах стояла Людмила.


- Ты здесь случайно или?.. - не поздоровавшись, спросил Павел.
- Или, - смеясь, ответила она. - А здороваться, что же, не будем?
Они поздоровались.
- Откуда же ты узнала, что я сегодня уезжаю, и именно этим
поездом?
- Сердце подсказало, - шутливым тоном ответила Людмила и снова засмеялась, но на этот раз несколько нервно. - Проводить пришла.
- Не прогонишь?
Павел невольно посмотрел на перронные часы. Поезд должен был прибыть через двадцать минут, если не опоздает. Оба немного помолчали, переминаясь с ноги на ногу.
- А у тебя есть, где остановиться в Москве?
- Сначала к Борису, однокласснику моему, а там сниму какое-нибудь жильё.
- А здешнее своё жильё потерять не боишься?
Как же я могу его потерять? Я в жилуправлении сказал, что уезжаю временно, когда выписывался.
- Так ты и выписался?.. Знаешь, как бывает? Бывает, что уедет человек временно, вот как ты, да ещё выпишется, а потом вернётся, а его жильё занято другими. Приедешь ты назад выписанный, а тебе от ворот поворот. И, бывает, что ничего не докажешь. Ты своё жильё и не сдавал, а по документам получается, что сдал.
- Ты говоришь, так бывает?
- Ещё как бывает.


Павел в растерянности почесал затылок...
 - У меня к тебе есть предложение. Я, собственно, за этим в основном и пришла... Комнату твою можно студентам сдавать. Пускать туда семью опасно: приживутся - потом не выгонишь, а вот студентов можно. Например, девчонкам-заочницам на период сессий. Если четверых пустить, то за сессию хорошие деньги взять можно. Неужели тебе деньги; в Москве не пригодятся? Неизвестно ещё, как ты устоишься. А жильё в Москве дорогое. И потом, если в квартире кто-то живёт, туда уже не сунутся.


Павел снова посмотрел на часы, но теперь уже с надеждой на то, что стрелки затормозились. Ему было нужно время, чтобы обдумать неожиданное предложение.
- Что же ты раньше-то?..
-Не думала, что ты так быстро соберёшься. А деньги я могла бы тебе переводить до востребования.


Павел не стал спрашивать Людмилу, зачем ей это нужно. Он всё прекрасно понимал, но предложение представлялось ему уж больно заманчивым: денег у него было в обрез. И, кстати, не было в городе человека, которому бы он доверял, а Людмиле он доверял безоговорочно.
- Слушай, но у тебя в связи с этим будет много хлопот. Справишься ли ты?
У Людмилы перехватило дыхание: она поняла, что всё получается. Ей хотелось запрыгать от радости, но она взяла себя в руки. - Справлюсь. Мне подруга поможет, да я и сама сильная.
- Ты обязательно возьми себе, сколько сама решишь, а то мне прямо неудобно как-то...
- Ладно, ладно... Это уже детали.
- Вот тебе ключи.
Павел решительно полез в карман.
- Там два замка. Ты только вот к этому закажи дубликаты. Если кто будет жить, на два запирать не надо. А шкаф и антресоли бумажками заклей. Они заперты, но на всякий случай, чтобы видно было.
- Ты не беспокойся. Я абы кого не пущу и заходить буду почаще. Павел протянул Людмиле ключи, и она крепко зажала их в кулачке.


Тут же объявили, что поезд опаздывает на двадцать минут.
- А чем ты планируешь заниматься в Москве?
- Пока не знаю. Мой одноклассник Боря Малкин обещал помочь устроиться.
- Он тебя к своему делу пристроить хочет.
- Ты что, с ним знакома?
- Давним давно. Он ещё в школе за мною ухаживал. Всё к нам на вечера ходил, до дома провожал, на танцы звал. Но я не ходила. Не нравился он мне.


Павел, пожалуй впервые, посмотрел на Людмилу оценивающе.
- Да, в общем, симпатичная девчонка, и, похоже, что не дура, - отметил он про себя.
- А когда ты с ним виделась в последний раз?
- Тогда же, когда и ты. Он мне ещё тогда сказал, что агитирует тебя ехать в Москву.
- А тебя опять на танцы звал?
Людмила улыбнулась и только пожала плечами. А Павел поймал себя на том, что ему такой оборот дела вдруг стал не очень-то приятен. Нет!.. Не до большого, но шевельнулось в душе что-то похожее на ревность. Он настолько привык к мысли о том, что Людмила принадлежит
только ему и что, стоит ему её позвать, она сразу прибежит. А тут, оказалось, что у неё есть вариант и, может быть, не один...
- Хоть бы поезд ещё опоздал, - подумал он с досадой.
- Борис торговлей занимается, - заговорила Людмила. - Он и по натуре торгаш. И тебя он к этому делу хочет привлечь.
- А может, к какому другому делу? Может, на работу поможет устроиться?
Никакого другого дела у него нет. Он и тут торговал, когда приезжал. Видел у меня курточку замшевую светло-коричневую? Это я у него купила за триста рублей - три моих месячных зарплаты. Мама, конечно, деньги дала в качестве подарка мне на двадцатилетие. Он сказал, что она триста пятьдесят стоит, но для меня скинул пятьдесят.
- Вот сволочь, - подумал Павел, и, наверное, выражение лица выдало его чувства, так как Людмила засмеялась.
Я же говорю, что он по натуре торгаш или, как теперь говорят, фарца. Это в нём стержень такой, и никуда его не денешь... Ещё джинсовые костюмчики привозил, правда, из ткани "Орбита". Шумели, шумели про неё, а она так себе, на настоящий джинсовый материал мало похожа.
А если в Москве на работу устроиться, то это в принципе можно. Лимитчиков там берут, но на тяжёлые работы.
- Пусть и на тяжёлые, зато два выходных мои.
- Ты в эти выходные будешь отсыпаться после трудовой недели. Она тебя полностью вымотает. Это тебе не здесь - до работы, не торопясь, пешком двадцать минут... У меня ведь старшая сестра в Москве с мужем живёт. Так они встают в четыре утра, чтобы к семи на работу добраться, и всё бегом. Я вообще не представляю, как так можно жить. Вот, возьми, я тебе её адрес написала на всякий случай и телефон. У них там особенно негде, но в случае крайней нужды приютят. А я ей позвоню.


Павел нерешительно взял протянутую Людмилой записку. Сейчас он подумал о том, что не получается у него, оборвав все нити, резко изменить свою жизнь. Похоже, что прошлое потянется за ним и в Москву. Может быть, и невозможно порвать свою жизнь на два куска, или уж ехать надо не в пример дальше Москвы...


Объявили о прибытии поезда.
- Ну, я пойду, - вдруг спохватилась Людмила, - ручкой махать не буду. Пока... Удачи тебе в Москве.
И Людмила, не ожидая ответного "пока", повернулась и быстро пошла по направлению к выходу с перрона.
- Подожди минутку! - попытался остановить её Павел. - Дай мне свой домашний телефон на всякий случай.
- Я там в записке и свой написала, - не останавливаясь, ответила Людмила и сошла с перрона.
Она немного озадачила Павла своим поспешным уходом, похожим на бегство.
- Чего это она вдруг так заторопилась? - растерянно подумал он. -Поезд только на горизонте показался, и ещё минут пять- семь можно было бы и поговорить... Ручкой махать не буду... А Борису, может, и махала...


Пропитанный пылью и жаром приволжских степей, скрипя тормозами, у платформы замер состав, Павел вошёл в вагон, и поезд из-за опоздания почти сразу тронулся. Он посмотрел в окно на проплывающую привокзальную площадь, но Людмилы на ней, конечно, уже не было. Площадь была пуста. Только несколько подвыпивших мужиков беседовали о чём-то у привокзальной столовой, именуемой в народе Горьковской, места насколько злачного, настолько и грязного.


Великий пролетарский писатель одно время снимал квартиру в двухэтажном доме, где теперь на первом этаже находилось это заведение общепита. И теперь, глазами своего памятника, устремлёнными как раз на этот объект, имел возможность каждодневно просматривать местный вариант своей пьесы " На дне".
Величава и обширна привокзальная площадь. Редкий алкаш, выйдя из Горьковской столовой, добредёт до её середины без посторонней помощи. А если и добредёт, то рухнет у подножия постамента памятника великому пролетарскому писателю и затихнет там до той поры, пока неотвратимо, как рок, не прибудет за ним спецмашина с людьми в форме. Тогда его, словно бездыханного, с характерным стуком костей о деревянный настил закатят в будку и увезут в медицинское учреждение, филиалы регистратуры которого имеются во всех питейных заведениях.
Что касается Людмилы, то она очень хотела проводить Павла до вагона, и помахать ему ручкой, и тоскливо посмотреть вслед уходящему поезду, пока он не скроется, нырнув в синюю полоску леса... Но Валя категорически запретила ей это. Именно следуя её инструкции, Людмила раньше времени покинула перрон, кстати, вполне достигнув этим поставленной Валентиной цели - озадачить своим досрочным уходом Павла и сбить с него спесь.


- Пусть твоя девичья гордость проявит себя хотя бы в этом, - так сказала Валя.
- Ей бы только в милиции работать следователем. Цены бы не было такому работнику, - думала о подруге Людмила. - А то понаберут туда вечно каких-то алкашей, которые только и могут, что собирать по городу других алкашей, тех, кто не при мундире.


Окрылённая полным успехом, не чуя под собою ног, она шла к общежитию чулочно-трикотажной фабрики, где в двенадцатиметровой комнате проживала тонкий психолог, мать двоих шустрых малолетних сыновей, брошенная жена Валя Малышева.


Её муж Пётр Малышев вот уже два года как уехал на север зарабатывать длинный рубль для своей семьи и пропал бесследно. Правда, мир тесен. И кто-то из знакомых Валентины встретил его в Тюмени, сытого и довольного, при новой подруге жизни. Свой побег Пётр задумал давно: не сложилось у него с Валей.


- Ну, не могу я больше жить с этой ведьмой, - изливал душу своему закадычному другу Димке Замятину подвыпивший Пётр. - Она же, стерва, меня насквозь видит, как рентген. Она же про меня знает больше и раньше, чем я сам про себя. Не успею я подумать о том, к примеру, что надо дойти до "Зелёного шума" пивка попить... Ещё с дивана-то встать не успел, а только подумал!.. Как она уже поперёк двери стоит, ключи на пальце вертит и зенками своими меня по стенке размазывает. А если я её, допустим, вразумить захочу, орёт, как пожарная сирена. Ну, что ж я, не мужик что ли? Свалить я решил, Димок, на севера.
- Погоди, Петюнь, а как же спиногрызы?
Пётр отхлебнул из кружки.
А что спиногрызы? Вырастут - поймут...


Людмила вошла в комнату номер сто семь без стука. Валентина с нетерпением ждала её. Не сумев при всех своих способностях устроить себе семейное счастье, она решила хоть Людмиле помочь в этом вопросе от всей души. А Людмила не в силах от радости сказать что-либо, молча разжала свой кулачок. На её ладони тускло сияли два ключа от английских замков.



ГЛАВА 24
Фантастическая перспектива
- И что же делать собираешься? - спросил Василия бывший односельчанин, а ныне житель столицы Михаил Зотов за распитием поллитры самогонки.
- В район хочу податься. Вот дом продам и подамся.
- Не скоро ты его продашь... Я вот третий год продаю...


И Мишка кивнул на кучу пустой посуды, сваленной в углу комнаты. Среди обычных виднелись там и экзотические бутылки.
- Должно, с собой из Москвы привёз, - с завистью подумал Васька.
- Третий год здесь отпуск провожу - отдыхаю, так сказать, а заодно и дом продаю. Попродаю, попродаю и опять на службу. Покупателей-то нет. Бегут все из села. В городе-то оно веселее...


- Да хоть бы за сколько продать. Хоть бы и на слом, - вздохнул Васька.
- Вот и я тоже - хоть бы за сколько, хоть бы и на слом. Только не выходит пока.
- Да вроде и колхоз - миллионер, а разруха, как после войны,
- А сейчас, Васёк, тоже война.
- Какая война? - удивился Васька.
- Холодная...
- А... дошло до Василия. О холодной войне он слышал. Налили грамм по пятьдесят... Выпили, не чокаясь, закурили...


- А что так мелко плавать собираешься - в район... А почему не в Воронеж?
- Да кому я там нужен, в Воронеже?
- А хочешь, я тебя обрадую?
Василий внутренне напрягся и с надеждой зыркнул на Михаила.
- Ты и в райцентре никому не нужен.
Васька расслабился и кивнул. Это он и без Михаила хорошо понимал.
- Ты вообще нигде и никому не нужен. И если и устроишься, то только туда, куда городские идти не хотят. Заткнут тобою какую-нибудь дыру: посадят на рыдван, который ты будешь больше чинить, чем ездить - деньги зарабатывать.


Васька снова кивнул.
- А всё почему? - риторически вопросил Михаил. - А всё потому, что некому тебя устроить на хлебное место... Ты пойми, Васек, что всех, кто в люди выбился, кто-то когда-то устроил. Вот ты думаешь, я в Москву приехал и просто так устроился работать в милицию? Да ещё не в абы какое подразделение?.. Нет, дорогой. Меня устроили. И устроил меня человек, которому я теперь по гроб жизни обязан. И что он попросит, а вернее, намекнёт, я всё для него сделаю. В лепёшку разобьюсь, а сделаю. И я у него такой не один. Он меня не только устроил, но и вёл по службе - уму разуму учил... Главное понимать, что от тебя начальство хочет. Оно тебе может прямо об этом и не скажет, но ты всё равно должен понять, причём понять точно, в деталях, но без лишних слов. И если проявишь себя толковым работником, всё будет нормально: тебя будут ценить. Ведь, между прочим, я ему нужен не меньше, чем он мне.


То, о чём говорил Михаил, Васька понимал хорошо. За два года службы он научился понимать недоговорённое, слышать недосказанное, исполнять не по приказу, по смутному намёку, отдавая себе отчёт в том, что в случае чего стрелочником будет назначен он сам. Но не на этом сейчас было сосредоточено его внимание. Он опять внутренне собрался, даже подобрал ноги под столом. Начавший было расползаться по мозгам хмель улетучился. Васька весь обратился во внимание. А Михаил продолжал.


- Я ведь после армии себя уже шибко умным считал. А сейчас, как вспомню, - дурак дураком. Не понимал, например, что бумажка, диплом какой-нибудь, великую силу имеет, без неё ты никто, и зовут тебя никак. Тобой жопу подтирать будут, а ты ещё за это и спасибо говорить должен. А с бумажкой, ты сам кем хочешь подотрёшься... Ну, ни кем хочешь, а кем тебе положено по должности. А эту самую должность бумажка тебе и даст. Приподнимешься ты с её помощью на некоторую высоту, ещё подучишься, а дальше - пошёл по трупам.../7/


- По каким трупам? - не понял Василий.
- Поймёшь, когда время придет.
Что означает «идти по трупам», Васька, конечно, ещё не понимал, но зато он уже понял главное, что Мишка вроде бы вознамерился его облагодетельствовать, увидев в нём подходящего кандидата на вакантное место уже в своей гвардии. Ещё час назад Василий пребывал в тоске. И вдруг перспектива новой жизни развернулась перед ним во всей своей фантастической красоте.


Вернувшись из армии домой, он как раз попал на похороны своих родителей, угоревших накануне в своём доме от печки. Рано трубу по пьяному делу мать закрыла. Начало июня в этом году выдалось холодным. Почти каждую ночь были заморозки, вот и истопили. Увидев, во что превратился дом за два года его отсутствия, Василий был сильно огорчён. Жить в родном селе он и раньше не хотел, а теперь и подавно. «Продать и уехать... продать и уехать..." - с этой мыслью он не расставался ни на минуту. Ну, поди ж ты, продай... И ехать-то куда - толком ещё не решил. А тут, вдруг, этот разговор с Михаилом. Теперь Ваське стало понятно, почему Михаил уже не раз подходил к нему как бы между прочим; заговаривал, закуривал, присматривался...


Михаил Зотов был на шесть лет старше Василия. Имя его в своё время гремело на всё большое село, особенно среди пацанов. Знали его и в соседних сёлах, куда приводил он своих - самодуровских бить местных. Было дело, однажды переусердствовали. Сильно избили ребят из стройотряда - студентов, строивших коровник в соседней Жульевке. Двоих увезли в больницу. Завели дело. Тянулось дело, как водится, долго, а осенью забрали Мишку в армию. Может быть, только это и спасло его от тюрьмы. А может быть, специально к этому моменту и дотянули. После дембеля лишь на пару дней заехал он домой и укатил в Москву. По селу разнёсся слух, что поехал он в Москву устраиваться на работу в тамошнюю милицию.
Дед Максим, по кличке Сыч, высказался по этому поводу в том смысле, что недаром же в народе говорят - клин клином вышибают. Так, глядишь, и Мишка вышибет все мозги у
преступного элемента.  Человек тихий, мягкий для этого дела ведь не подходит. Он вместо того, чтобы дать по рогам, всё «здрасьте да звиняйте», а Мишка там будет в самый раз.


- Ты в каких войсках-то служил?
Вешать лапшу на уши Михаилу Василий посчитал неуместным и глупым делом.
- В стройбате вшей кормил, - честно признался он.
- А почему в стройбате? Со здоровьем, что ли не всё в порядке?
- Нет. В документах прописано «годен к строевой», да и не болел я ничем таким...
- Ну, тогда это роли не играет. Служил там, руда Родина определила. Главное, что здоров.
Здоров, здоров... Я, Миш, двухпудовку толкаю, даже без тренировки .
- Тогда ты нам подходишь, - улыбаясь, заключил Михаил. - Расскажи, как служилось-то.
Они выпили ещё по полстакана. На радостях и от выпитого язык у Василия развязался, и он довольно подробно, опуская лишь некоторые моменты, рассказал Михаилу о своей службе.


Рассказал, в том числе и о том, как не сложились у него отношения с молдаванами. Приврал о том, как они у него «здоровкались», когда был он уже стариком-солдатом. Во время описания этого действа Мишка улыбался и снисходительно, но в то же время одобрительно поглядывал на Ваську.


- Что ж, Васёк, молодец. Служил, как положено, - подытожил услышанное Михаил. - Похоже, я в тебе не ошибся. Нормальный ты мужик. Долг Родине, как говорится, отдал, теперь и о себе подумать надо. Ведь сам о себе не подумаешь, никто за тебя думать не будет. И никто тебе ничего не даст. Никто тебе ничего на блюдечке с золотой каёмочкой сюда, в Самодуровку, не принесёт. Ты должен сам пойти и взять, что тебе полагается...
- А мне полагается? - неуверенно спросил Васька.
- А кому же полагается, если не тебе? - повысив голос, с возмущением ответил Михаил вопросом на вопрос. - Да для таких, как ты, всё оно и существует, только ты не знаешь об этом... Наливай!


Васька дрожащей от волнения рукой разлил по стаканам последний самогон. Он поймал себя на том, что сейчас волнуется ещё сильнее, чем тогда на точке, когда Санёк остановил на нём свой судьбоносный взор. Оно и понятно. Тогда он определялся всего на полтора года, а теперь, возможно, определяется вся его дальнейшая жизнь.


- Неужели я опять приглянулся и понадобился? Неужели судьба мне опять новенький «козлик» подгоняет? Опять мне шанс даёт... Не упустить бы...
Ему так захотелось выпить за то, чтобы по жизни удача всегда была с ним. Он уже познал её ласковую опеку, и ему хотелось и в дальнейшем пребывать под её крылом. Он уж было вознамерился предложить тост на эту тему, но Михаил предвосхитил его порыв:
- Выпьем, Васёк, за то, чтобы такие мужики, как мы, всегда были в фаворе.
На этот раз они звонко чокнулись и осушили стаканы.


- Но без тебя, Миш, мне ведь не прорваться, - рискну Васька обсудить вопрос напрямую.
- А чего ж мы с тобой вот тут сидим, пьём, разговоры разговариваем?
Михаил помолчал, наполняя момент необходимой торжественностью...
- Я тя устрою, - тихо, а от этого ещё более весомо сказал он.
- Миш, да я те по гроб жизни!., я для тя!.. - взахлёб выпалил Васька.
- Ладно, ладно... - остановил его Михаил.


Он решил, что настало время рассказать кое-что о себе. Нет!.. Не до такой степени, чтобы раскрыть служебную информацию, доступную только посвященным. Но в определённых рамках даже необходимо дать понять оглашенным, что они не ошиблись, сделав для себя некий выбор. Они должны осознать, что приобщаются к силе, которую никому не пересилить.


- Ты, может, думаешь, Васёк, что я, как попка, стою с полосатой палочкой на перекрёстке и дую в свисток?.. Нет, Васёк. Это работа для олухов деревенских, а я дежурю в гражданке... И знаешь, где я дежурю?
Разумеется, Васька не знал.
- На Красной Площади, - снова тихо и со значением сказал Михаил, устремив на Василия тяжёлый взгляд.
У Васьки что-то холодное опустилось в животе.
- А... а... а?.. - только и смог вопросительно выдавить он.
- Вот тебе и а... а... И оружия при мне нет: на такое дежурство не положено. Да оно мне и не нужно. Моя задача состоит в том, чтобы в случае чего привести задержанного на опорный пункт. Он там рядом.


А увести его с площади я должен так, чтобы никто ничего не заметил. И знаешь, как я его уведу? Васька не знал.
- Я беру его эдак двумя пальчиками за локоток...
С этими словами Михаил протянул руку через стол, ухватил руку Василия за локоть, сжал, да и не очень-то сильно... И вдруг, Зюкин почувствовал такую расслабляющую, парализующую всякую волю к сопротивлению боль, что, повинуясь лёгкому движению Михайловой руки, встал из-за стола, обошёл его, подойдя к своему мучителю, и вместе с ним послушно направился к двери. Около двери Михаил отпустил локоть, и боль ушла.


- Ни хрена себе... Как это ты?.. - удивлённо спросил Васька, потирая локоть.
Михаил пренебрежительно отмахнулся.
- Придёт время - научат. И этому научат, и этому...
С последним словом Михаил вдруг неожиданно долбанул пяткой по двери, ведущей в соседнюю комнату. Дверь, сорванная с петель, влетела внутрь, и комната выдохнула в ответ облако затхлой пыли. Михаил чуть-чуть пружинисто, но неуклюже попрыгал на месте, и тут только Васька понял, насколько он пьян. Мишка беспробудно пил весь свой отпуск.


- А вот врезать как следует пинка, Васёк, ты не умеешь, - вдруг заявил он. - Но на тебе я показывать, как это делается, не буду.
Он взял со стола пустую бутылку и катанул её по полу в угол.
- Пошли первача возьмём. А то, если я не допью, я уснуть не смогу.


На дворе были сумерки. Не сговариваясь, пошли к Нонке за первачом.
- Я ведь эту суку могу на ноль помножить; протокол и всё такое… Но я ей за самогон и деньги заплачу, и спасибо скажу, потому, что служба есть служба, а отдых есть отдых. В отпуске я не служу, а отдыхаю. Ну, можем мы, конечно, вытравить всех, кто его гонит, а как тогда жить-то? - философствовал Михаил… - А ну, погоди, - вдруг остановил он Ваську, придержав за руку.


Внимание Михаила привлекла группа местных парней, стоящих около клуба.
- Погоди, Васёк. Щас я те покажу, как надо пинка врезать...
- Да может, не надо, Миш?
- Не...т, брат, теперь уже надо... Запомни сразу, что если уж ты принял какое-то решение - рогом упрись, а выполни его до конца.


Они подошли к четырём парням, всех их Васька в лицо, по крайней мере, знал. Михаил без лишних церемоний взял одного из них за рукав, что-то сказав вполголоса при этом, и вывел из-под света одинокого фонаря поближе к Ваське.


- Эй, мужик, ты чего? - возмутился было один из оставшихся и ринулся за Михаилом. Но тот, оглянувшись, остановил его взглядом, и парень, словно споткнувшись, замер на месте.
- Вот смотри, - обращаясь к Ваське, заговорил Михаил. - Допустим это противник. Ты его слегка разворачиваешь в нужную позицию, или сам немного заходишь сбоку. И ра...з...
Нога Михаила резко взлетела вверх, описала дугу, и носок его ботинка с глухим стуком врезался в подопытную задницу. Парень вскрикнул и упал на том месте, где и стоял. Он тут же вскочил, сделал шаг в сторону и снова упал.


- Эй, мужик, - опять подал голос самый смелый и решительно рванул к Михаилу, но двое других удержали его от необдуманного поступка. Михаил меж тем был совершенно спокоен и, казалось, доволен тем, что эксперимент удался.
- Вот видишь, - сказал он, обращаясь к Ваське и доставая сигарету. - Если точно попасть по нерву, нога у человека на какое-то время вообще отнимается, и он уже никуда не денется.


Парень там временем, прихрамывая и испуганно оглядываясь на Мишку, заковылял к своим друзьям.
- Эй, мужик! - уже во весь голос заорал самый смелый и, видимо, наиболее подвыпивший парень.


Но Мишка даже не удостоил его взглядом и, подтолкнув опешившего Ваську, вознамерился продолжить поход за первачом. Им вслед раздавались всё более и более решительные угрозы из уст самого смелого из парней. И чем крепче держали его товарищи и чем дальше отходили Михаил со своим учеником, тем страшнее становились угрозы и агрессивнее крик. Когда они свернули за угол, самый смелый вообще уже впал в истерику.


- Миш, а что этот? - спросил Васька и похлопал себя по ноге.
- Да ни хрена ему не сделается, - успокоил его Михаил. - Через полчаса плясать будет - молодой... Молодого, Васёк, можно бить смело - восстановится, как миленький. А вот с пожилым надо обращаться, как с хрустальной вазой. Это совсем другой коленкор. А то, как раз неприятностей огребёшь... Ты, однако, не думай, что мы только и делаем, что задержанных бьём. Это в очень редких случаях. А так мы уничтожаем их морально - силой убеждения...


У Нонки взяли в долг литровую банку самогона и, на всякий случай всё же обойдя клуб стороной, вернулись в дом Михаила. Сели, закурили, помолчали. Потом Михаил вышел по нужде, а Васька всё осмысливал увиденное и услышанное и всё никак не мог поверить своему счастью. Он решил поподробнее расспросить Михаила о его службе и жизни вообще. Когда услышал, что Михаил возвращается в дом, налил грамм по пятьдесят, чтобы не сильно развезло... Выпили. Самогон сильно отдавал дрожжами и был не очень-то крепок. Утешало то, что взяли в долг.


- Ну, что те ещё рассказать, Васек? Я ведь рассказываю только то, что можно.
- Я понимаю... Ну, вот кого ж ты на Красной площади задерживаешь?
- Ну, ты чудак, - усмехнулся Михаил. - Ты что ж думаешь, я там каждое дежурство кого-нибудь задерживаю? Я за последний вот этот год всего одного штымпа задержал. Так это было какое событие...


- А за что?
- А оно тебе надо? - со скепсисом спросил Михаил. - Хотя, раз ты в  перспективе наш, то расскажу пожалуй, а ты на ус мотай. Смотрю, идёт штымп. Он мне сразу не понравился - малохольный какой-то и одет не по погоде: тепло, солнце, а он в плаще. Портфель у него в руке. Портфель большой и чем-то набитый. Но портфель, даже чем-то набитый, он всё равно обычно кверху сужается более или менее. А этот как воздухом надут, или что-то то, что внутри ему такую правильную форму придаёт. Чую я, что это не бумаги и не какие-нибудь разные вещи. Я беру его под контроль, то есть нахожусь поблизости и наблюдаю. И точно! Останавливается он прямо в центре площади, ставит портфель на брусчатку, лезет в карман и вытаскивает оттуда пачку бумаг... Ну, тут я всё и понял... Не успел он их бросить, как я его уже за кисть ухватил и на болевой. Ручку-то ему трясу, будто здороваюсь со старым знакомым. Тут ребята подоспели. Окружили его, как друга дорогого, шутят, балагурят... Так и увели его куда следует. Никто ничего и не заметил.


- И что это было-то?
- А было, что разбросать он хотел листовки с хернёй всякой. А в портфеле у него канистра с бензином была. Он, видите ли, хотел совершить акт самосожжения на Красной площади в знак протеста претив социалистического строя. А корреспонденты ихние должны были это снять и распространить эту клевету по всему миру. И они - собаки всё же сняли. Нам потом этот снимок показывали. Напечатали его в ихней газете... Ну и что? Что видно на этом снимке-то?.. Идёт по площади группа мужиков. Все довольные, улыбаются. А того штымпа, кстати,
почти и не видно. Он ведь в центре группы находился, даже морду его не видно. Я как раз своей башкой его морду от объектива-то и закрыл случайно.


Мишка на секунду задумался.
- А может, и не случайно. Может, интуиция сработала - как я его ловко прикрыл... Вот только мы так и не поняли, кто и откуда этот снимок сделал... Там, Васёк, тоже не дураки сидят... Но, так или иначе, а ничего такого на этом снимке не видно. А раз не видно, значит клевета.


Мишка помолчал.
- Тут, брат, дело не простое. Тут, брат, политика...
С политикой у Васьки было не намного лучше, чем с национальным вопросом. В своё время, в армии на политзанятиях, он с трудом осилил запомнить список стран, входящих в агрессивный блок НАТО. А вот СЕНТО, СЕАТО, и АНЗЮС так и не смог осилить. Последний смущал его особенно, своею непохожестью на остальные.
- Наливай, Васёк.
Васька налил. Выпили, закурили... Похоже, политическая тема Михаила изрядно взбудоражила.


- Да иди на помойку, продолжал он,- и жги себя там хоть каждый день. Кому ты на хрен нужен. Нет! Его на Красную площадь тянет, героем хочет быть... Вот падла!
- Миш, а шпионов вы ловите?
- И по этой нечисти работаем тоже. Я их, Васёк...
И Михаил сделал движение ногой под столом, означающее, что шпионам он врезает своего убийственного пинка.


Наконец Васька решился поговорить о болезненном для него вопросе:
- Послушай, Миш. Ты вот говоришь - диплом, подучиться... А я, ты знаешь, в школе-то звёзд с неба не хватал...
- А я хватал?.. Зато теперь вот на погоны хватаю... Ты не бойсь, Васёк, научат. Даже если и совсем дурак, всё равно научат и бумажку дадут, чтобы ты этой бумажкой гнилой интеллигенции нос утирал, если она возникнет. Ты вообще думаешь, для кого всё это?
- Что "это"?
- Ну, та же Москва, площадя, улицы, проспекты, метро, магазины, квартиры, машины... Ты думаешь, это для гнилой интеллигенции?.. Нет, Васёк, для нас...
Васька икнул   поражённый такой постановкой вопроса.
- А гнилая интеллигенция... Да она ж Родину продаст за пару штанов. Её там, - и Мишка показал пальцем вверх, - никто не любит.
Так, делают вид... даже награждают, но любить не любят, и если надо, на место-то живо поставят. Там, - и Мишка поднял пьяные глаза кверху, - крепко думают, все знают и всё понимают. А знают, Васёк, всё и про всех.
- И про меня" - без особой надежды поинтересовался Васька.
- И про тебя, - заверил его Михаил. - И знаешь, что про тебя знают?
- Что?
- Что ты наш человек!
И Мишка грохнул кулаком по столу.


- И нет, Васёк, выше звания! Запомни! Нет!.. Наливай! Васька налил понемногу... Выпили.
Ты не сомневайся. Я тя устрою, раз я сказал - сделаю... Ты сестру мою Любку помнишь?
Как не помнить: самая первая красавица на селе, - быстро сообразил подольстить Васька.
- Ну вот. Я её устроил, и знаешь куда? Васька помотал головой.
- В мавзолей...
И хотя во рту у Василия было пусто, он поперхнулся слюной и чуть не задохнулся от приступа кашля. Михаил терпеливо ждал, пока он придёт в себя, повернувшись вполоборота к столу, положив ногу на ногу и посасывая взмокшую сигарету.


- И чего она там делает? - осипшим голосом наконец спросил Василий.
- Кафель протирает, - тихо и со значением ответил Михаил. Он ответил так, что Ваське стало ясно - протирает не только кафель. Михаил, казалось, был вполне удовлетворён произведённым эффектом.
- Так что, Васек, будь спокоен - и тебя устрою, ты же перед Родиной чист, как стекло. Ты же из крестьян, а там это уважают, они сами в основном оттуда же... Отец воевал. Мать в оккупации не была... А брательник твой младший, поди, скоро в армию пойдёт?
Васька опустил глаза. Его охватило чувство глубочайшей досады. Он только сейчас понял, что брательник - то всё может и напортить.


- Ты чего, Васёк, приуныл? Что с брательником? Сидит что ли? Срок тянет? За что?
- Да нет. Хуже. Не знаю, как и сказать...
- Давай, не тяни, разберёмся.
- Он, Миш, к церкви прибился...
Уж на что был хладнокровен и невозмутим старший лейтенант Михаил Зотов, но, услышав такое, взял в рот горящую сигарету не тем концом. Он хотел было обматерить её как следует, но сдержался и только наградил взглядом, полным ненависти и презрения. Разобравшись с сигаретой, Михаил вернулся к скандальной теме:
- Он что у тебя, совсем с катушек съехал? Васька смущённо пожал плечами.
- Это хреново, Васек. Это очень хреново. Вот это тебе может сильно повредить.
И, подумав, добавил:
- Наверняка повредит...


Васька совсем упал духом. Вероятно, от чрезмерного расстройства он снова отрезвел.
- Чего делать-то, Миш?
- Ты с ним говорил?
- Говорил.
- А он чего?
- Да талдычит всё про милость Божию, как чокнутый.
Повисло тягостное молчание.
- А хочешь, я с ним поговорю?
- Нет... нет. Не надо, Миш. Я сам...


Ваське вдруг почему-то представилось, как Мишка врезает его младшему брату Фёдору своего фирменного пинка, и ему стало его жалко: младший брат ведь...
- Ну, гляди... Этот вопрос надо обязательно решить.


Васька подумал, что он хоть на коленях будет просить Федьку отложиться от церкви. Убедит бросить дурацкие мысли об учёбе в семинарии. Неужели он не поймёт, что нельзя ломать жизнь ему - старшему брату из-за этого опиума. По крайней мере, он убедит его пойти в армию. А за два года много воды утечёт. Глядишь, в армии ему так мозги промоют, что он забудет про своего Бога. Он подумал, что Фёдор парень мягкий и, в конце концов, все-таки уступит. Отказался же он от доли в наследстве, хотя Васька его об этом и не просил.


- Миш, я сделаю. Я этот вопрос решу. Не может быть, чтобы не решил. Он что же, Бога не боится, чтоб старшего брата губить. Сделаю.
- Ну, давай, давай… Делай.
Михаил неверной рукой потянулся к банке, но уронил её на полпути.
- Налей, Васёк.


Васька налил по чуть-чуть, он и сам не хотел сильно пьянеть, и Мишка ему был интереснее в осознанном состоянии. Ему ещё о многом хотелось его расспросить. Васька уже видел себя в образе московского милиционера и жителя Москвы. Он хотел расспросить Михаила о его семье, о том, где он живёт и какие виды на квартиру у работников московской милиции, имея себя в виду. У него голова шла кругом от открывающихся возможностей, а тут ещё самогон. Он уже ощущал столицу, в которой ни разу и не был, своим родным городом, где он далеко не последний человек. Всё для него: и площади, и проспекты, и метро, и магазины… Да и москвички никуда не денутся, он как свой сходит в мавзолей: Мишкина сестра проведёт его без очереди через чёрный ход...


- А есть ли в мавзолее чёрный ход? - вдруг засомневался Васька. - Да должен быть. Не выносит же Любка вёдра с грязной водой через парадный, мимо почётного караула.
Теперь-то он знал, что всё это принадлежит и положено ему по праву. Выходит, не зря два года прослужил он под небом, в которое, пригнетая неистовым громом к земле всё сущее, уходили в космос могучие ракеты.


- А я этого вообще не понимаю, - вдруг после долгой паузы заплетающимся языком подал голос Михаил. - Дали бы команду - от этой церкви только б пух и перья полетели. Мы бы её живо в союз атеистов переиначили бы.
- В двадцать четыре часа, - вставил Васька.
- В двадцать четыре часа, - удовлетворённо подтвердил Михаил, довольный тем, как верно мыслит его младший товарищ. - Сколько она ещё будет дурманить советский народ?! Народ - победитель!


И Мишка снова хотел стукнуть кулаком по столу, но промахнулся и стукнул себя по колену.
- Миш, а ты член партии? - поинтересовался Васька.
- Член, Васёк, и ещё какой член. И ты членом будешь. Это обязательно, без этого никак нельзя, а то с пути собьёмся.
Васька не возражал: надо, так надо. В Самодуровке членов партии было немало, и количество их постоянно росло, увеличивая когорту конторских бездельников.


- А ты знаешь, Васёк, - полушёпотом доверительно продолжал Михаил, - я тоже верующий...
За этот вечер Васька настолько много удивлялся, что способность эта к данному моменту у него сильно притупилась, а то бы он свалился с табурета.
- Да, я верую... Но знаешь, во что?
И Мишка устремил свой мутно-пытливый взор прямо в душу Василия.
- Я верю в свою корочку!
Мишка неловко полез во внутренний карман пиджака, долго возился там, наконец, извлёк малиновое удостоверение и по сложной амплитуде приблизил его к Васькиному лицу.
- В неё я верю, и буду грызть её, пока все зубы не обломаю. Он произнёс эту фразу истово, как клятву, и даже заскрипел зубами.


Так в кинофильмах клянутся пламенные коммунисты в верности делу партии. Так клянутся суровые комиссары в фильмах о гражданской войне в священной ненависти к классовому врагу. Василий тоже однажды клялся, когда принимал воинскую присягу, правда, зубами не скрипел: видимо, недостаточно прочувствовал торжественность момента. Текст её уже выветрился у него из головы. Он только помнил, что обещал не щадить аж самой жизни, помнил благодаря тому, что старшина-молдаванин в своё время напомнил ему об этом. У Васьки появилось острое желание обрести такую же фанатичную веру в свою будущую корочку. С такой верой любые препятствия преодолимы и высокие цели достигаются легко.
Он глазами попросил Михаила раскрыть документ.
- Э... нет, Васёк. Не советую... И знаешь почему? Тот, перед кем я её раскрываю, уже не жилец... Ты меня понял? Уже не жилец! Поэтому ты им не завидуй. Понял? Не завидуй!.. Они у меня падлы все говно жрать будут! Я их всех б...й научу Родину любить!..


Вдруг он уставился на Василия, как будто увидел его впервые, и в следующий момент безжизненно уронил голову на стол... Васька встал. Он хотел не просто встать. Он хотел воспарить от распиравшей его гордости. Он перепил самого Мишку. Того самого Мишку, который двумя пальцами водит штымпов, не любящих Родину, того самого Мишку, который одним пинком валит с ног матёрого иностранного шпиона. Того самого Мишку, сестра которого протирает в мавзолее не только кафель...


Ему было душно. Он вышел на крыльцо. Бескрайние просторы, вид на которые открывался прямо с крыльца Михайлова дома, хоть и покрытые мраком, больше соответствовали его душевному состоянию, чем тесная комната. На северо-западе виднелось какое-то зарево. Василию подумалось, что, может быть, это зарево от Москвы... И хотя его от Москвы отделяло шестьсот километров он уже хотел увидеть хотя бы её ночное зарево. Всё может быть, громадина-то какая - столица великого государства. Город, где крепко думают и знают всё.

/7/ Идти по трупам - на милицейском жаргоне означает делать служебную
карьеру.


ГЛАВА 25
Братья
В день отъезда Михаил был почти что трезв и подчёркнуто серьёзен. Однако вид имел утомлённый, стало быть, отдохнул хорошо. Василий проводил его до автобуса как самого дорогого человека. Да и кто у него остался на этом свете? Тётка Машка за семьдесят километров да младший брат Фёдор, проживающий у неё уже много лет, там и с катушек съехавший. Оно и не удивительно, тётка ведь всегда была на Боженьке помешана, вот Федька от неё-то дури и поднабрался. И церковь в Кирсановке действующая. И почему это? Нет бы как нашу Самодуровскую в клуб переиначить, И людям польза, и борьба с дурманом налицо. А как же можно с ним не бороться? Дай ему волю - опутает всю страну. Народа тёмного ещё хватает, вон, Мишка говорил, что даже в Москве верующие есть и кой-какие церкви пока работают. Правда, там, по мнению Михаила, это позволяют, чтобы иностранцам потрафить, любят они это. Ну, ясное дело - враги... Им выгодно, чтобы советские люди не делом занимались, а лбом об пол бились.


С Михаилом договорились о том, что приедет Василий в Москву в августе, и отановится на первое время у Михаила. Но приехать он должен уже с решённым вопросом о брате Фёдоре, так как первым делом предложат Василию заполнить анкету, а потом уже будут проверять. А если напишет в анкете, что родной брат алтарник, то и проверять не станут.


- Вот ведь беда какая - родной брат алтарник, - размышлял Василий. - Дчше б алкоголик был, чем алтарник. Всем ведь известно, что алкоголизм - это болезнь. А раз болезнь, значит, вылечить можно и клейма на родственниках нет. Жаль, что верующих психбольными не считают, а то бы в дурдом - и лечись себе, пока дурь из головы не уйдёт.


Неделю спустя по просьбе Василия приехал Фёдор. Васька не пошёл встречать его на автобусную остановку не потому, что так уж был зол на него, а потому, что хотел понаблюдать за ним издали от дома. Хотел посмотреть, как он выйдет из автобуса, как оглядится, как пойдёт... Ваське казалось, что это поможет ему взять верный тон в важном разговоре, поможет выработать какой-то план предстоящей беседы. За два года младший брат сильно изменился, и, честно сказать, общаться Василию с ним стало совсем непросто. Хоть и старался Васька при общении с Фёдором быть сверху, как и полагается старшему, да ещё и отслужившему армию брату, получалось это у него из рук вон плохо. Не успевал Василий открыть рот, дабы выдать Федьке что-нибудь жизненно мудрое, как тут же чувствовал неуместность своих премудростей, стоило только Фёдору посмотреть на него своим спокойным ясным взглядом. Ладно, был бы старший брат. От старшего терпеть такое вроде бы и полагается, а то ведь младший...


- Попал брат под поповское влияние, - досадовал Василий, наблюдая из окна, как Фёдор приближается к дому. - В разговорах всё упоминает отца Николая, настоятеля Кирсановской церкви. Ох, доберёмся мы с Мишкой до этой публики, только бы команду дали.


Вот Фёдор подошёл к дому. Васька слышал, как он толкнул парадную дверь, - заперта, вошёл через калитку. Дом стоял на косогоре. Василий рассчитал так, чтобы хоть в момент встречи быть зрительно выше Фёдора, потому и парадную дверь запер на засов. Он встретил брата, стоя на высоком крыльце. Поздоровались как-то холодно. Василий уже, как хозяин, пригласил брата в дом к столу. На столе початая бутылка самогонки и какая- никакая закуска. Васька прекрасно знал, что Фёдор не пьёт, и бутылку поставил, считай, что для себя. Без бутылки какой разговор, так, только время переводить. Едва увидев, как Фёдор вышел из автобуса, Васька хряпнул полстакана, чтобы привести себя в надлежащее состояние духа перед важным разговором. Фёдор, войдя, перекрестился на то место, где раньше висели образа. Василий после сорока дней снял их в знак своего несогласия... В знак этого самого несогласия он хотел уж было отнести их в сарай, но передумал, и сейчас они лежали в тумбочке, стоящей прямо под тем местом, где раньше висели.


- Зачем же ты образа снял? - спросил Фёдор.
- А чего они... - раздражённо отмахнулся Васька.
- Они для того, чтобы мы Бога не забывали.
- Ты и так не забудешь, а мне эта память ни к чему.
- Она всем нужна, и тебе тоже.
- Ага. А то с пути собьёмся, - сыронизировал Васька. - Да ты садись, закуси с дороги, чем Бог послал. Выпить не предлагаю: знаю, что ты ни - ни...


Фёдор молча сел за стол, но закусывать не торопился. Василий ещё раз отметил, что младший брат заметно вырос и окреп. Почитай, на голову повыше старшего будет. И вообще, парень хоть куда, вот только дурь из головы бы выбить...


- Послушай, Федька, - с места в карьер взял Василий. - Ты же
в школе почти на одни пятёрки учился. Тебе эта учёба как семечки. Ты же кучу книжек перечитал. А чего ж ты, к примеру, на инженера или на агронома там выучиться не хочешь? Ходил бы себе чистенький - груши околачивал. На хрена тебе эта церковь?!


Судя по всему, Федор не понимал, чем вызван столь решительный и резкий тон разговора. Он удивлённо посмотрел на брата.
- Ладно, - махнул рукой Васька. - Объясню всё как есть... Я, Федя, в Москву надумал перебраться. Меня Мишка Зотов обещал устроить на работу в московскую милицию... Я не собираюсь всю жизнь быть олухом деревенским. Нет, брат, я хочу в люди выбиться. Армию отслужил, как положено, долг родине отдал, теперь и о себе надо подумать. Сам об себе не подумаешь, никто за тебя думать не будет, мне, брат, надеяться не на кого. Это ты всё на Бога надеешься, а я, брат, в Бога не верю, а верю в себя, в свою удачу. И пока что, кстати, она меня не подводила. Вот и теперь шанс даёт, и упускать я его не намерен. Но ты пойми, что получается. Вот приеду я в Москву, и прежде всего дадут мне заполнить анкету про себя и про своих близких родственников. И что же я в этой анкете напишу? Что мой младший брат алтарник или, ещё хуже, семинарист. Да меня с такой анкетой к органам близко не подпустят. Скажут:
- Как же ты оступившихся воспитывать будешь, когда ты своего родного брата упустил? Нам такие работники не нужны...


- А ты и воспитывать будешь?
- А как же! Мы ведь оступившихся не только уничтожаем морально, но и воспитываем, тех, кто по первому разу. Наше слово - закон. И будь спокоен, у меня получится. Я вон в армии молдаван как ещё воспитывал. Они у меня, падлы, говно жрали...
- Ты и оступившихся будешь так воспитывать?
- И буду, если потребуется. Мы, Федя, знаешь, работаем на передней линии фронта. Мишка вон говорил, что милиция, так получается, что часто работает на грани фола, - и, подумав, добавил, - И за гранью фола тоже, бывает, работает. Там слюнтяев не держат. И Боженька нам не указ. У нас всё по закону...


Василий распалялся всё сильнее и сильнее. Он всегда полагал, что истина рождается в споре на повышенных тонах, в крике, в шуме, в драке... Для того и принимают перед разговором, чтобы суть стала ясна, чтобы мысли клеились. Но этот его порыв буквально вяз в тихой и спокойной манере ведения диалога младшим братом. Федор своим ровным и спокойным тоном как бы разоружал его. Васька потянулся к бутылке. Он был уверен, что водка поможет ему сохранить нарастающий градус беседы.


- Не пил бы ты её, Вась, - спокойно посоветовал ему Фёдор.
- А ты старшего брата не учи... понял? Не учи... А вот лучше бы выпил со мною, глядишь, мозги бы и прояснились. А то они у тебя от церковного опиума совсем затуманились и опухли.
- Тебя это зелье погубит, как родителей наших, от неё все беды.
- Да нет, братец, не от неё. Без неё, как говаривал батя наш, мы бы войну хрен выиграли. Она на фронте всё давала: и силу, и тепло, и веру в победу, и, кстати, я слыхал, что Господь-то вино благословил. А? Не так что ли? А Федь?
- Так то виноградное вино, десять градусов имело, не больше.
- Ну, это дела не меняет. Градусом меньше или больше. Важно, что в принципе благословил.
Федор промолчал. Васька записал себе в актив одно очко и плеснул в стакан граммов пятьдесят.


- А то, может, налить чуток, чтобы всё было по-братски, по-божески. А то, стыдно сказать, родные братья, а ни разу не выпивали.
Фёдор молча встал из-за стола и прошёлся по комнате, разглядывая закопчённые стены, у Васьки поднялось настроение благодаря одержанной маленькой, но победе.


- А если Федь, о родителях говорить, - продолжал он, - то, кстати, кому, как ни тебе, сам Бог велел за ними присматривать в эти два года. Фёдор отвернулся и опустил свою кудрявую голову. Васька расценил это как признание справедливости своего упрёка и мысленно записал в свой актив ещё одно очко.


- Вот ты скажи, - раззадорившись, продолжал он развивать успех.- Ты вот в семинарию хочешь ехать поступать поди в Москву?
- В Москву,
- Вот... И тебя, значит, в неё потянуло. Видать, скучно в деревне-то? в Москве-то оно веселее?
- Так я непременно сюда вернусь.
- И что ж ты тут делать-то будешь?
- Храм наш восстанавливать буду с божьей помощью.
- Чего, чего?.. Храм восстанавливать?!.. Это значит клуб закрыть, а храм снова открыть?!
Фёдор кивнул.
- Да ты, брат, с ума сошёл!
Васька распластался по столу, давясь от смеха.


- Да кто ж тебе разрешит? Ты что, с луны свалился? Не видишь, что вокруг делается?
- Вижу, что делается - спивается народ. Отец Николай говорит, что лет через пятьдесят русский человек вымрет, если останется с водкой, но без Бога.
- Ну, ты чудила!.. Без какого Бога? Кто его видел, Бога вашего?
- Уж двенадцать лет как Гагарин в космос слетал и никакого бога не
видел. Его же спрашивали... И после него уж сколько летали, всех и не упомнишь, и Титов летал, и Николаев с Терешковой. Уж на что уж баба... У них же у баб мозги куриные. Им вечно что-нибудь примерещится... И та прилетела и говорит:
- Нету там никого - пусто!
- А она и не могла Бога узреть: у неё глаза закрытые, - тихим голосом скороговоркой отреагировал Фёдор.


- Как это закрытые? Я на фотографиях в газетах видел - нормальные глаза. Так что ты это, Федя, брось. Вот что дочь у неё слепая родилась, это я слыхал. А она, так нормальная баба, да и кто б её туда в космос поспал-то - инвалида по зрению? Курам на смех... Да вот ещё... Если был бы Бог, как бы он, к примеру, допустил концлагеря немецкие?
- Отец Николай говорит, что за грехи наши.
- А они - немцы, значит безгрешные?
- И они своё от бога получили.
- Ну, допустим, получили, только не от Бога, а от нас. Это мы им хребет сломали, а не твой Бог. Это им он, может, и помогал нас порабощать, да только не вышло.


- Отец Николай говорит, что немцы на оккупированных территориях порушенные храмы открывали.
- Так я ж и говорю, - обрадовался Василий, - что попы и фашисты считай одно и то же. Мишка сказал, что все указа вот-вот ожидают о полной ликвидации всех церквей в двадцать четыре часа, ты знаешь, .как в Москве с этим опиумом борются? Там наши ребята цепью стоят, особенно на Пасху, отсекают молодежь от церкви. Ты видел по телеку, как наши пограничники с голыми руками сдерживали толпу озверевших   китайцев? Вот так и милиция в Москве возле храмов стоит. А указ будет - и в двадцать четыре часа вопрос решим, иуда ты тогда со своей семинарией денешься?


- Кончится когда-нибудь Вавилонский плен, - опять монотонной скороговоркой ответил Фёдор.
- Ты чё? Какой такой плен? Ты чё болтаешь-то? Ты помни, как батя наш покойный говорил... Он говорил, что самое главное по жизни лишнего не болтать.
- А слово божие никогда лишним не было и не будет.
- Я ж те чудику говорю. В космос летают чуть не каждый день. Баб туда посылают. Скоро пионеры полетят, а ты всё своё. Может, я плохо объясняю? Ну вот подучусь, наверное, лучше буду объяснять.
- Где же ты учиться собираешься?
- Не знаю пока. Куда пошлют, там и буду.
- Так ты ж к учёбе вроде как не расположен.
- Ничего. Там научат, там учить умеют. Научат и бумажку дадут.
- Какую бумажку?
- Ну, диплом какой-нибудь. Чтобы я этим дипломом... Короче -чтобы не хуже других был.
- Так что же ты, Вась, от меня-то хочешь?
- Да уж я чую, что то, чего я хочу, ты не сделаешь - от церкви не отложишься. Так давай вместе думать, как сделать, чтобы твоя церковная принадлежность мне-то не повредила. Я вот к тебе такое предложение имею. Ты в этом году в семинарию не поступай, а иди осенью в армию. Тогда я смело напишу, что брат служит в советской армии, и всё в ажуре.


- Нет, брат, в армию я не пойду.
- Это почему же? Я знаю, что церковь этого не запрещает. Она не запрещает Родину защищать.
- Ну, во-первых, на неё пока никто не нападает. А во-вторых, ты сам знаешь, что я насилия учинять ни над кем не способен и не хочу.
- А я наслышан, в том числе от тебя, какие там порядки и несправедливости.
- Отец Николай говорит, что моё место в лоне церкви и что служба в армии не мой удел.
- Отец Николай, отец Николай!.. Да кто он такой, твой отец Николай? Откуда он взялся на мою голову?!
- Да наш он, Самодуровский. В миру Степан Зотов.
- Как Зотов? Он что ж Мишке родня? - ошарашено спросил Васька.
- Дядька двоюродный он ему.
- Ну, это дальний родственник, - успокоился Василий.- Мишка за него не ответчик.
- А с нашим отцом в детстве они были друзья не разлей вода. Он - отец Николай - тоже воевал, до Берлина дошёл. Даже расписался там где-то на рейхстаге. Офицерский чин имел. А сразу после войны в семинарию поступил с разрешения самого Сталина.
- Видать, его на войне сильно контузило, раз он такое отмочил.
- Нет, - спокойно возразил Фёдор. - Это его Господь сподобил.


- А тебя он, стало быть, не сподобил в армии послужить. Твой отец Николай, видишь, воевал... Вот случись война, а оно все к тому идёт, что ж ты и тогда Родину защищать не сподобишься?
- Буду Бога молить о спасении земли русской от супостата.
- Ну, от твоих молитв врагу ни жарко ни холодно будет. Выходит, твой отец Николай и за тебя повоевал в своё время.
- Повоевал, теперь вот грехи замаливает.
- Это какие ж грехи?
- Грех человекоубийства.
- Это он Фашистов к человекам причисляет что ли?
- Они тоже люди, а все люди братья, и не их вина, что лукавый заставил их человекоубийством заниматься. Они не ведали, что творили
- А теперь ведают? Мишка вон говорит, что он ихних шпионов пинками по Москве гоняет, и спасу от них нет.
- Мы сами себе первые враги.
- Ну, я-то, положим, в отличие от тебя, себе не враг.
- А если не враг, то тебе исповедоваться и причаститься нужно. Ты же, Вась, ведь крещёный по православному обряду.


Васька развёл руками.
- Я ему про Фому, а он мне про Ерёму...
Васька в сердцах плюнул, вышел на крыльцо и закурил, присев на нижнюю ступеньку. А на душе почему-то было спокойно. Он так толком и не смог себя разозлить. Вкус дыма показался ему горьким. Василий разжал пальцы, и сигарета упала ему под ноги, но дым опять тянул в лицо, он поднял её, тщательно затушил и выбросил с глаз долой. Он окинул взглядом двор родного дома и сразу не понял, почему тот показался ему непривычно нарядным, потом понял: сквозь хлам и мусор энергично пробивалась свежая трава.



ГЛАВА 26
Вне пространства и времени
Есть мнение, что субстанция под названием "любовь" существует вне времени
и пространства. Проще говоря, она им не подвластна и легко преодолевает их на своём пути. Тем более, если пространство укладывается всего-то в шестьсот километров. Что такое шестьсот километров для любящего сердца? Трудно ли их преодолеть? Да это всё равно, что прейти на другую сторону улицы.


Едва выдержав месяц, Людмила стала переходить улицу шириною в шестьсот километров в неделю раз. Вечером пятницы она садилась на скорый поезд в родном городе, а в субботу ранним утром уже открывала своим ключом дверь съёмной однокомнатной квартиры старшей сестры Галины в Москве. Хозяева в это время обычно ещё спали, отсыпаясь за всю недосыпную неделю. Людмила, не производя лишнего шума, оставляла в прихожей сумку с домашними гостинцами и уходила гулять по утренней Москве. А в десять часов утра все садились за стол, отдавая должное домашней снеди. Особенно радовалась пятилетняя Верочка. Она радовалась и снеди, и тёте Люде, и бабушкиным подаркам, и предстоящим выходным, и вообще всему. Да и все были довольны, так как Людмила с удовольствием брала на себя на два дня заботу о ребенке, кроме субботнего вечера. А родители в это время могли заняться и другими делами, или в том числе, подумать, наконец, и о своём культурном росте.


С Павлом она встречалась по субботам в шесть часов вечера в кафе на Калининском проспекте. Как иронично заметила Галина, встречи происходят на нейтральной территории. Павел снимал квартиру где-то в Тёплом стане, но Людмилу туда не приглашал и точного адреса не называл. Галина, смеясь, говорила, что не иначе он опасается бурного темперамента Людмилы. Людмила привозила деньги за сдачу его квартиры, и каждый раз Павел удивлялся тому, что денег подозрительно много. Но Людмила уверяла его в том, что просто к делу она относится внимательно, отсюда и хороший доход. Правда, появилась одна проблема - взбунтовался сосед Витька.


- Я не обязан терпеть, как куркули набивают свои нетрудовые карманы! - орал он из-за закрытой двери своей комнаты, когда обнаруживал приход Людмилы. - Я безобразий не потерплю! Нет такого закона, чтобы на казённом жилье наживаться! Я меры приму, и вопрос ребром поставлю!..

Наоравшись, он выходил в коридор и поджидал Людмилу уже там. Когда она выходила, Витька как ни в чём не бывало, по-свойски, но вежливо здоровался с ней, расспрашивал о заводских новостях, о слухах, циркулирующих в рабочей среде, и признавался во всегдашнем к ней уважении и даже расположении. Так же вежливо он с нею прощался, но, когда Людмила доходила до калиточного проёма, вслед ей снова неслись Витькины угрозы и требования о непременном соблюдении социальной справедливости. Людмиле удалось восстановить социальную справедливость с помощью литра бормотухи, но вскоре оказалось, что ещё надо соблюдать и правила социалистического общежития. Магарыч пришлось повторить, и с тех пор это превратилось в систему.


С работы Витьку выгнали за пьянство и прогулы. Теперь он не мог попасть на родной завод, в том числе и в дни раздачи спирта. Тогда ему хотелось выть, биться головой о бетонный забор и грызть кудрявую колючку, украшавшую его поверху. Он категорически не знал, что ему делать. Уж и всю голову изломал, и с мамой советовался, правда, без бутылки. Всё напрасно. Наконец, Витька решился на отчаянный шаг - он снова привёл Нинку. А она - стерва, ещё и не сразу согласилась. Ему, в конце концов, удалось соблазнить её перспективой завладения Павлухиной жилплощадью. Всех делов-то - накатать на него телегу и одновременно снова подать на расширение. Правда, в таком случае с Нинкой придётся расписаться. Но потом ведь можно и развестись. Правда, тогда Павлухина жилплощадь к ней и отойдёт... Но уж лучше быть соседом Нинки, чем куркуля Павлухи, с которым, стыдно сказать, за столько лет соседской жизни так ни разу и не выпили. Однако всё это отдалённая перспектива, а на данный момент важно то, что Нинка работает, и, стадо быть, у него будут деньги на самое необходимое, то есть на выпивку.


- Так он же её убить хотел, - со смехом заметил Павел, услышав от Людмилы о Витькином решении. - Впрочем, если от любви до ненависти один шаг, то и в обратном направлении, видимо, не больше.

- А что у тебя с пропиской? - поинтересовалась Людмила.
- Да всё обещают прописать в общаге, но дальше обещаний дело не идёт. Однако некоторые события в этом плане уже имели место.

В прошлый понедельник подошёл ко мне один работяга из соседней бригады. Молодой парень, может, чуть старше меня. Поговорили о том, о сём, и о прописке тоже. И вдруг он говорит, что может мне помочь в этом деле. Я, конечно, удивился, но отказываться не стал. Он дал мне номер комнаты в общаге и сказал, чтобы я сегодня же туда шёл, устраивался там, познакомился с мужиками, а там дальше видно будет. Ну, я пошёл. Встретили меня там не особенно любезно, трое парней в этой комнате обитало. Я сказал, кто меня направил. Время уже было начало девятого. Я умотался за день, поэтому решил побыстрее лечь. Между тем слушаю их разговоры - переговоры и понимаю, что, судя по лексикону и манерам, эти ребята уже на зоне побывали, И с этой публикой знаком. В армии приходилось служить с такими вместе. Хоть я и уставший был, но уснуть никак не мог, просто делал вид, что сплю. Они, перед тем как угомониться, нелицеприятно высказались в мой адрес и вроде бы уснули, через полчаса слышу, один встаёт и к моей одежде ручонки тянет. Быстренько карманы обшарил, ничего не нашёл, так как я незаметно всё под подушку давно спрятал, выругался и лёг. В начале рабочего дня подходит ко мне мой благодетель с недовольней рожей и говорит:
- Что ж ты меня, чудила, так подвёл? Я говорю:
- Чем же я тебя подвёл?
- Как чем? Почему же вчера пустой пришел? Ты же как минимум должен был литр принести, выпить с мужиками, познакомиться по-человечески... Я думал, ты нормальный мужик, а ты чудила.
Я ему:
- Ты же ничего мне об этом не говорил.
А он:
- Не говорил... Сам должен соображать, не маленький. Армию отслужил, а ума не набрался. Они ж тебя, если б всё по-людски, прописали бы со временем. Но чудилу, конечно, они прописывать не будут. Я, однако, своё дело сделал. С тебя магарыч причитается.

- Думаю, - сказала Людмила, - что эти мужики к прописке никакого отношения не имеют. Ты бы их поил до тех нор, пока тебе самому это бы не надоело. А им только того и надо.
- Такой вывод, конечно, напрашивается сам собою, - согласился Павел, - но есть и другой вариант развития событий. И заключается он в том, что если бы я повёл себя в привычном для них ключе, то есть пил бы с ними, может, и подрались бы между делом. Потом опять бы пили... и в конце концов у кого-нибудь из них вдруг оказался бы собутыльник из числа общежитейского начальства, и он через него, опять же за магарыч, меня бы и прописал и с заводским начальством это согласовал бы. Ведь в народной среде, в которую я никак не вписываюсь, да и не хочу, свои правила игры, замешанные на алкоголе. Им там всё понятно. А я не понимаю этих людей, они думают одно, говорят другое, делают третье. Всё это либо спьяну, либо с похмелья, и при этом у них что-то получается. Они там, как рыбы в воде. А я среди них чувствую себя чужим и рад этому: для меня нет большего ужаса чем им уподобиться. Но неужели был прав старлей с точки, когда говорил мне о том, что, не выпивая, жизнь прожить, по его мнению, невозможно. А я не хочу! И как же в таком случае среди них жить? Получается, что наш общий приятель Борис, которого я, честно сказать, немного презирал, мне значительно ближе, чем заводские работяги. С ним хоть поговорит можно и при этом не обязательно зелье глотать... Знаешь, я решил из этого концлагеря уйти. Не могу я больше с этой публикой общаться.

- Почему концлагеря?
- Это не я придумал, сами работяги его так называют, поскольку больно уж напоминает.
- А куда же пойдёшь?
- Да ничего не остаётся, как иметь дело с Борисом. Он, в свою очередь, меня чудиком называет. Говорит, что только идиоты приезжают в Москву вкалывать. Говорит, что в Москве дела делать надо, а не превращаться в скотину, работая на заводе. И получается, что он прав.

- Значит, хочешь фарцевать?
- Да не то, чтобы хочу, но что-то делать надо... Попробую.
- А может быть, тебе лучше вернуться в родной город?
- Нет. Повеситься легче, чем снова лицезреть пьяную Витькину рожу, да теперь еще в паре с Нинкой. Это ведь только формально мы живём раздельно, а на самом деле и не хочу, но всё вижу, всё слышу. И не спрятаться от этого никуда.

Они допивали уже третью порцию молочного коктейля с коньяком, и, может быть, поэтому непривычного к спиртному Павла потянуло на откровенность.
- Я тебе очень благодарен за помощь. Без тех денег, что ты мне привозишь, я бы даже и квартиру снимать не смог бы. Но сколько же ты будешь мне помогать? И как долго я буду твою помощь принимать? Было бы нормально, если бы я помогал тебе, а не ты мне. А то получается, что я в этом смысле веду себя как кондовый пролетарий, для которого женщина - это не цель, а средство. Они меня уже достали своим классическим вопросом:
- Ты чё, бабу себе, что ли найти не можешь?
По их разумению получается, что уж с этим элементарным делом справится любой дурак.
- А ты этот вариант не рассматриваешь? - насторожилась Людмила.
- Это не мой вариант, и я думаю, ты это понимаешь. А для отношений, которые я считаю нормальными, я не годен. Не могу быть опорой для женщины, поскольку сам еле на ногах стою, да и не стою даже, а только пытаюсь почву нащупать. Но получится ли... Это ещё вопрос.
- У Бориса вроде получается.
- Да... по женскому вопросу он показал себя классически. Нашёл-таки себе москвичку с квартирой. Говорит, что вот-вот распишутся. Мы ещё будем свидетелями того, как он с ней разведётся и оттяпает половину жилплощади.

Пресловутые москвички были головной болью для Людмилы. Даже упоминая их вскользь, Павел, сам того не ведая, сыпал ей соль на рану. Она была наслышана о стольких случаях их вопиющего коварства в деле завладения провинциальными мужчинами, в том числе и женатыми. А что уж о неженатых говорить? Ей так и казалось, что стаи алчных баб с горящими глазами рыщут по Москве в поисках потенциальных жертв. И в то же время Валентина не разрешала ей форсировать события.


- Пусть он привыкнет к тому, что от тебя, Людок, ему только одна польза и никакого беспокойства. Это верный путь. Ты ведь сама заметила, что он, наконец, перестал от тебя шарахаться. Пусть он уверует в то, что просто дружба между бабой и мужиком - возможная и вполне реальная форма отношений. Ничего нет страшного в том, что он знает о твоём чувстве к нему. Это, напротив, делает твоё поведение естественным и понятным. Со временем ты убаюкаешь его бдительность тем, что не требуешь никакого развития отношений. С другой стороны, если он не дурак, то, опять же со временем, не сможет не оценить твоих высоких душевных и прочих качеств, в том числе и ума. Ведь если он сам умный, не потянет же его на какую-нибудь дуру. Так что главное - ни в коем случае не навязывайся. В твоём положении это смерти подобно. Конечно, это не просто, но ты должна пока быть ему полезной и терпеливо ждать своего часа, и чую я, час этот не за горами. По крайней мере, состариться не успеешь, - в своём стиле шутила Валентина. - Даст Бог, к Новому году лёд тронется. Нет, правда, Людок. Есть у меня предчувствие, что события назревают…

Предчувствие не обманывало Валентину. Только она не знала, куда именно понесутся гремящие льдины.


ГЛАВА 27
Огни большого города

Уже далеко не первый раз Людмила со своею любимой племянницей Верочкой приезжала в центр москвы погулять в Александровском саду. Людмиле это место казалось весьма романтическим, что вполне соответствовало состоянию её души. Конечно, сидя на парковой скамье, она думала о Павле, а общительная от природы Верочка, в это время уже перезнакомившись со всеми детьми, находящимися в поле её зрения, этим думам не мешала. Она имела свои детские думы и лишь иногда подбегала к любимой тётушке, чтобы вкратце ими поделиться, и снова спешила к своим новым знакомым.


- Не позволите ли Вы мне подарить эту игрушку Вашей очаровательной дочке? - вдруг услышала Людмила обращенный к ней вопрос.
Она подняла глаза, перед нею стоял мужчина в возрасте, до странности хорошо одетый. Он держал в руке небольшую мягкую игрушку в виде забавного пингвина. Людмила растерялась. И сам мужчина показался ей необычным, и ситуация странной.


- Ну, что же, - нерешительно сказала она. - Подарите, если хотите.
Заинтересованная Верочка тотчас сама подбежала посмотреть, что тут происходит. Получив игрушку, она сразу вернулась к своим новым знакомым, чтобы показать и похвалиться подарком. Мужчина посмотрел ей вслед.


Ваша дочка очень похожа на Вас.
- Это моя племянница - дочка моей старшей сестры.
- Вот как, - удивился незнакомец. - А я был уверен, что это Ваша дочка, настолько она на Вас похожа. Впрочем, это довольно часто бывает, когда дети на своих тётей и дядей похожи больше, чем на родителей... Вы не будете возражать, если я присяду, - деликатно спросил он после небольшой паузы.
- А если буду возражать, то не присядете? - холодно отреагировала Людмила.
Мужчина прервал начатое движение и замер в нерешительности, а Людмила почему-то тут же пожалела о своём отпоре.
- Так если буду возражать, не присядете? - повторила она свой вопрос, но на этот раз со смущённой улыбкой и стрельнула на мужчину глазами. Видимо, он заметил быструю смену её настроения, потому что нерешительно, но всё же присел.

- Вы знаете, я Вас понимаю, подошёл незнакомый и немолодой мужчина и ни с того ни с сего бесцеремонно напрашивается на знакомство. Но я хочу вас заверить, что у этой истории, - он сделал ударение на слове "этой", - есть и предыстория.  Людмила удивлённо вздёрнула брови.
- Да, да... Дело в том, что я уже видел Вас здесь две недели назад. Это прозвучит банально, но Вы произвели на меня настолько сильное впечатление, что я с нетерпением ждал следующих выходных, но Вы не пришли. Я, поверьте, был просто в панике. Вчера, то есть через неделю, я пришёл снова, и опять нас не было. Поэтому сегодня я решил, что больше рисковать ни за что не буду и обязательно с Вами познакомлюсь, по крайней мере, сделаю попытку.

Не избалованную подобными речами Людмилу слова незнакомца задели за трепетную женскую суть.
- Так знакомятся только в романах, - подумала она. - И какой же девушке не будет приятен такой подход, пусть и в исполнении не очень молодого мужчины.

Про себя она уже поторопилась сменить определение "старый" на более мягкое - "не очень молодой". Так сложилось, что, если не считать грубоватых и слишком уж прямолинейных ухаживаний Бориса, за нею никто не ухаживал, и ожидать подобного уровня ухаживаний в принципе было не от кого. На заводе ухаживания заключались в том, что иногда кто-нибудь пытался шлёпнуть её по заду и сопроводить этот жест сальным намёком. Но поскольку она всегда решительно пресекала эти попытки, они и вовсе прекратились.


- Меня зовут Николай, - представился незнакомец. - А Вас, кажется, Людмилой: я слышал, как к Вам обращалась молодая особа с которой я Вас впервые увидел. Я теперь так понимаю, что это была Ваша сестра.
- Ну, что же. Будем знакомы, - согласилась Людмила.
- Вот и хорошо. Я очень рад. Ну, подумайте сами... Если бы мужчины и женщины не знакомились, то как бы завязывались отношения, могущие привести и к более глубокой связи. Я имею в виду брак. Людмиле вдруг стало весело. Она рассмеялась.

- Что-то Бы уж больно быстро рассчитываете на более глубокую связь.
- Я могу Вам объяснить причину своей поспешности... Дело в том, что, как вы уже заметили, я не молодой человек, а выгляжу, по мнению окружающих, и того старше. Мне сорок три года. Я был женат, но брак оказался неудачным. К сожалению, такое бывает, и довольно часто, и мне хотелось бы создать семью. Хочу, чтобы у меня были дети или хотя бы один ребенок. А сегодня я тороплюсь высказать Вам всё это, чтобы наши отношения за кратчайший промежуток времени продвинулись как можно дальше. Мне это необходимо для того, чтобы увеличить шанс на нашу встречу через месяц. Завтра я уезжаю из Москвы, я ведь не москвич. Здесь я только в командировке.

- Я тоже не москвичка и тоже завтра уезжаю. Я приезжаю в Москву на выходные к сестре.
- Вот видите как у нас мало времени для того, чтобы лучше узнать друг друга. Не хочу показаться Вам излишне самоуверенным, но мне кажется, Вы тоже в принципе против этого ничего не имеете.

- В принципе, пожалуй, да. Но...
- Я хочу сразу отмести ваше "но", и предлагаю Вам встретиться со мною сегодня вечером в исключительно людном месте, посидеть в ресторане. Мы поужинаем и поговорим о нас с Вами.
Людмила опять засмеялась.
- Я ещё не настолько рассматриваю нас как единое целое, чтобы согласиться с такой формулировкой.
- Хорошо, хорошо, тогда я вам просто поподробнее расскажу о себе, поверьте, мне есть что рассказать. Я уверен, вам будет интересно, и вы в любом случае не пожалеете о потраченном времени.

Рассказ сестры поверг Галину в состояние позитивного шока. Она снова и снова просила Людмилу повторить эту удивительную историю и тщательно описать все детали происшедшего. Особенное внимание она уделяла одежде Николая.


- Ты хоть одну отечественную тряпку на нём заметила?
- Нет. Насколько я понимаю, всё не наше и не от демократов. И потом, наш человек, если имеет какую-нибудь тряпку оттуда, то он её буквально выпячивает, демонстрируя всем и каждому. И тряпка эта носится либо нарочито небрежно, либо с неё пылинки сдувают. Короче говоря, это всегда бросается в глаза. А он во всём ихнем, и, похоже, его это совершенно не волнует.
- Может быть он иностранец?
- По-русски он говорит, как мы с тобою. Вернее, не как мы с тобою, а очень уж правильно и выверено. Правда, мне показалось, что он иногда затрудняется в подборе слов. Но, с другой стороны, если бы мы так говорили, то тоже бы затруднялись.
- А акцент?
- Акцента я не заметила, но всё-таки речь не совсем обычная. И всё же мне кажется, что он русский.
- Тогда кто он? Да еще не москвич...
Вопрос повис в воздухе.


Но то, что он в тебя втюрился по уши, это совершенно точно. Это же надо. Он был уверен, что ребёнок твой и всё равно клеился, да так настойчиво. Сколько ходил, тебя высматривал. И ведь точно, что не врёт, раз он и меня с тобою видел две недели назад. Я так смутно припоминаю, прохаживался перед нами туда-сюда какой-то пожилой тип, но я внимания не обратила. Был бы молодой, тогда бы обратила...


- Так ему всего сорок три, но выглядит лет на десять старше.
- Я думаю, он не врёт, что сорок три. Сорок три, это ничего. Кто выглядит старше своих лет, кто моложе, всяко бывает. Не в этом дело, а в желании жить. Ты на моего Сашку погляди... Ему столько же, сколько и мне, и выглядит на столько же, а говорит, что уже устал от жизни, безынициативный стал какой-то. С завода уволился. Говорит, что вкалывать больше не может. Устроился в шарашкину контору. Ну да, заработки левые есть, и неплохие. А квартиру нам теперь кто дает? Шарашкина контора квартир не даёт. Как мы будем жить?...Так что в ресторан ты с ним сходи обязательно.

Людмила отвела в сторону печальный взгляд.
- Если ты сомневаешься, я беру ответственность на себя. Я старшая сестра, в конце концов. Хочешь, я тебя за руку отведу. Ты сама подумай, а может быть, это и есть твой вариант. Я знаю, ты скажешь, что Павел и всё такое... Видела я твоего Павла. Я ведь тебе говорила, он однажды в самом начале ночевал у нас, а перед этим две ночи на вокзале. Замученный весь. Ну да, симпатичный парень, а что дальше-то? Не с его интеллигентской физиономией Москву брать. Тут волчьи зубы нужны. Не знаю я, что у него в этом плане получится. Скорее всего, ничего. А что за душой? Да считай, что тоже ничего. К тому же, тебя ведь поход в ресторан ни к чему не обяжет. В гостиницу с ним ты, ясное дело, ни ногой. Так почему же нет, Людок, почему? Виделась ты вчера со своим Павлом. Чего он тебе новенького сказал?

- Ничего особенного, и завода хочет уходить.
- Это он фарцевать собрался что ли?
- Да вроде.
- Ты знаешь, их ведь иногда и сажают за валюту.
- Этого ещё не хватало.
- Да ты продолжай его любить, если не надоело, а в ресторан-то сходи. От тебя не убудет.
- Мне и одеть-то нечего.
А то он этого не понимает.
- Ладно, уговорила. Мне и самой, честно сказать, интересно, что это за субъект.



Николай выбрал, по мнению Людмилы, самый шикарный ресторан. Она робела, но виду старалась не подавать. Тем не менее, когда они сели за столик, она решила объяснить немосквичу Николаю, что здесь, видимо, всё за валюту, то есть для иностранцев.


- А у меня есть валюта, - ничуть не смущаясь, ответил Николай и даже показал ей бумажник с какими-то иностранными дензнаками.
- А Вы не боитесь? С этим ведь так строго. У Вас могут быть неприятности. Тут, поди, всё прослушивается и просматривается, и официанты наверняка обязаны информировать, кого следует...
- Не беспокойтесь Людмила. У меня никаких неприятностей быть не может. Неприятности могут быть только у советского гражданина, а я не имею чести быть им. Я гражданин Федеративной Республики Германии.



ГЛАВА 28

Прощай, любовь

Жизнь не стоит на месте. Правда, бывают периоды, когда кажется, что наступила остановка в развитии событий. Но на самом деле, это период накопления энергии для решительного сдвига тектонических плит нашей судьбы. И кто же осудит Людмилу за то, что она, поддавшись новым обстоятельствам, всё больше склонялась к тому, чтобы, перешагнув через свою любовь, начать устраивать жизнь исходя из чисто прагматических соображений. Родители ещё ни о чём не знали, а давление со стороны сестры и Валентины было бескомпромиссным. Галина, узнав, что Николай в первый же день знакомства сделал Людмиле предложение, плакала от радости за сестру, да и за себя тоже, предполагая, что та не оставит без помощи и её семью. Пусть не сразу, но со временем и им перепадут крохи с барского стола.


- Ты, Людок, для всех нас спасательным кругом будешь, - увещевала она сестру. - Нам ведь много не надо, тряпок каких-нибудь подбросишь... При таком дефиците всего и вся и это уже какая помощь. А лекарства для родителей? У нас-то хоть шаром покати, а лет через пять - семь они им ох как понадобятся. А Верка под твоим патронажем, в какую невесту превратится. Может, ты ей там и жениха присмотришь.

- Что касается лекарств, то боюсь, родителям они потребуются гораздо раньше, - заметила Людмила. - Представляю их реакцию на моё сообщение в перспективе обзавестись зятем - немцем из ФРГ. Ты же знаешь, что для них все те, кто живёт за границами Союза, враги и фашисты.
Но старшая сестра и слышать не хотела о том, чтобы упустить такой вариант. Правда, с родителями, конечно, будет проблема. Ведь от них потребуется разрешение на этот брак. А обе сестры были согласны с тем, что это будет непросто, настолько крепко сидели в том поколении ненависть к чужим и страх перед своими.


- Да, жаль, конечно, что немец, - отчасти соглашалась Галина. - Был бы француз или там скандинав какой-нибудь. Но выбирать не приходится. Бери, Людок, что Бог даёт, и не  привередничай, а то будешь всю жизнь копейки считать и каждой паре колготок радоваться.
Валентина была полностью солидарна со старшей сестрой Людмилы. Вместе с тем, предчувствуя скорую разлуку с подругой, она впала в депрессию. Валентина настолько отдалась Людмилиной проблеме, связанной с Павлом, что это стало весомой частью её личной жизни, теперь она теряла эту часть и саму подругу тоже.


Людмила продолжала приезжать в Москву каждую неделю. Она по-прежнему встречалась с Павлом, предавала ему деньги, выслушивала его и, конечно, страдала. С каждой встречей она находила его всё более равнодушным к своей судьбе и каким-то потерянным. Рассказать ему обо всём она решила при последнем свидании за неделю до приезда Николая.


В следующую субботу в десять часов утра Клаус, так он теперь представлялся, позвонил прямо оттуда на квартирный телефон Галины, зная, что Людмила должна быть там. Они долго говорили о вещах сугубо практических. Клаус подробно выспрашивал Людмилу о размерах её одежды и обуви и о том же, касательно всей её родни.


- Кажется, он решил одарить всех, - сделала вывод Галина. – А ещё говорят, что немцы скупердяи.
Но он ведь, как он сам себя называет, русский немец, - напомнила Людмила. - Его семья покинула Украину вместе с отступающей немецкой армией, когда ему было уже около шестнадцати лет. Он говорит, что русские женщины ему гораздо ближе, чем немки. Он считает, что именно поэтому его первый брак был таким неудачным.


- Как видно, настолько неудачным, что он до сорока трёх лет не решился на повторную попытку.
- Он говорил, что и не планировал в ближайшее время, но когда увидел меня, всё в нём перевернулось.
- Теперь можно только порадоваться тому, что не перевернулось в твоём Павлике.
- Ты не представляешь, как мне его жалко. Меня утешает только то, что, узнав о моём решении, он не очень-то будет страдать, так как совершенно ко мне равнодушен. А помогать ему я всё равно больше не смогу. Сосед написал кляузу в жилконтору. Оттуда уже приходили. В любом случае дело придётся сворачивать. Я уже девчонкам сказала, чтобы они срочно искали другую квартиру.
- Не переживай, Людок. Ты пойми, жалеть и любить - это всё-таки не совсем одно и то же.


Вечером Людмила снова сидела в кафе с Павлом. Он, как и в прошлый раз, был хмур и вначале не очень разговорчив. Но позже, когда речь зашла об общении с природой в окрестностях родного города, он оживился, с удовольствием вспоминая родные места, и, в конце концов, заявил, что определённо хочет только одного - построить избушку где-нибудь в лесной чащобе и жить там отшельником, не общаясь ни с кем.


- Если я хочу вспомнить что-нибудь хорошее в своей жизни, - вдохновенно говорил он, - то это хорошее только общение с природой, Когда хочу, засыпая, подумать о чём-нибудь приятном, то вспоминаю нашу чистую, тихую речку и кудрявый лес, да ещё зелёное море оренбургской степи, по которому я плыл, как на корабле, сидя на крыше склада. Я бы даже хотел туда вернуться - к зелёному морю, но, конечно, без риска вновь сойти на армейский берег.


Людмила не стала уточнять, входит ли она в число тех, с кем Павел не хотел бы общаться. Она была почти уверена в утвердительном ответе. Только, скорее всего, погрешив против истины, он не признался бы в этом.
Неделю спустя Галина была охвачена нешуточным беспокойством. - Не ходила бы ты, Людок, на своё последнее свидание. Галина всерьёз опасалась того, что по закону подлости Павел может подать ей вдруг какой-нибудь невнятный сигнал, и это поставит под угрозу все надежды, связанные с удачным замужеством младшей сестры.


- Нет, нет... Я обязательно должна пойти. Я должна рассказать ему сама обо всём. И потом, мне надо отдать ему ключи.
- Ключи и я бы ему могла отдать, если он соизволит позвонить. Я вот опасаюсь, между прочим, что он возьмёт на сей раз и не придёт. Не придёт и таким образом наплюёт тебе напоследок в душу. И это после всего, что ты для него делала.
- Да ты что, Галюша. Такогo ни разу не было, чтобы он не пришёл
или даже опоздал. Но нему часы проверять можно. Он сама пунктуальность - всегда приходит вовремя.
- И уходит, как ты сама говорила, точно по графику. Этот парень, мне кажется, бездушный механизм. Он не живёт, а время отмеряет.
- Ну, что ты говоришь? Какой он механизм?..
- Ладно, ладно. Не начинай мне опять рассказывать, какой это замечательный человек. Я старшая сестра и своё мнение могу иметь, да и к чему этот разговор в пустой след... Я только не хочу, чтобы ты сама себя изводила. А он, я уверена, и не огорчится, что ты не придёшь. Вот давай поспорим, что он даже и не позвонит узнать, в чём причина. И, честно сказать, я боюсь, что он тебя собьёт с панталыку.


- Зря ты завела этот разговор. Я обязательно пойду. Может, я хочу в последний раз убедить сама себя в том, что я ему не нужна.
Галина тяжело вздохнула. Её опасения только усилились.
- Ну, даст Бог, пронесёт, - подумала она.

Без десяти шесть Людмила была на месте. Она, как всегда, прохаживалась по улице, поджидая Павла. В кафе они обычно входили вместе. В начале седьмого её охватило сильное беспокойство, она вошла внутрь кафе, взяла коктейль и села так, чтобы через стеклянную стену хорошо просматривалась улица. В семь часов она была уверена в том, что он, действительно, не придёт. Людмила решительно гнала от себя дурные предчувствия. Она не хотела им верить, мог же он просто заболеть, но тогда почему не позвонил? Может быть, чувствует себя настолько плохо, что не смог дойти до автомата?.. Если бы она знала его точный адрес, она тут же поехала бы в Тёплый стан, но Павел не удостоил её этой информации. Ей не хотелось плакать, да она и не плакала, просто слёзы потекли по щекам как бы сами собою. Людмила спохватилась, она не хотела, чтобы кто-нибудь заметил этот странный плач, она встала и вышла на улицу. Огляделась в тщетной надежде и поняла, что надо уходить. Свой модный японский зонтик, несмотря на дождь, раскрывать не стала.


Неуёмные слёзы смешивались с дождевыми каплями, и ей порой самой было не понятно, что это течёт по щекам. Она пробовала влагу языком и чувствовала вкус соли. Слёзы всё текли, но не было больше никаких атрибутов плача. На душе было темно и пусто. Перед тем как спуститься в метро, она остановилась под навесом и несколько минут всматривалась в серую мглу. Слёзы больше не струились по щекам, и она пошла к эскалаторам.


- Он не пришёл, - только и сказала Людмила сестре, войдя в прихожую.
Галина было раскрыла рот, чтобы с удовлетворением прокомментировать предсказанный ею акт, но тут же передумала, решив, что будет более уместным окружить перспективную родню в тяжёлую минуту всяческой заботой. Было около девяти вечера. Они с мужем уже поужинали. Людмиле, ясное дело, не до еды. Значит, надо поскорее уложить её в постель. Больше ей, видимо, сейчас ничего не нужно. Хорошо, что Верочка в гостях у бабушки. Никто не помешает потрясённой Людмиле забыться сном. Она всегда спала на кухне. Кухонный стол взгромождался на холодильник, и тогда на освободившемся пространстве помещалась раскладушка.
Пока Людмила принимала душ, Галина в двух словах обрисовала ситуацию мужу Александру и приготовила сестре постель. Людмила легла и попыталась уснуть под монотонный шум осеннего дождя. Она удивительно для своего душевного состояния быстро уснула, но, как ей показалось, почти сразу её растолкала Галина.


- Что случилось? - спросила Людмила сестру.
- Да ты так кричала во сне. Никогда такого за тобою не водилось. Я испугалась. Тебе приснилось что-нибудь неприятное?
- Да, очень неприятный сон, - мучительно силясь вспомнить детали, ответила Людмила. - Я его сейчас во сне видела, он прошёл мимо меня так быстро и скрылся в темноте. Но лица я не видела, только помню, волосы мокрые и пальто запачкано грязью. Я его звала: окликнула несколько раз, но он не оглянулся, а только ещё быстрее стал удаляться.

Галина обняла сестру, и с минуту они сидели молча, каждая со своими мыслями о происшедшем.
- Знаешь, Людок, если ты позволишь, я тебе скажу, как я понимаю этот сон.
Людмила промолчала, и Галина расценила это как согласие выслушать её версию.


; Дело в том, Людок, - продолжила она, - что ты звала его не только в этом сне, а ты зовёшь его уже много лет, а он всё не реагирует на твой зов. Ну, разве не так?.. А что грязью пальто испачкано, так это он сам себя испачкал тем, что после всего, что ты для него сделала, он тебе сегодня в душу-таки наплевал. Ты говоришь, что он ушёл, скрылся и не оглянулся даже... Ну и Бог с ним. Это, по-моему, вещий сон. Этот сон означает, что тебе с прошлым надо решительно порвать, а не мучить себя неизвестно за ради чего. У тебя скоро начнётся новая жизнь. Жизнь, о которой столько девчонок только и мечтают, ловят таких женихов, как твой Клаус, да не получается. А тебе судьба на блюдечке этот вариант преподнесла. Забудь ты, в конце концов, о своём Павле, сколько уж мы об этом говорили, и ты со мною соглашалась в принципе. Пора от слов переходить к деду и выкинуть, наконец, его из головы.

Людмила признавала справедливость слов сестры, но всё равно, слышать всё это ей было тяжело и неприятно.
- Ты иди, Галюша, ляг. А я посижу немного, подумаю и тоже постараюсь уснуть.
Ей хотелось побыть одной. Ей хотелось привести свои расстроенные чувства в какой-то порядок.


Галина поцеловала её в горячую щёку и ушла, а Людмила долго сидела на постели спиною к окну, обхватив руками колени. За окном осенний ветер трепал ветви деревьев, обрывая последнюю листву. На противоположной стене бесновалась мозаика из причудливых пятен и линий, подсвечиваемая уличным фонарём. Людмиле всё чудилось, что и в этих линиях она видит очертания то до боли знакомой фигуры, то его профиль. Она тяжело вздохнула и положила голову на колени.


Завтра она поедет домой, где начнёт нелёгкий разговор со своими родителями, для которых немец и враг до конца жизни будут означать одно и то же.



ГЛАВА 29

Неожиданный удар

К Василию Зюкину довольно быстро пришло осознание того факта, что если в отделе он пока и небольшой человек, то на улице, хоть и с некоторыми оговорками, самый главный. А уж по отношению к тем, кто честно жить не хочет, так просто царь и Бог. Вот, например, спекулянты- фарцовщики. Едва завидя старенький неприметный тёмно-синий воронок с красной полосой, бросаются врассыпную.


; Запрыгала, зелень, - всё еще используя армейский лексикон, весело констатировал Зюкин уже привычный факт их поспешного исчезновения с места незаконной торговли. - Боятся, значит уважают. А кому же неприятно, если уважают, пусть и не тебя лично, а ту структуру, к которой ты принадлежишь... Стоп!.. А это что за штымп? Как, однако на Федьку похож, особенно со спины. И патлы такие же. А вон и штаны буржуазные из пакета торчат. Чего же это он стоит, как ни в чём ни бывало? Неужели не уважает? А попробуем-ка мы его в таком случае замести. Дураков, положим, учить надо.


Зюкин подъехал к парню сзади. Остановил машину метрах в десяти. Подошёл. Парень и тогда не изменился в лице. Новичок не сразу привыкает к своему положению. У него ещё не выработалась инстинктивная реакция на вид блюстителя правопорядка. Он всё ещё по привычке реагирует на него, как добропорядочный гражданин. Василий подошёл вплотную и, отдав честь, представился:
- Водитель, сержант Зюкин. Вы задержаны, гражданин, пройдёмте в машину.




Павел уже собирался уходить, когда к нему подошёл приземистый сержант в милицейской форме с добродушно-лукавым лицом и, представившись, вежливо предложил проследовать в машину. Наш герой от неожиданности начисто забыл всё то, чему учил его Борис, попади Павел в такую ситуацию. Он вспомнил об этом лишь тогда, когда машина въехала во двор отдела милиции, и за ней гулко затворились металлические ворота.


- Давай, выходи, - уже на "ты" приказным тоном скомандовал сержант, распахнув заднюю дверь воронка.
Павел вылез из будки.
- А на каком основании меня задержали? - попробовал он наверстать упущенное.
; Щас разберёмся,- уверенно отозвался Зюкин.


И по тону его Павлу стало ясно, что ужо теперь разберутся непременно. Джинсы он засунул за пазуху пальто. По Борисовой инструкции он, в случае чего, должен был их выбросить, чтобы избавиться от вещдока. Но даже если бы он вовремя и вспомнил об этом, то и тогда рискнул бы оставить, ибо цена утраченных штанов легла бы на его плечи. Ведь тот же Борис, в конце концов, говорил, что за одни штаны ничего серьёзного не будет. Просто надо настаивать на том, что ты их только что купил, а вовсе не хотел продать.


Через чёрный ход Василий завёл задержанного в здание отдела и, пройдя мимо дежурной части, сопроводил на второй этаж. Он вёл его по коридору с улыбкой на губах: его забавляло то, насколько задержанный, особенно со спины, до ужаса похож на брата Федьку. Василий оставил Павла в пустом кабинете и велел ждать. Зюкин решил доложить о задержанном начальнику отдела майору Крылову, Постучавшись он вошёл в кабинет и доложился. При этом вид его полностью соответствовал указанию на этот счёт царя Петра Первого. Это указание он видел висящим в виде самодельного плаката в одном из милицейских кабинетов. Указание гласило, что подчинённый перед начальником должен иметь вид лихой, но придурковатый, дабы излишним разумением своим не смущать начальство. Зюкин нашёл эту рекомендацию царя Петра настолько разумной, что следовал ей неукоснительно и весьма в этом преуспел. Каждый раз он отмечал, что начальству его вид приходится по душе.


- Молодец, сержант, - обрадовался начальник отделения майор Крылов. - Нам как раз по этой теме отчитаться надо. Вот мы этого штымпа и разработаем. Как ты его находишь?
- Да, по-моему, лопух, товарищ майор. Все, ж как обычно, врассыпную, а этот стоит, как идиот.
- Ну, вот и отлично, мне сейчас надо срочно отъехать на часок. Ты им пока сам займись; личность установи, зарегистрируй в дежурной части, нашарохай как следует, чтобы посговорчивее был... Короче говоря, работай - опыта набирайся. А потом я им сам займусь. Нам по этой теме обязательно отчитаться надо.


Довольный Зюкин отправился выполнять задание. Впервые он будет играть роль дознавателя, а это ответственно и почётно.
; Щас я его разработаю, - думал Васька, приблатнённой походкой направляясь к кабинету.


Павел сидел в той же позе, как он его оставил. Ваське показалось что задержанный не очень-то взволнован, а просто более или менее равнодушно ждёт, что будет дальше. Василий основательно уселся за стол и положил перед собою бланк протокола.


- На каком основании меня задержали, - снова спросил парень.
Но Зюкин никак не отреагировал на вопрос. Он стал сосредоточенно копаться в ящиках стола, якобы отыскивая там нечто ему крайне необходимое. При этом он чертыхался, бормотал себе что-то под нос, короче говоря, оказывал на задержанного психологическое давление по всем правилам оперативного искусства, об основных приёмах которого был уже наслышан и теперь с удовольствием применял свои познания на практике. Наконец, он даже встал и, продолжая ворчать себе под нос, вышел из кабинета. Этот спектакль по идее должен был убедить задержанного в том, что он, в сущности, здесь никому и не нужен, что он только отрывает чрезвычайно занятых людей от других очень важных дел, и что эти люди окажут ему великую честь, если, наконец, им займутся.


Минут через десять Зюкин снова вошёл в кабинет и, всё так же ворча и не глядя на Павла, нехотя потребовал предъявить паспорт. Павел предъявил, снова задав при этом свой вопрос.


- А ты что же, думаешь, мы просто так без оснований граждан задерживаем? Ты что же, думаешь, нам делать нечего, как только возить в отдел таких штымпов, как ты? Да у нас дел невпроворот, а тут ещё такие, как ты, под ногами путаются, мешают работать. А не задерживать таких, как ты, мы права не имеем, мы обязаны вас задерживать и обезвреживать, потому как спекулянты есть самые злостные нарушители.
- А я тут причём?
- Притом, что у тебя джинсы эти хреновы за пазухой, которыми ты и спекулировал.
- Я не спекулировал, и их только что купил, перед тем как вы меня задержали.
- Хватит врать-то. Я, прежде чем подъехать, полчаса за тобою наблюдал, - соврал Зюкин.
- Ну, да. Точнее говоря, я купил их вчера, но размер не подошёл и я хотел сегодня их поменять, вот и высматривал того парня, который мне их продал. Он сказал мне, что если не подойдут - придёшь, поменяем, - в свою очередь, соврал Павел.
; А что же к тебе люди подходили и ты им их показывал?

Тут Павел понял, что сержант блефует. Он понял, что тот за ним не наблюдал, так как к нему на самом деле никто не подходил и джинсы не смотрел. От этого у него сразу прибавилось уверенности в себе.


- Никому я ничего не показывал, и никто ко мне не подходил. Может, вы меня с кем-то спутали, наблюдая издали?
Зюкин в свою очередь понял, что где-то дал промашку и, чтобы взять передышку, да и время пришло, заглянул в паспорт.
; Та...к, - протянул он. - Посмотрим, кто тут у нас...

И тут же поймал себя на том, что должен был заставить задержанного самого представиться и рассказать о себе. Он понял, что совершил досадную ошибку... Но в следующий момент ему уже было не до ошибки, так как документ поведал ему о том, что перед ним сидит земляк...


- Ё...К, л, м, н...
И Зюкин сдвинул шапку на затылок.
- Да это ж, выходит, я земелю замел. Ну и дела... Что ж ты, брат, такой нерасторопный оказался?

Павел пожал плечами, не зная, как реагировать на новую ситуацию.
- Ты, Пашка, выходит, из райцентра, а я из Самодурсвки. Слыхал?
- Как не слыхать, это ж рядом.
- Да... рядом, - задумчиво повторил Васька. - Теперь рядом, как асфальт дотянули, а до этого казалось, что за тридевять земель. Теперь вон на велосипедах в город ездят. Вот что значит дорога... Это ты, выходит, армию отслужил и решил, как и я, в Москву податься?
- Выходит, что так, - неуверенно отозвался Павел.

- Да ты не бойся. Нешто я земляка обижу? Что ж мы, не люди что ли? У Павла отлегло. Он понял, что сержант не пытается его расслабить своим земельством, а действительно, благодаря этому, настроен к нему по-доброму.
- Меня Васькой зовут, - представился Зюкин. - А где ты служил-то?
- Сначала в Ленинске, потом в Оренбургской области.
Зюкин просиял.
- А в каких войсках? Не в стройбате ли?
- В нём самом.
Зюкин расхохотался.
- Стало быть, мы там где-то рядом вшей кормили! Ну, Пашка, ты мне больше, чем земляк. Я тя в обиду не дам. Давай пять...
И Васька протянул Павлу руку. С полчаса они проговорили, вспоминая службу. Но время шло.


; Вот, что, Паш. С минуты на минуту приедет начальник отделения, он сам хотел тобою заняться. Видишь ли, ему надо отчитаться по этой теме - по фарце. Отпустить я тебя, к сожалению, не могу, так как ему уже о тебе доложил и в дежурной части он велел тебя зарегистрировать. А я, сам понимаешь, ещё не велика шишка, чтобы переиначивать его указания. Ну, во-первых, я с ним поговорю, хотя я тут совсем недавно и авторитета пока никакого. Но ты в любом случае держись своей линии и ничего тебе не будет. Говори то же, что и мне. Доказательств-то против тебя нет никаких. А джинсы за пазухой - это ерунда - ничего не значит. Купил и всё...


Едва успел он закончить свой инструктаж, как в кабинет быстро вошёл майор Роман Крылов.
- Слушай, сержант. Ты сейчас срочно дуй в сто второе к Мельникову, ему поможешь. Они нам помогают, когда надо, и мы им не откажем. Тем более что там и наш интерес есть.
Василий было замешкался.
- Давай, давай, сержант, поезжай, не мешкая. Тебя там с машиной
ждут.


Молвить слово было совсем не с руки. В присутствии Павла это было совсем неприемлемо, и вызвать начальника в коридор он тоже не счёл возможным, тем более, что тот его настойчиво торопил. Зюкин покинул кабинет, незаметно подмигнув Павлу на прощание. А майор уселся за стол, и было заметно, что он ещё находится под впечатлением от каких-то неизвестных Павлу событий, связанных со сто вторым отделением. Наверное, по привычке Крылов тоже было стал копаться в ящиках стола, но потом резко бросил это занятие и взялся за паспорт задержанного. Он быстро изучил его и снова положил на стол.


; Вот что, Рогачёв. Сейчас ты мне подробно напишешь, как ты торговал джинсами на Беговой. Напишешь, сколько ты их продал и за какое время. Где и у кого ты их брал. За сколько брал и почём продавал. А также перечислишь в своём объяснении несколько имён и фамилий других фарцовщиков из тех, что ты знаешь, но не менее трёх человек.


В заключение майор хлопнул ладонями по столу, всем своим видом показывая, что возражения неуместны и что у Павла есть только один выход - исполнить всё требуемое. Но ободренный общением с земляком Павел не собирался идти на поводу у милиционера.


- А на каком основании меня задержали? - уже в который раз задал он свой тактический вопрос теперь уже майору.
Майор изобразил крайнее удивление.
- И ты ещё спрашиваешь? Да против тебя хоть сейчас дело можно возбуждать. Ты спросишь, на каком основании? А я тебе отвечу... Ты же в Москве болше полугода без прописки живёшь, вот в паспорте штамп о приёме на работу. Вот о постановке на учёт в военкомате. Вот ты выписан с прежнего места жительства. А Московская прописка где?
- Меня обещали прописать в общежитии.
- Да мало ли, что обещали. А грубейшее нарушение паспортного режима уже имеет место.
- Пугает, - подумал Павел, - Писать ничего не буду.

- Вот тебе бумага, ручка, приступай, да поживее, у меня дел невпроворот и перепоручить тебя некому: все заняты.
- Извините, гражданин майор, но я писать ничего не буду. И протокол подписывать тоже не буду.
- Пока ещё товарищ, а не гражданин. Но если будешь так себя вести, то и до гражданина допрыгаешься. Но про себя Роман отметил, что парень, видимо, не очень-то пугливый, и решил сменить тактику, тем более что не планировал тратить слишком много времени на эту разработку.


; Ну, ладно, Рогачёв. давай начистоту... Допустим, я поверю, что ты эти джинсы не продавал, а просто купил. Я, допустим, вижу, что ты парень положительный - на заводе вон работаешь и прочее. Но ты и нас пойми. Дело к концу года идёт. Отчитываться надо, а у меня по этой теме ничего. А всем в то же время известно, что Беговая - самое бойкое место по торговле джинсами. Давай так поставим вопрос, по-мужски. Ты нам помоги эту тему закрыть, то есть отчитаться. Земля-то ведь круглая. Сегодня ты нам поможешь, завтра мы тебе. С милицией, брат, надо дружить и к её просьбам относиться внимательно. У нас ведь возможности огромные? Нам разобраться с такими, как ты - раз плюнуть. А если по-хорошему, то я уж тебе совсем начистоту... Можешь и дальше своими джинсами здесь торговать. Тебя больше никто не тронет. Но, допустим, раз в две недели ты будешь заходить к нам и рассказывать то, о чём мы тебя спросим, кому ж от этого плохо? И нам хорошо, и тебе хорошо, и долг ты свой исполнишь...
- Какой долг?
- Долг каждого честного советского гражданина... Так что написал - и свободен, как сопля в полёте...
- Я свой долг, вроде, как уже выполнил: два года в армии вшей откормил.
- Ну, во-первых, это мелочь по сравнению с самой жизнью, которую ты клялся за Родину отдать. А во-вторых, ты этого никому и никогда не говори, а то живо схлопочешь за клевету на советский строй…

Крылов молчал, давая Павлу возможность поразмыслить.
- Ты чувствуешь, - продолжил он, - как я к тебе хорошо отношусь? Я мог бы сейчас же это твое незрелое высказывание запротоколировать, тему развить, спровоцировать тебя на еще более незрелые высказывания, а я так понимаю, что за тобою не заржавеет… И передать затем материал в другое ведомство. Меня бы за это очень даже похвалили… А там с тобою живо разобрались бы… Но вместо этого, заметь, я с тобой говорю как с человеком, путь тебе подсказываю верный, добра тебе хочу. Потому, что не чужой ты мне, как какой-нибудь засранец - иностранец, а наш советский человек. Ты еще под стол пешком ходил, а я уже в армии Родину защищал, чтобы такие как ты могли расти спокойно…
; Где-то и не так давно я уже нечто похожее слышал, - подумал Павел. – Кто-то мне тоже все навязчиво добра хотел.


И тут же он вспомнил про Витьку.
 - Ну да, конечно! Не иначе, как эти доброхоты друг друга стоят…
- Чего задумался? – прервал его размышления Крылов.

Он начал терять терпение.
- Сколько еще времени я на тебя потратить должен? А времени у нас нет.  Можем мы, конечно, всех ваших выловить с вещдоками, с контрольными закупками и так далее. Но ведь это сколько народу к этой операции привлечь надо, а у всех дел по горло.
И майор не то резанул, не то щёлкнул себя по горлу. Жест получился весьма двусмысленный. Павел невольно улыбнулся, майор помрачнел. Он уже давно ни на кого не обижался. За время службы всякого о себе от граждан наслушался, но насмешек не переносил. Да ещё от кого? От лимитчика несчастного, который, видно, ещё не понял, где он находится.


- Ты чё лыбишься, пацан червивый? Ты думаешь, я с тобою тут буду шутки шутить? Ты что думаешь, что ты умнее других? А я тебе быстро докажу, что ты дурак. Патлы отпустил... Подстричь тебя, что ли
- Права не имеете.
- И ты мне это говоришь - начальнику отдела? Ты, слякоть, будешь писать то, что мне нужно?!
- В таком тоне я не только писать, но и разговаривать с вами не
буду.
Крылов широко раскрыв глаза, откинулся на спинку стула.
- Ну, ты нахал... Я такого нахала ещё не видел. Не...т, я тебе докажу, что ты дурак. А дураков надо учить. Ты, видно, ещё не понял, где ты находишься. Даю тебе пять минут на раздумья. Когда я вернусь, ты уже должен начать писать, а дальше я тебе помогу.


Майор встал и вышел из кабинета. Он не был возмущён. Он был просто удивлён наглостью этой мелюзги. Обломать Павла для него теперь стало делом принципа. Он направился в кабинет замполита отдела майора Григория Недоцука. Роман застал своего друга детства Гришу за обычным занятием. Недоцук сидел за столом и с очень серьёзным выражением на лице внимательно всматривался в экран неработающего телевизора. Руки его при этом тоже не бездействовали. У них тоже было своё обычное занятие - они методично ломали канцелярские скрепки, а обломки складывали в пепельницу.


-Слушай, Гриша, сколько ж ты за всю службу скрепок переломал?
- Не знаю, Рома. Я как-то сам этим вопросом задался и решил пустые коробки собирать. В каждой их двести штук. Коробки я складывал в сейф, но скоро я их повыкинул оттуда, а то водку стало некуда ставить. По приблизительному подсчёту в среднем две - три коробки в день. Только я не всю службу их ломаю, а начал их истреблять, когда курить бросил. А курить я бросил, скоро будет два года, так что лишнего, начальник, ты на меня не вешай. Притом учти, что ломаю я их не просто так, а по совету врача-психотерапевта, чтобы ломанием скрепок заместить в своём сознании акт табакокурения. Это же глубоко научный подход. А ты говоришь...
- Смотри, не перестарайся, а то и все остальные акты эдак заместишь.
- Не извольте беспокоиться, товарищ подполковник. Чтобы заместить все остальные, я, пожалуй, на скрепках всё министерство разорю.

К вечеру, как обычно, Недоцук был изрядно подшофе.
- Ты, я вижу, совсем уже расслабился, а сейчас нам ещё надо поработать.
- Говори, что надо. Всё сделаем в лучшем виде.
- Вот вид-то у тебя далеко не лучший.
- Рома, ты знаешь, что я на автопилоте могу работать в любом
виде.
- Ладно, слушай меня внимательно. Я в третьем кабинете одного штымпа разрабатываю.
- Сам лично?
- Сам лично. Не тебе же это поручать. За годовой отчёт только ведь у меня голова болит...
- Рома. Ну не дави на психику. Ты же знаешь, что я для тебя, для отдела выложусь полностью. Я всё отдам. Всего себя отдам и даже отдамся.
Язык у Григория заметно заплетался.


- Так слушай, чего говорю-то.
- Я весь внимание, товарищ подполковник. Вот ты майор, а для меня ты уже подполковник...
; Хватит болтать, слушай, ты, наконец...


Недоцук изобразил крайнюю степень внимания.
- У меня в третьем кабинете сидит фарца. Его наш сержантик Зюкин привёл. Я хочу его использовать, чтобы закрыть эту тему в отчёте. Но он упёрся, как баран. Надо его вразумить. Похоже, он из тех, кто думает, что милиция - это детский сад. Так я сейчас пойду, а ты через две минуты подходи. Сделаешь ему по ушам и шляпочку. И я думаю, у него просветление наступит. Ты меня понял?
- Как отца родного. Всё сделаю в лучшем виде. Ты же меня знаешь.
- Автопилот не забудь включить. В третьем кабинете... Роман с сомнением посмотрел на Недоцука и вышел.


Когда в кабинет через пару минут после Крылова кто-то вошёл, Павел оглянулся и увидел ещё одного майора. Он сразу заметил, что второй майор, такой же солидный, как начальник отделения, выпивши и, пожалуй, гораздо сильнее, чем необходимо для разговору. Павла это удивило. Он, конечно, был далёк оттого, чтобы идеализировать милицию, но от адекватной оценки положения в этом государственном институте был ещё дальше.
Второй майор сделал вид, что ему что-то нужно на стеллаже, находящемся за спиною у Павла, и тот потерял его из виду.


- Ну, так что? - обратился к нему Крылов, вздёрнув брови. - Не хочешь, стало быть, писать.
Павел молчал. И вдруг получил от второго майора, находящегося у него за спиной, удар ладонями по ушам. Удар был нанесён чрезвычайно удачно. Голова Павла даже не дёрнулась ни в одну из сторон. Это означало, что обе ладони одновременно припечатались к его ушам, вызвав максимально полноценный эффект. Недоцук был очень доволен своей работой. Он, широко улыбаясь, смотрел на Крылова и даже, разведя руки, подёргал плечами, словно в зажигательном цыганском танце. Павел был совершенно ошарашен морально и оглушён физически. Он ничего не слышал, кроме нестерпимого звона в ушах. Его немного мутило. Он оглянулся на второго майора, но тот пальцем указал ему на Крылова, мол, смотри туда. По движению губ начальника отделения он понял, что тот его о чём-то спрашивает, но ничего не мог слышать.


- Что же это, - подумал оглушённый Павел. - Я, видно, и правда не понял, куда попал. Но, наверное, это всё, и больше уже ничего не будет... Или надо что-то сделать, чтобы не было?.. Наверное, нужно помолиться, как говорила мать...

Но он вдруг отдал себе отчёт в том, что не знает ни одной молитвы, и тут ему на голову обрушилась вся Москва... Рухнул весь лучший город земли со своими широкими проспектами и голубыми площадями, вместе с танцующими на них девчатами. Рухнул Муслим Магомаев с Арно Бабаджаняном в обнимку, и все музеи вкупе с самым главным...


- Ты что, охренел! Ты чё наделал?! - быстро переходя с крика на сдавленный шёпот, возопил Крылов. - Ты же его убил!..
Недоцук обалдело смотрел на лежащее на полу неподвижное тело и, казалось, не верил своим глазам. Он ещё держал в руках два крупногабаритных, увесистых тома каких-то кодексов.


- В них же кило пять будет, да ещё так звезданул! Ты о чём думал, когда их хватал?
- Что лежало, то и схватил, - пробормотал Григорий.
- А если бы там колун лежал? О чём ты думал, я спрашиваю!
- Ни о чём. Я был на автопилоте.
Крылов изощрённо выругался, и это чудодейственным образом вернуло ему хладнокровие. Он встал на одно колено над распростёртым телом и приложил пальцы к сонной артерии, пытаясь нащупать пульс.


- Может, ему скорую вызвать, - робко предложил Недоцук.
- Катафалк ему надо вызвать, а не скорую, - уже спокойно ответил Крылов.
Он взял Павла за голову и покачал её из стороны в сторону.
- Перелом основания черепа у него скорее всего. Ишь, как голова болтается... Ну и наделал ты делов...

И тут у Недоцука сработал инстинкт самосохранения. Он вдруг приободрился и перешёл в контрнаступление.
- Рома. А вот это не надо... Не надо вот это... Я делов наделал… Как будто я все дела и делал... Как будто не ты этого штымпа разрабатывал и не ты меня на помощь позвал...

Не поднимаясь с колена, Крылов устремил на своего друга очень тяжёлый взгляд, от которого тот затоптался на месте, отвёл глаза и суетливо стал соображать, куда пристроить орудие убийства, которое он всё ещё держал в руках. Наконец, он положил кодексы туда, откуда взял.


- А я, Гриша, не из тех, кто в случае чего прыгает в кусты. Или ты этого не знаешь?
У Недоцука камень свалился с сердца.
- Значит, будем выкручиваться вместе, - с облегчением подумал
он.
В коридоре послышались чьи-то шаги.
- Запри дверь. Быстро! - прошипел Крылов. Недоцук ринулся к двери.
; Стой! - снова скомандовал Крылов. - Поздно...

После короткого стука дверь открылась, и на пороге с лихим, но придурковатым выражением на лице возник сержант Василий Зюкин. Он торопился доложить начальству о том, что задание, данное ему, выполнил. Обе дополняющие друг друга маски слетели с его лица, как только Зюкин осознал представшую перед ним картину. Он недоумённо переводил взгляд с одного майора, на другого и только шмыгал носом.


- Запри дверь, Василий, - спокойно попросил его Крылов, и Васька машинально выполнил указание.
- Хочу, сержант, тебе сразу сказать, что произошёл несчастный случай, ты в этом не сомневайся. Никто этого не хотел. Даже и в мыслях не было, но так получилось.
Только после этих слов Зюкин окончательно уверился в том, что Павел мёртв.


- Это ж земляк мой. Я в паспорт-то глянул... И в армии мы с ним служили рядом и в одно время, хоть и не знали друг друга. На полгода он раньше меня призывался...
- Ну, что поделаешь, сержант, значит, судьба у него такая. Вот представь себе, мог же он, скажем, под машину попасть. Сколько каждый день по стране таких случаев - несчастных случаев. Вот и здесь тоже несчастный случай произошёл, как на производстве. Майор Недоцук только попугать его хотел... только попугать, не более, того, а вот как получилось...
Недоцук с подозрением зыркнул на друга.
- Но я и с себя ответственности не снимаю, - и Крылов бросил на Григория ответный взгляд. - Так как я начальник отделения, я отвечаю за всех, кто работает под моим началом.

Недоцук снова зыркнул, не вполне довольный такой постановкой вопроса.
- И за себя отвечу тоже, - отреагировал на его взгляд Крылов.
Он поднял телефонную трубку, позвонил в дежурную часть и распорядился никого к нему не пускать, так как он проводит оперативное совещание в третьем кабинете.


- А теперь давайте думать, как будем выходить из создавшегося положения.
И не дожидаясь ничьих предложений, тут же выдвинул своё:
- Первым делом, надо избавиться от трупа. Всё остальное потом.


Василий, конечно, уже понял, что по уши врюхался в непростую ситуацию, и выйти из неё он никак не мог. Оставалось плыть по течению, уповая на то, что Крылов по всем моментам примет верные решения.
- Буду делать, что скажут. Выйти из игры мне уже всё равно не позволят, а то и стрелочником сделают, - подумал он и тяжело вздохнул.

- Ты, Василий, молодец, правильно мыслишь, - вдруг сказал Крылов, заглядывая Зюкину в глаза.
Васька вздрогнул.
- Недаром в начальниках-то ходит, раз мысли читать умеет, - подумал он.
- Где твоя машина, сержант? - спросил Крылов.
- Во дворе.
- А дежурная?
- На улице.

- Время начало шестого, да ещё суббота. Значит в отделе никого, кроме нас, дежурного и опергруппы. Ты, сержант, запри пока ворота, а машину поставь точно под этим окнам, но чтобы метра полтора от стены было. Я у тебя в гараже видел, старый тент в углу валяется?
- Есть тент.
- Ты этот тент между стеной и машиной расстели, но покучнее.
- Зачем это? - подал голос Недоцук.
- А как мы труп вынесем? По коридорам потащим, мимо дежурной части?..
- Сбросим его из окна на скомканный тент. Я сброшу, а вы быстро его в будку и этим же тентом прикроете на всякий случай. Хорошо, что крови нет, а то бы препачкались все.

Операция сброса, погрузки и последующего вывоза тела прошла без сучка, без задоринки. Через пятнадцать минут они уже ехали по вечерней Москве. За рулём сидел сам Крылов, рядом Недоцук, а Зюкин в будке в компании с бездыханным телом земляка. Предложение Недоцука утопить труп по ряду причин Крыловым было отвергнуто. Было принято решение закопать. Крылов имел в виду укромное место возле лесного озера, где летом он с компанией жарил шашлыки. Дело, правда, несколько осложнялось тем, что стояла середина октября. Темнело уже довольно рано, и, как ни торопись, заканчивать операцию придётся уже в полной темноте при свете фонаря. День ещё с утра был серый, начинал накрапывать дождь.


Аккуратно, как истинный профессионал, бывший десантник роман Крылов вырезал сапёрной лопаткой пласты дёрна и отложил их в сторону Он освободил от дёрна грунт не только для могилы, но и для выброса, наметил размеры ямы и, обратившись к Зюкину тихо скомандовал:
- Копай... Теперь ты покажи своё умение, - военностроитель. Васька машинально поплевал на ладони и приступил. Грунт был мягкий, работа шла споро. Крупные корни не попадались, хотя дело происходило в лесу. Василий с удивлением огляделся.
- И это начальничек как-то предусмотрел при выборе места, - с удовлетворением отметил он.

Когда Зюкин углубился по грудь, Крылов его остановил, решив, что довольно. Весь мокрый от дождя и от пота Васька вылез из ямы и отошёл к машине отдышаться. Ему страшно хотелось пить, и он совсем выбился из сил.


- Хорошо ему там под брезентом. Лежит себе, и ничего ему больше не надо: ни пить, ни есть, ни голову ломать о разных ситуациях, - подумал он.
Прежде чем вытаскивать тело из машины, Крылов потушил фонарь и минуты три прислушивался к лесным звукам. Васька тоже прислушался, но ничего не услышал, кроме шума дождя на фоне отдалённого шума большого города. Где-то совсем неподалёку проносились электрички.


- Повезло нам с погодой, - заметил Крылов. - Какой дурак в такую непогодь и в такое время в лес сунется? Ну, разве только за таким же делом, как и мы. Но, я думаю, лес большой, всем места хватит.
Не дождавшись реакции окружающих на свою мрачную шутку, он зажёг фонарь и полез в будку.


Крылов и Недоцук в две лопаты быстро засыпали яму, утрамбовали, вопреки народной традиции, и уложили дёрн. Дождь усиливался.
- Завтра приди пораньше, помой машину как следует, - распорядился Крылов, обращаясь к Зюкину. - А то вон сколько грязи и в будке, и в кабине...
- Теперь до смерти не отмоемся, - буркнул Недоцук, соскабливая о подножку глину с ботинок.


Когда Зюкин появился в дверях своей комнаты в рабочем общежитии, где его поселили по ходатайству высокого начальства, вид у него был неприглядный.
; Вот это ты послужил, Василий, - присвистнув, высказался в его адрес сосед по комнате молодой фрезеровщик Толик Пряхин.

Васька махнул рукой и доверительно пояснил:
- Шесть часов в засаде, потом задержание с перестрелкой... И завтра ни свет, ни заря, хоть и воскресенье.
Толик понимающе кивнул и подумал:
- Да что мы знаем-то об их работе. Если не считать киношного вранья, то считай, что ничего. Шишек в этой жизни на всех хватает.
- Может по сто грамм, Васёк, с устатку?
; Наливай, Толян. Мы ж как на фронте. Куда ж без неё? А с нею и пуля нас не берёт.


ГЛАВА 30
Посттравматический синдром

В понедельник на планёрке Григорий Недоцук сидел с идеально прямой спиной. Во всём его облике чувствовалось нешуточное нервное напряжение. Он был выбрит до синевы. Его лицо избороздили вдруг резко углубившиеся морщины, а рот кривился в нехорошей усмешке, которую он тщетно пытался согнать с лица. Он выглядел резко постаревшим.


После окончания планёрки Крылов попросил его остаться в кабинете а когда все вышли, протянул ему табличку с надписью "оперативное совещание". Недоцук встал, повесил табличку на внешнюю дверную ручку и запер дверь на ключ.


Табличка "оперативное совещание"! Сколько водки выпито во властных кабинетах под её покровом! Сколько бурных и нежных свиданий состоялось! Сколько раз в связи с этим звучали предложения увековечить эту бесценную табличку в виде некого монумента... Но сейчас не до этого. Сейчас она выполняла своё прямое назначение - под её покровом действительно рассматривался оперативный вопрос.


- Я слушаю тебя, Гриша, - начал Крылов. - Ты ведь, насколько я понимаю, хочешь мне что-то сказать, или рассказать, или поделиться какими-то соображениями? Отчего это тебя так разбирает, что ты улыбаешься по ходу всей, планёрки?

- Да я, Рома, случай смешной вспомнил, как мы с тобою в самом начале нашей службы на происшествие выезжали, чуть ли не в первый раз. Такой уж смешной был случай... Поехали мы с тобою в частный сектор, тогда его тут ещё много было. Мужик там с топором всю дворню гонял. По пьяному делу у него, видно, нервный срыв произошёл. Помню, приехали мы по адресу, а там тишина, двор пустой и никого. Мы вышли из машины и эдак потихоньку заходим в этот самый двор. Собака залаяла, а так всё тихо. И вдруг из сарая выскакивает с диким рёвом мужик с топором в одном белье и на нас. Я почему-то сразу в машине оказался. А ты пушку выхватил и давай палить ему под ноги. Он отпрыгивает, а ты орёшь, чтобы он топор-то бросил. А я смотрю, ты палишь, а одним глазом сечёшь куда гильзы отскакивают, чтоб потом собрать их для отчётности. Вдруг, откуда ни возьмись, пацанёнок лет восьми- девяти выскочил, гильзы так быстренько подобрал - и дёру к калитке. Ну, тут я из машины выскакиваю и за ним. Он от меня и орёт. Что тут началось: собаки лают, пацанёнок от меня бегает и орёт, бабы голосят, куры по двору носятся - пух и перья в воздухе летают, как снег, ты палишь... Мужик ото всей этой кутерьмы, видно, обалдел: тут ты у него из рук топор-то и вырвал... Такой уж забавный случай был... И как я в машине оказался... Из песни слова не выкинешь, а оно смешное. Вот он мне на планёрке всё и вспоминался. И пацанёнок с гильзами… Мы ведь его потом так и не нашли...

- А вообще-то, я и вчера ...весь день с самого утра смеялся. В воскресенье утром встал, настроение такое хорошее - светлое, доброе и всё на смех тянет. Бреюсь и смеюсь. Жена спрашивает:
- Чего это тебя с утра разбирает?
А я говорю:
- Да, вчера по видику у Петровича фильм до ужаса смешной смотрели.
А она мне:
- Вечно ты самые смешные фильмы без меня смотришь.
Я как услышал, так со мною чуть от смеха истерика не случилась. Еле успокоился, да и не так, чтобы совсем...


- Ты это всё к чему, Гриша? - испытующе глядя на друга, тихо спросил Крылов.
Григорий помолчал.
- Да я вот к тому, что отец мой покойный на фронте, так получилось, что в штыковую атаку всего один раз ходил. Бежит, значит, с винтовкой наперевес, как положено, и немец ему навстречу с двумя пистолетами. И ты представляешь, стреляет из одного, из другого... То ли двойная осечка, то ли патроны кончились, а он в пылу атаки не заметил, но только выстрелов не последовало. Ну, отец ему штык в живот и всадил, так, что насквозь проткнул и стволом в брюхо упёрся. Немец глаза вытаращил и на него стал валиться. А отец его держит на штыке изо всех сип, чтобы не упал. Он так это объяснял, что мысль у него дурная в голове была - упадёт ведь человек и ушибётся... Так ему этот немец до смерти снился. Он часто кричал во сне. А мы уж с матерью знаем: опять немец приснился. Понимаешь, Рома! Всю жизнь его этот кошмар мучил... А я смеюсь. И мне, Рома, сильно не по себе как раз оттого, что меня ничего не мучит. Вот только смех разбирает второй день кряду, а так, всё мне до лампочки. И сплю хорошо. И снов не вижу. Я вообще сны редко вижу. Выходит, я кокой-то другой, или мы все другие?


- Да всё такие же, - мрачно отозвался Крылов. - И тогда ведь были всякие - разные. А что касается родителя твоего, то, видно, не боец он был по натуре. Но тогда ведь не спрашивали, боец ты или не боец. Винтовку в зубы - и вперёд за Родину, за Сталина. И выбор был очень ограничен - либо от своих пулю в затылок получить и сдохнуть с клеймом труса и предателя, либо от немцев пулю в лоб и умереть без клейма. И там, еще как повезёт. Можно было и в живых остаться, как твой отец. А у нас, в отличие от них, выбор был, и мы его сознательно сделали, когда добровольно на себя погоны надели. А раз погоны надели, значит подписались выполнять любой приказ начальствующих. Заметь, Гриша, любой, в том числе и главный. А знаешь, какой это главный приказ человеку в погонах? Если ты не понимаешь, я тебе объясню - это приказ: «Убей».


Недоцук исподлобья посмотрел на Крылова.
- Да, Гриша. Именно этот приказ главный... Вот, например, случись какая-нибудь внутренняя заварушка, пусть и небольшая, а такое бывало и наверняка будет ещё. И вот тебе в ходе этой заварушки, когда, сам понимаешь, конституция не действует, твой начальник приказывает:
- Майор. Выведи вот этого штымпа, такого разэдакого, и пусти в расход. У нас, мол, другого выхода на данный момент не имеется. Ты, что ему скажешь? Что, мол, извините, но я сделать этого не могу. Мои высокие моральные качества мне это сделать не позволяют. И потом, я боюсь, что этот штымп мне до смерти в ночных кошмарах являться будет... И кому ты после такого ответа будешь нужен? Ты, может, до этого лучшим начальником отделения был по всем показателям. И книга учёта в дежурной части у тебя была образцовая и тому подобное. И всё это не в счёт, если ты - человек в погонах - главного приказа выполнить не способен. А должен выполнить, обязан, даже если этот штымп тебе лично и симпатичен. Потому как в тот момент, когда ты погоны получил, ты свою волю сдал и обязался выполнять чужую волю - волю над тобою начальствующих. И заметь, тебя это делать никто не обязывал: сам подписался. Конечно, многие рассчитывают на то, что отслужат на тихой волне - и на пенсию в сорок лет свалят. Но ведь в жизни всяко бывает, бывают и неожиданные повороты, и лучше быть к ним готовым. А ты готов?

- Подожди, Рома, ты всё это, может, и верно говоришь, но это ведь не совсем то...
- То, Гриша, и есть самое то. А что именно, я тебе поясню. Я тебе поясню, что это с нами было... Это был экзамен для всех нас троих на профпригодность. Ты, может быть, скажешь, что это уж больно жёстко звучит? Согласен: жестковато, зато верно.
Секунд на тридцать в кабинете, если не считать звукового фона грохочущей улицы, повисла тишина.


- И как ты думаешь, Гриша, мы выдержали этот экзамен? Недоцук молчал, устремив расфокусированный взгляд в противоположную стену.
- Я, Гриша, думаю, - продолжил Крылов, - что выдержали. А какие у меня основания так считать? И это я тебе объясню... Во-первых, никто из нас не запаниковал, а это главное, ибо нет таких ситуаций, из которых не было бы выхода. Всё и всегда губит паника и больше ничего. Во-вторых, мы приняли верное решение по выходу из критической ситуации. И в третьих, исполнили всё чётко, как истинные профессионалы. Всё... Больше ничего и не требуется, и вот результат: мы все сидим на своих местах и работаем. А теперь представь, что бы было, если бы мы запаниковали и, соответственно, засветились бы с этим несчастным случаем. Мы бы сделали плохо не только себе, но и всем. Я даже затруднюсь перечислить этих всех, которые выше нас, настолько их много. И если мы теперь, после успешно поведенной операции, явимся с повинной, то каждый из вышестоящих про себя назовёт нас идиотами. Кому наша повинная нужна? Никому. А если бы эти все вышестоящие, но каждый в отдельности узнал бы, как мы на самой ранней стадии оформили этот несчастный случай, они бы всех нас похвалили и взяли бы на заметку как толковых, заслуживающих доверия работников. Вслух бы об этом никто не сказал, но когда представился бы случай, нас бы как надёжных людей приблизил бы к себе какой-нибудь наш высокий начальник, естественно, с повышением по службе. Или ты думаешь, что не так?


Обуреваемый сомнениями Недоцук пожал плечами.
- И опять ты всё правильно говоришь, Рома. И я не с одним твоим словом поспорить не могу. Я только...
- А я ещё не закончил, - прервал друга Крылов. - Я ведь понимаю, что тебя угнетает, ты хочешь сказать, что тебе птичку жалко... И я, поверь, сожалею о случившемся не меньше тебя. Но давай порассуждаем и в этой плоскости... Я, как ты знаешь, фаталист и, следовательно, свято верю в то, что, чему быть, того не миновать. И это касается всех, а не только меня. Так давай посмотрим на этот объект именно с этой точки зрения: кто он и что он, и логична ли его судьба. Если я скажу, что жизнь дураков не любит, ты опять скажешь, что я прав, да и кто же с этим спорить будет, так вот. Он, насколько я понял из его паспортных данных, раньше работал на каком-то военном предприятии. Сидел, поди, в белом халате в тепле и в схемах паяльником ковырялся. Разве плохая работа? Спрашивается - чего его сюда понесло? Лимиту на московских заводах на хорошее место не поставят. И в результате: здесь он вкалывал, как негр, и получал наверняка меньше, чем на прежнем месте. И перспектив, заметь, никаких. Только вкалывать, вкалывать и вкалывать... Ну и кто он после этого? Разве не дурак? Ну, допустим, раньше, после воины, люди в маленьких городах, а особенно в сёлах с голоду пухли. Потому и в Москву лезли, так как здесь снабжение всегда было особое. А сейчас-то чего его сюда принесло? Сейчас везде жить можно.
Теперь давай представим, как бы сложилась его жизнь, если бы не несчастный случай... Вкалывать ему, что вполне естественно, надоело, да и не годен он для этого. И он решил фарцевать. А того, дурак, не понимает, что скорее рано, чем поздно, он сел бы за валюту. Потому что, сам знаешь, сейчас на это наверху больно косо смотрят и соответствующие указания и нам, и судьям дают. И сел бы именно он из-за своих копеек, а не тот, у кого этой валютой все кубышки набиты. Сел бы, так как лопух и слова за него замолвить некому, никому он не нужен. А судья тоже прекрасно будет понимать, что пред ним козёл отпущения, но даст на всю катушку лет эдак пять - шесть потому, что ему, как и милиции, тоже отчитаться нужно. А попади он на зону со своей интеллигентской физиономией, что с ним уркаганы сотворят? Да он там повесится. A если и не повесится и не прибьют его там, то каким выйдет г куда пойдёт? Вышел бы он оттуда убитый морально и физически. Наверняка с туберкулёзом. Жильё потеряно, здоровья нет, даже родственников, насколько я понял, у него не имеется. И после стольких лет мучений сдох бы он под забором, и больше ничего. Потому судьба его от такого будущего и избавила за наш счёт.


- По-твоему, прямо получается, что мы доброе дело сделали.
- Гриша, мы невольно сделали то, чего ему избежать было невозможно.
- Он мог бы бабу себе найти, которая повела бы его по жизни, ты знаешь ведь, какие бабы бывают...
- Э... нет, Григорий, для этого он слишком гордый. Ты бы видел, как он со мною - начальником отдела - разговаривал, как будто не мы его задержали, а он вот - вот всех тут задержит и на чистую воду выведет. Такой под бабу не пойдёт. Вот и выходит, что не было ему больше пути в этой жизни: кончился его путь. Просто так вышло, что он об нас споткнулся. Так неужели мы с тобою в этом виноваты? Это ЕГО жизнь ничему не научила, хоть и армию отслужил. А пора бы. Вон, землячок его, наш сержантик Зюкин, совсем другое дело - любо-дорого смотреть. А ты представь себе, что мы его отпустили, а он с расстройства, например, тут же, возле отдела, под машину-то и попал. По сути, такой же несчастный случай. Сильно бы ты тогда переживал?


По мере того, как Крылов творил свою философию лицо Григория всё более просветлялось, морщинки разглаживались, на щеках снова появился румянец - он молодел на глазах, приобретая свой обычный вид. Теперь ему хотелось действительно по-деловому разобрать ситуацию.


- Ну, а всё-таки, вдруг у него в Москве баба есть?
- И что с того? Брак не зарегистрирован. А от сожительниц заявлений о розыске пропавших любовников не принимают.


- А сержантик наш... Ты представляешь, Рома, какую он на нас компру теперь имеет?
- Да брось ты, Гриша. Он, поди, рад, что мы это дело на него не повесили. Такая компра хороша в наших руках, а в его руках это только обуза. Этот Вася не дурак - свое место чётко знает. Он в армии командира части возил. А командирские шофера - это ж первые шестёрки, сам знаешь.


Зазвонил телефон. Крылов поговорил с кем-то коротко.
- Ну, что, Гриша, может налить?
И рука Романа привычно потянулась к сейфу.
- Нет, Рома, теперь уж я завязал вглухую. Если бы не она, то ведь ничего бы и не было. И как было бы хорошо, если бы не было...
- Ну, как знаешь, Гриша, как знаешь. Ты теперь скрепок, поди, втрое больше ломать будешь, раз завязал.


Недоцук остановился на полпути к двери.
- Телевизор вот надо починить, давно уж собираюсь, но теперь уж точно мастера вызову.
Он постоял задумчиво, наклонив голову.
- Рома. А сержантик-то наш, верно ты говоришь, ох и правильный парень. Я с ним утром во дворе встретился. Он мне:
- Здравия желаю, товарищ майор, и рот до ушей.
- Это точно, - согласился Крылов. - Если подучится, то далеко пойдёт, мы его около себя держать будем. Он нам ещё пригодится, толковый парень. А вот в дежурной части у нас не тот человек сидит.
- Ты Костюченко имеешь в виду?
; А кого же ещё?.. Удружил нам Мельников. Он там всех достал своим буквоедством, теперь нас будет мучить. Ну, ладно. С книгой учёта мы вопрос решим, а вот с самим Костюченко... Может ведь и запомнить... Надо подумать о том, куда бы его сбагрить подальше - законника хренова.


ГЛАВА 31

Визит дамы

Три года спустя старшина Василий Зюкин, стоя на своём излюбленном месте, подпирая дверной косяк перегородки, отделяющей собственно дежурную часть от остального помещения, грыз семечки. Следуя Самодуровской традиции, он не выплёвывал шелуху, а вываливал её, смоченную слюной, на нижнюю губу. К ней, в свою очередь, приклеивалась следующая и, таким образом, медленно, но верно рос сталактит из мокрой шелухи, пока не достигал критической массы, после чего Васька ловким движением левой руки снимал его с подбородка и отправлял в левый же карман шинели. А в правом кармане находились собственно семечки, и задача их доставки к ротовому отверстию была возложена соответственно на правую руку.


Всё это действо изрядно раздражало дежурного - капитана Костюченко. Дело в том, что иногда сталактит из шелухи всё-таки сваливался на пол, и Василий ногой загонял его в угол. Получалось это у него не очень аккуратно, и из кармана, нет, нет, да и высыпались семечки, влекомые неверной рукой. Или шелуха из другой руки частично тоже попадала на пол, а не в карман.


- Опять насвинячил, жлоб воронежский, - ворчал Костюченко, но так, чтобы Васька не услышал. Костюченко прекрасно осознавал непрочность своего положения в отделе, ибо начальству был не мил. И вместе с тем осознавал прочность положения Зюкина, которого начальство явно привечало.

Когда в отделение вошла модно одетая молодая женщина, Зюкин сразу обратил на неё внимание, ибо не обратить было невозможно: женщина выглядела как иностранка. Она не стала неуверенно озираться по сторонам, робко переминаясь с ноги на ногу, а сразу подошла к окошку дежурного и, поздоровавшись, сказала на чистом русском языке, что хочет подать заявление с просьбой о розыске её двоюродного брата пропавшего три года назад. Зюкин насторожился и, поспешно убрав в карман ещё недозревший сталактит, потянул шею и заглянул через стекло молодой женщине в лицо, при этом столкнувшись с ней взглядом.


Костюченко попросил её предъявить паспорт. Она предъявила паспорт гражданки Федеративной Республики германии на имя Людмилы Шравен, чем повергла капитана в некоторое замешательство.


- А почему Вы подаёте заявление в наше отделение? - спросил он.- Мы вообще-то принимаем заявления только от граждан, проживающих в нашем районе.
Видите ли, мне известно, что в день своего исчезновения этот человек должен был находиться у станции метро "Беговая". А в десять часов утра я говорила с ним по телефону.


- Ну и что? Это ничего не значит. Вы должны подать заявление по месту его прописки... Где он был прописан?
- Он не москвич. У него не было московской прописки, а с прежнего
места жительства он был выписан.
- Тогда по месту последней прописки.
- Но это пустая трата времени, так как пропал он в Москве и именно здесь.

- Это только следствие может установить, где именно он пропал. А дело о пропаже человека может быть возбуждено только по месту его последнего официального места жительства. Там у Вас примут заявление, снимут с Вас показания, а дальше решат, где его искать. Если потребуется, пошлют к нам запрос в установленном порядке, и мы в установленном порядке будем на него реагировать...
- И всё это выльется просто в бюрократические отписки, а я хочу добиться реальных действий и именно с вашей стороны.
- Вы поймите, фрау Шравен, что мы действуем, руководствуясь жёсткой инструкцией. И, согласно этой инструкции, я не имею права принять у Вас заявление.
- Хорошо. Тогда я хотела бы поговорить с вашим начальником. Как это сделать? Когда он принимает граждан по личным вопросам?


Ситуация с точки зрения Костюченко была необычная. На его памяти гражданка другого государства, да ещё капстраны, впервые обращается в дежурную часть с заявой. Поэтому он пребывал в состоянии некоторой растерянности. Подумав, он поднял трубку, позвонил начальнику отделения подполковнику Крылову и доложил ситуацию. После непродолжительного раздумья Крылов распорядился направить женщину к нему в кабинет. Он всё понял ещё во время телефонного разговора, поэтому ко встрече с нежданной заявительницей был готов.
Она вошла, поздоровалась и села на предложенное подполковником место. Достала из сумки заявление и протянула его Крылову.


; Вот, товарищ начальник отделения, моё заявление, и я прошу Вас заняться розыском моего двоюродного брата не формально, а с целью добиться реального результата.
; Хорошее же у Вас мнение о советской милиции, что вы так ставите вопрос, - слегка осадил её Крылов.

Он подумал о том, что была бы она по-прежнему советской гражданкой, он бы намертво прицепился бы к этой её незрелой постановке вопроса. Он бы впялил ей, пусть и неофициальное, обвинение в неуважении, очернении, оскорблении и тому подобное. Но этой бывшей уже ничего не впялишь: вылетела птичка.


- Видите ли, фрау Шравен, наш отдел действительно имеет все основания для того, чтобы не принимать Вашего заявления.
; Тогда я обращусь в Ваше министерство и дойду до самого высокого вашего начальства.
; Да вы ведь меня не дослушали Людмила Анатольевна. Я хочу Вам пояснить, что основания-то есть, но есть и понимание того, что долг советского милиционера зачастую выше всех формальных оснований...

Людмила была весьма удивлена такой легкой победой. И её удивление не ускользнуло от внимательного взгляда бывшего десантника.
- Так Вы займётесь этим делом?
- Да. Я под свою ответственность приму у Вас заявление, и, если сверху меня за это пожурят, я им откровенно скажу, что если бы к Вам пришла эта молодая дама и попросила бы о помощи в розыске её любимого двоюродного брата, вы бы ей точно не отказали и всё равно направили бы ко мне. Так зачем же эта лишняя волокита. Ведь у нас в советской милиции принято конкретно помогать людям, а не гонять их попусту из кабинета в кабинет, только вот я хочу уточнить одно обстоятельство. Вы не возражаете?
- Конечно, нет. Спрашивайте.

Крылов уселся поудобнее и, поигрывая импортной шестицветной шариковой авторучкой, изготовился к действию.
- Людмила Анатольевна, с момента исчезновения Вашего двоюродного брата прошло три года. Так почему же Вы раньше не приступили к поиску пропавшего? Я позволю себе предположить, что Вы надеялись забыть своего любимого двоюродного брата, но у Вас это не получилось...

И как ни внимательно вглядывался Роман в лицо Людмилы, он вынужден был констатировать, что ни один мускул не дрогнул на нём.
- А разве возможно забыть своего любимого двоюродного брата, тем более такого неприкаянного. Он очень нуждался в поддержке и вместе с тем о помощи никогда не просил.

- Это точно, - подумал про себя Крылов. - Парень был не без гордости.
- А ещё это было связано с тем, что поначалу я не придала факту его исчезновения большого значения. Думала, что объявится со временем. Он имел такое обыкновение - порой не посвящать в свои планы ни родственников, ни друзей. Была у него такая манера поведения: может быть что-то вроде безотчётного стремления остаться в беде одному - помните, как у Высоцкого?.. Потом я уехала с мужем в Германию, потом беременность, роды, маленький ребёнок... Но я, тем не менее, пыталась через родственников и друзей навести о нём справки, однако, безрезультатно. А сама я после трёх лет отсутствия впервые приехала на Родину и вот сразу решила предпринять конкретные меры к розыску. И потом, была ещё одна причина для активизации розыска, с Вашей точки зрения, может быть, и несущественная, а для меня очень весомая.
- Какая же, если не секрет?
- Не секрет... Три месяца назад я видела во сне его покойную мать - мою любимую тётушку. И она со слезами просила меня найти могилу Павлика.


Услышав последние слова, Крылов выронил шестицветную авторучку из руки на стол, хотел взять, но неловко смахнул её на пол, наклонился, чтобы поднять, но ручка закатилась под стол и он, передумав, выпрямился с покрасневшим лицом.


- Что же это Вы так пессимистично смотрите на действительность? Для нашего общества это не характерно. Для нас характерно верить во всё хорошее, в благоприятный исход, так сказать...
Он пытался обыграть своё невольно проявившееся волнение, понял, что получается плохо, и был этим сильно раздосадован.


- Вот ведьма зеленоглазая, хотел её подловить, а вместо этого сам попался на её крючок.
Охота заниматься психологическими упражнениями у него отпала. Теперь он хотел поскорее избавиться от этого вдруг ставшего колючим взгляда неординарной собеседницы.


- Итак, Ваше дело будет у меня на постоянном контроле. Дайте мне телефоны здесь в Союзе, по которым я мог бы с вами связаться в случае необходимости, и адрес ваших родителей не помешает... Как долго Вы намереваетесь пробыть у нас в стране?
- Месяца полтора.
- Для расследования такого запущенного дела, я имею в виду срок, этого мало. Но мы примем все меры и в случае чего Вас известим.


Людмила поняла, что аудиенция закончена. Она попрощалась и вышла из кабинета. По коридору навстречу ей следовал весьма солидный майор. Он с улыбкой галантно уступил даме дорогу и сопроводил её очень оценивающим взглядом. Это был Григорий Недоцук. Всё оглядываясь на молодую даму, майор без стука вошёл в кабинет начальника. Он отстал от своего друга в звании, но зато значительно обогнал в деле наращивания "трудового мозоля", то есть пуза, которое он гордо демонстрировал всем и каждому из под распахнутого кителя.


- Послушай, Рома, - весело начал Недоцук. - А вот когда ты был майором, ты таких дам не принимал...
И Недоцук сделал руками и корпусом красноречивое движение.
- Это ещё неизвестно, кто кого принял, - невесело отозвался Крылов.
- Неужели не смог удовлетворить. А я смотрю, вид у неё какой-то недовольный.
Недоцук подошёл к окну, чтобы полюбоваться грохочущей улицей. Он улыбался, раскачивался на каблуках, мурлыкал себе под нос какую-то мелодию... Короче говоря, он пребывал в прекрасном расположении духа.


- Что ж ты не полюбопытствуешь, зачем эта молодая стерва приходила?
- А не любопытствую я потому, что закон службы знаю. А он гласит, что если мне это знать надо, ты сам мне обо всём скажешь, а если не скажешь, то значит, мне этого и знать не требуется. И потом, главный пункт гласит: "Меньше знаешь - лучше спишь".
- Придется мне всё-таки испортить тебе настроение. Недоцук посерьёзнел и вопросительно посмотрел на друга.
- На, почитай. Только присядь сначала, а то я не хуже твоего родителя боюсь, что ты упадёшь и ушибёшься.
Недоцук сел за т-образный стол и погрузился в изучение текста. В процессе чтения лицо его бледнело, а плечи опускались, как бы сворачиваясь. Наконец он отложил листок в сторону.


- Значит выстрелила-таки пушка, да ещё каким калибром, - глухим голосом констатировал Григорий.
- Да... Ничего не скажешь, калибр неожиданно крупный.
- У меня предчувствие было.
- То-то ты в последнее время такой весёлый ходил, навроде как
сегодня, разве что не плясал.
- То-то и оно... А я сам удивлялся - чего это меня разбирает? Ты же знаешь, меня в таких ситуациях всегда на смех тянет. Вот уж теперь посмеюсь...
- А чего уж ты так закручинился? Пока ещё никакой катастрофы
нет.
- Это ты хорошо сказал, что ПОКА...


- Гриша! Это даже лучше, что мы теперь знаем, какая и откуда исходит угроза. Нет худа без добра. Конечно, ситуация сложная, эта стерва удила закусила всерьез. Немчика подцепила: ходит теперь - права качает. Забыла уже, как жила на общих основаниях. Взять бы с неё подписку о невыезде как с главной подозреваемой, у неё бы сразу пылу поубавилось, ну, куда там: Гражданка ФРГ. Международным скандалом запахнет. А наши, там наверху, этого, как чумы, боятся, и вообще, я не понимаю, почему мы перед ними так прогибаемся. Они нас по-прежнему русскими свиньями величают, а мы перед ними всё прогибаемся, как лакеи. А живут так эти побеждённые, что их обноски у нас за высший сорт идут. В конце концов, кто кого победил?!
Но вернемся к главному вопросу. Она говорит, что брат он ей двоюродный. Врёт, наверное. Сдаётся мне, что бабёнка просто свою прежнюю любовь решила вспомнить или не смогла забыть. Говорит, что сон вещий видела. Якобы, его покойная мать - её тетка - слёзно просила отыскать могилу Павлика.


У Григория холодок пробежал по спине. Он обречённо покачал головой.
-   Плохи наши дела, Рома. Я по жизни много раз про эти вещие сны слышал. И люди говорят, что это не сказки - сбываются они железно или правду какую-нибудь говорят, как и в данном случае.
- А я, Гриша, всё равно сдаваться не намерен. И у меня в связи с этим есть предложения. Во - первых, попробуем все-таки на неё давнуть, не непосредственно, а, например, припугнуть её родителей. Их координаты у меня есть.
- Что ты конкретно имеешь в виду?
- У меня в КГБ кореша имеются на достаточно высоком уровне. Так вот, с их помощью, неофициально конечно, можно по месту их жительства, а их там и так из-за дочки прекрасно знают… Так можно их попугать. Пожилые люди: много им надо? Ну, например, покатаются тамошние ребята за ними демонстративно на машине с зашторенными окнами, когда они будут передвигаться по городу. Будут их сопровождать вызывающе, так, чтобы они запаниковали, или в телефонной трубке у них станет что-нибудь пощёлкивать, или звонки непонятные... Они, конечно, к дочке кинутся за объяснениями, что, мол происходит? Может, она хвост-то и подожмёт.
- Вряд ли.

- Согласен, но попробовать можно, по крайней мере, это не повредит.
Недоцук скептически покачал головой.
- Во-вторых. Можно в случае чего пустить следствие по ложному следу, а потом его и оборвать. Между прочим, верный метод.
- А это как понимать?
- Я имею в виду Васю нашего задействовать, сначала стрелки на него перевести, тут и Костюченко нам пригодится со своим буквоедством , а потом и оборвать.
- Это как оборвать-то?
- Ну, занервничает парень по ходу внутреннего расследования, запаникует, да и использует табельное оружие не по прямому назначению.

Недоцук дико посмотрел на друга.
- Однако, ты даёшь, Рома... А если глубже копать начнут, а начнут непременно, потому, что трупа-то нет. Тогда кого следующего убирать предложишь? Или, может быть, уж сразу с атомной бомбой под фюзеляжем на Германию слетаем, чтобы и прогибаться больше не пред кем было?
- Да я шучу, Гриша.
- Ничего себе шуточки...
- Да ведь, Гриша, в принципе-то нормальный ход. И не сделаю я этого только потому, что толку всё равно не будет. А так... Стал бы я хоть перед двумя, хоть перед десятью останавливаться, если они мне карьеру делать мешают. Я, Гриша, на карьеру всё поставил, для меня жизнь и карьера - это одно и то же. Мне и жизнь без карьеры не нужна. Не менее одной большой звезды, министерская должность и чёрная "Волга" с водилой - вот нижняя планка, на которую я согласен. А тут эти жлобы воронежские под ногами путаются. Всех раздавлю! Я хочу выйти на тот уровень, когда лично мне уже не придётся жмуриков закапывать, даже знать о них я не буду и не должен. Одна подпись, один мой недовольный взгляд - и полетели головы. А чьи там и кто там, мне уже не интересно. Всё на благо системы и, стало быть, на моё как уже на значимый элемент этой системы. И чем больше голов полетит, тем выше я поднимусь. А с трибуны всякой мелкоте буду начи¬тывать про высокую мораль, про долг, про показатели, как нам сейчас начитывают дядьки с большими звёздами, а мы сидим, как идиоты, и им хлопаем. А чему хлопаем? Тому, что они по эту мораль давно забыли, потому и вознеслись высоко. Тот, кто про неё вспомнит, сразу споткнётся и на пенсию свалит, а кто накрепко забудет, тот вознесётся...


- Пора писать явку с повинной, - как-то совсем не в унисон другу заключил Недоцук.
- Крылов хлопнул трубкой, оборвав назойливый телефонный звонок, и недовольно покосился на Григория.
- Ладно, Гриша, будем думать.
- Что? - словно спросонья переспросил Недоцук.
- Я говорю, думать будем, Гриша! Будем думать...



Людмила шла по коридорам власти, на ходу осмысливая свои наблюдения. Погружённая в насущные думы, она лишь вскользь обратила внимание на высокого упитанного майора, галантно уставившего ей дорогу. Она была теперь уверена в том, что начальнику отделения что-то известно, а это не к добру. Стало быть, всё шло к тому, что сон был воистину вещим, и Павла скорее всего нет в живых. А ещё, её очень заинтересовал невысокий крепыш - старшина, на которого не мешало бы ещё раз взглянуть. Проходя мимо дежурной части, она замедлила шаг и посмотрела сквозь стекло вглубь помещения. Из самого дальнего затемнённого угла на неё с таким же интересом и, как ей показалось, взглядом затравленного зверя, смотрел тот самый старшина, видимо полагая, что ей он невидим из-за плохой освещённости.


- Этот тоже что-то знает, - подумала Людмила, помня о том, что старшина проявлял к ней явно повышенный интерес во время её разговора с дежурным.
- Слушай, Василий, - окликнул его Костюченко, когда Людмила покинула отделение. - А не ты ли приносил мне паспорт этого самого Рогачёва? Что-то вертится у меня в голове эта фамилия... Да ещё Владленович, такое отчество мне в принципе известно, но по жизни встречается редко, и там как раз, по-моему, оно тоже звучало.
- Не...е, - стараясь выглядеть равнодушным, протянул Васька. - Не помню. Дело-то давно было. Много кого я приводил...
- Да и не так чтобы уж и много, - заметил капитан. - Надо будет в книге учёта посмотреть за семьдесят третий год. Она ведь пока в нашем архиве.
- Посмотри, посмотри, - с сарказмом подумал Васька. - На тебя - умника еще большие умники нашлись.
Зюкин вытряхнул из пачки сигарету и вышел покурить на крыльцо: курить в дежурной части некурящий Костюченко не разрешал. Он хотел покурить и подумать. А подумать ох было над чем. Правда, пока он ещё верил в недюженный ум и всесилие Крылова, но беспокойство, тем не менее, нарастало.


Василий, склонив голову набок и прищурив правый глаз, уже доцеживал сигарету, когда вдруг почувствовал за спиною чьё-то присутствие. Он оглянулся и чуть не поперхнулся последней затяжкой: перед ним стояла та самая русская иностранка.
- Извините, товарищ старшина, и не знаю как Вас зовут...
- Старшина Василий Зюкин, - машинально представился Васька и отдал даме честь.
- Очень приятно. А меня зовут Людмилой.
- Тоже приятно, - пролепетал Васька, в смущении поплевал на окурок и, не выпуская его из пальцев, сунул в карман шинели.

- Мне почему-то кажется, что Вы не москвич, вернее, не коренной москвич, - наобум высказала предположение Людмила.
- Не коренной, - растерянно подтвердил Василий, вынул ещё дымящийся окурок из кармана и бросил в урну.
- А откуда Вы родом?
- Да из Воронежской области.
- Вот как! - обрадовалась Людмила. - Выходит, мы с Вами земляки?
- Выходит, что так.
- А откуда именно?
- Из Самодуровки.
- Вот здорово! Это же совсем недалеко от райцентра, выходит, что не просто земляки, а даже соседи. А земляки, да тем более соседи должны помогать друг другу, - сказана она с нарочитой надеждой в голосе.

- Братцу твоему уже помог, - с раздражением подумал Васька, - Тебя ещё не хватало.
- Вы ведь в курсе того, по какому поводу я подала заявление?
Васька глубоко вздохнул и вознамерился приступить к решительному отпору.
- Вы понимаете, гражданочка. Я нахожусь на службе и при исполнении. А это значит, делаю только то, что велит начальство. Если я буду самодеятельностью заниматься, меня за это по головке не погладят. Вы вот подали заявление, и, если меня вызовет мой начальник и велит вам помогать в каком-то плане, я со всем удовольствием, но только в конкретном плане. А так я даже и разговаривать с Вами на тему этого дела права не имею. Так что извините, но в данный момент ничем вам помочь не могу.


Васька говорил всё это и сам понимал, что говорит он, может, и то, но не так - не тем тоном. Он говорит, как хулиганистый школьник, припёртый директором к стенке. Говорит, как бы оправдываясь. А следовало бы говорить развязно, с наглецой, с сознанием своего превосходства.
- Да я собственно только хотела уточнить, куда мне звонить, чтобы узнавать о ходе расследования, в дежурную часть или самому начальнику.
- Звоните дежурному, а он уж Вас соединит с кем надо.
- Спасибо, Василий, - излишне проникновенно поблагодарила его Людмила, не скрывая иронии. - Вот что значит земляк. Другой бы и вообще разговаривать не стал бы ни в каком плане без непосредственного указания начальства.


Васька скрипнул зубами от досады и от осознания того, что эта землячка, похоже, видит его насквозь. Он молча кивнул в ответ на её выпад, озабоченно взглянул на часы и поспешил скрыться за дверями отдела.
Зюкин, не медля, отправился к начальнику отделения, чтобы обсудить вновь возникшие обстоятельства. Но на дверях кабинета он ещё издали увидел табличку "оперативное совещание" и понял, что начальник уже совещается с замполитом.
- Ладно. Подожду, когда сам позовёт, да и зря я так сразу ломанулся: эта гнида Костюченко может и к сведению принять. Прежде всего, нужно успокоиться и ни в коем случае не паниковать.


ГЛАВА 32

Независимое расследование

Этим же вечером Людмила говорила по телефону с Валентиной. Её очень обрадовало то, что Валентина была хорошо знакома с некой Светкой родом из Самодуровки. Людмила попросила Валентину срочно узнать у этой Светки все, что касается семьи Зюкиных, и срочно же сообщить ей в Москву. И Людмила, и Валентина - обе были согласны с тем, что надо походить вокруг этого крайне подозрительного милицейского гнезда. Пусть они занервничают. Глядишь, чем-нибудь и выдадут сами себя. А для начала информации было собрано уже немало. Пусть вся она чисто умозрительная, но в светлой, голове и она дорогого стоит. Правда, Галина ото всего этого была не в восторге. И было понятно, откуда у неё такой страх перед милицией. В период отъезда Людмилы из страны опыт общения с органами у неё уже был.


- Да они всех нас тут затерроризируют, - сокрушалась Галина. - Мы ведь живём не по месту прописки. Они узнают, дадут команду, и нас из общаги, где мы числимся, тут же выпишут. Нас ведь там прописали за магарыч. И сами пострадаем, и человека подведём, который это сделал...
- Не бойся, Галюша, до этого не дойдёт, - успокаивала её Людмила. - А в случае чего я пойду к этому подполковнику и пригрожу, что ославлю его в западной прессе. Они этого как огня боятся.
Галина немного успокоилась. Но на следующий день вечером прозвучали три странных телефонных звонка. Кто-то секунд десять дышал в трубку, но ничего не говорил. Потом следовал отбой.


- Это они! - опять паниковала Галина. - Они нас машиной собьют. Я уже боюсь находиться на улице...
Позже позвонила Валентина и доложила собранную информацию. Людмила была довольна её полнотой и завтра же с утра собралась ехать в Загорск, чтобы повидаться с родным братом Василия Зюкина Фёдором, как ни странно, слушателем духовной семинарии. Между прочим, Валентина сообщила, что среди односельчан бытует уверенность в том, что у братьев разные отцы. Что настоящим отцом Фёдора является батюшка из храма села Кирсановки некто отец Николай, в миру Степан Зотов, а родом он из той же Самодуровки.


Загорск встретил Людмилу хорошей погодой. Тучи, затянувшие небо накануне, рассеялись, выглянуло солнце, заметно потеплело. Ей не составило большого труда разыскать Фёдора. За ним пошли, а она ожидала его, прохаживаясь в отдалении и поглядывая на вход.
Когда на пороге появился высокий длинноволосый юноша в тёмном пальто прямого кроя, она невольно ахнула, настолько молодой человек всем: и линиями Фигуры, и ростом, и походкой - был сходен с Павлом. Она ещё толком не успела отойти от шока, когда он подошёл к ней вплотную и спросил, не она ли разыскивает Фёдора Зюкина.


- Нет, конечно, Вы не случайно решили начать поиски с этого отделения милиции, - сказал Фёдор, выслушав историю Людмилы. - И не случайно узнали о том, что Василий Ваш земляк, наобум спросив его, откуда он родом. И меня Вы разыскали не случайно. Это Господь помогает Вам найти пропавшего человека, которого, как Вы предполагаете, уже нет в живых. Господь поможет Вам отыскать его могилу и перезахоронить его по Христианскому обряду. Он этого достоин. Праведная жизнь его предков и их мученическая гибель обеспечили ему это право.
А я Вам, конечно, помогу, как можно скорее поговорю с Василием. Господь подсказывает мне, что сам он не замаран грехом человекоубийства, но что-то знать об этом может вполне, а может быть, в какой-то степени и замешан.


- Вы родные братья, и, если он похож на Вас...
- Нет-нет. Вы ведь сами видели, что мы с ним совершенно не похожи ни внешне, ни во всем остальном. У нас разные отцы, и, я думаю, Вы об этом тоже знаете.
Людмила опустила глаза, уличённая в мелкой провокации, и кивнула в ответ на его предположение.
- Об этом, как теперь ясно, знали все. А я узнал совсем недавно, наверное, предпоследним. Последним будет Василий: он до сих пор не знает.

Они проговорили более двух часов, сначала о деле, а потом и о многом другом. Когда простились, Федор долго смотрел ей вслед, думая о том, что воистину все мы грешны, только Христос безгрешен. Отец в свое время согрешил с замужней женщиной, когда уже имел священнический сан. И он - Фёдор, конечно, поможет этой молодой замужней женщине в её благородном устремлении, но думать будет больше о том, чтобы снова увидеть её.


Вечером Людмиле позвонила мать. Она пребывала в крайне взволнованном состоянии, если не сказать, что в состоянии истерики.
- Людочка! Что происходит? Когда я хожу по городу, за мною опять ездит странная машина, как и три года назад. Я, конечно, связала это с твоим приездом. Я всё понимаю. Но сегодня, когда я переходила улицу, эта машина чуть не сбила меня, и. так испугалась. Она остановилась в десяти сантиметрах от меня и дико засигналила. Я чуть не упала. Хорошо, что рядом были люди, и кто-то меня поддержал, и с маленьким Сашуткой теперь боюсь выходить даже во двор. А ему ведь надо гулять. Ребёнку нужен свежий воздух. Ты бы приезжала поскорее. И ты подумай, почему всё так? Может, ты делаешь что-то не то там в Москве? Мы с отцом боимся. Он же больной человек - участник войны. У него же награды имеются и два ранения, одно из них проникающее... Неужели он не заслужил спокойную старость? И разрешение на брак мы тебе ведь дали только со второго раза...

Как ни была озабочена Людмила текущим моментом и переживаниями, связанными с ним, она не могла не улыбнуться, услышав тщательно отредактированные сетования своей мамы. Она прекрасно понимала, что текст адресован не столько ей, а тем, кто предположительно прослушивает линию.


Людмила, как смогла, успокоила мать. Ей и самой было непонятно, с чем связана такая активность органов. Что это - обычные их штучки, направленные на то, чтобы просто отравить жизнь неугодным гражданам, или подозрительный подполковник уже подсуетился? Конечно, ей хотелось думать, что последнее. Но это было бы слишком хорошо, ибо означало, что милиционеры сами себя выдают и что Людмила ищет там, где и надо искать.


А через два дня позвонил Фёдор и сказал, что у него есть новости, что он сейчас в Москве и что им надо срочно встретиться и поговорить. Людмилу не надо было уговаривать, и, не придумав ничего лучшего, она предложила встретиться в шесть часов вечера в том же кафе, в котором она встречалась с Павлом. Подспудно ей хотелось ещё раз прожить тот вечер, в течение которого он ушел из её жизни.


Она пришла пораньше, чтобы понаблюдать за тем, как Фёдор появится в поле её зрения, так похожий издали на Павла. Как по мере его приближения растает это наваждение... Она  испытывала потребность снова прикоснуться к этой ране. Быть может, это означало, что рана начнет скоро заживать?..


Но ей не удалось отдать должного своим мазохистским устремлениям. Фёдор подошёл к ней сзади. Он, как она потом выяснила, пришёл ещё раньше неё и, как она догадалась, сам некоторое время наблюдал за нею издали. Фёдор выглядел взволнованным, наверное, и от предстоящего разговора, и от своего наблюдения. Когда они сели за столик со стаканами сока, он, похоже, не знал, с чего начать. Потом перекрестился и, глядя Людмиле прямо в глаза, сказал, что Павел точно мёртв. Оба были и так почти уверены в этом, но знать наверняка - это всё-таки иной уровень осознания факта.


- Его задержал у станции метре "Беговая" за торговлю джинсами, и привёз в отделение Василий, - начал свой рассказ Фёдор. - Потом им стал заниматься сам начальник отделения, тогда ещё майор Крылов, а Василия он куда-то срочно отослал с каким-то заданием. Когда Василий менее чем через час вернулся и вошёл в кабинет, где оставил Павла и где им занимался Крылов, то увидел, что Павел мёртвый лежит на полу. Его, как объяснил Крылов, случайно убил пьяный замполит того же отделения майор Недоцук, которого Крылов попросил помочь разработать задержанного. Он сзади слишком сильно ударил его по голове чем-то тяжёлым и, видимо, сломал шейный отдел позвоночника.


- Так ведь вроде не положено избивать задержанных, - отдавая дань советским пропагандистским штампам, заметила Людмила.
- Я Василию то же самое сказал. А он отмахнулся ж и говорит:
- У нас много чего не положено.
А потом добавил:
- Вот кто в армии отслужил, тот уже таких глупостей не говорит.
Я спросил:
- Почему?
А он:
- Потому что армия - это школа жизни, а ты всё ещё в детском саду.
- А чего же они от него хотели?
- Крылов хотел сделать из него информатора, а он отказывался.
- Другого от Павла и ожидать было нельзя.
- А дальше, - продолжал Фёдор, - они тело сбросили из окна второго этажа во двор, чтобы по коридорам не тащить, погрузили в машину и втроём где-то в лесу закопали.


- Где именно?
- Этого Василий не знает. Его посадили в будку, а там окошко маленькое с решёткой, да он и не смотрел: не до того было, даже если бы и смотрел, всё равно бы не понял. Он ведь Москву тогда плохо знал, да и ехали, наверняка, петляя.
- А как же нам найти захоронение?
- Нет смысла его искать. Всё это, я имею в виду перезахоронение, можно произвести только в порядке, установленном законом. Так Василий сказал, и тут с ним невозможно не согласиться.


- Как же Вы так сразу добились от него признания?
- К моему удивлению, он всё мне сразу рассказал, и с большой охотой. У меня вообще сложилось впечатление, что если бы я сегодня не приехал бы к нему с этим вопросом, то не сегодня - завтра он бы сам ко мне с тем же заявился бы. Дело в том, что он не знает, что ему делать. Он боится, что эти начальнички удумают из него стрелочника сделать, то есть всё на него свалить. А предварительно, чтобы от его показаний не было им никаких неприятностей, могут его и убрать, то есть попросту убить, инсценировав, например, самоубийство.
- Да, это логично и для них соблазнительно.
- Я ему настоятельно советую идти с повинной к более высокому начальству. Другого выхода у него нет. Но он сомневается. Говорит, что это ещё вопрос, кого захочет сдать более высокое начальство: их или его. Мол, если сдать их, то скандал будет гораздо масштабнее, чем нежели если сдать его.
- И это верно, - согласилась Людмила.


- Но я ему сказал, чтобы он перед тем как идти с повинной, сходил бы в церковь, исповедался бы, причастился, испросил бы у батюшки благословения на этот шаг и тогда с верою смело шёл бы. И я бы за него молился. Уверен, тогда бы всё сложилось для него наилучшим образом. А его начальники своё в любом случае получат. Господь не допустит...
- А как же он допустил гибель Павла?
- Божий промысел нам неведом. Может Господь большие надежды на него возлагал, а он не сподобился - не той дорогой пошёл. Или что другое...
- Так что же нам теперь делать?
- По-моему, Вы уже всё сделали - разворошили осиное гнездо. Теперь надо только ждать. И я уверен, ждать придётся недолго. Давайте я буду каждый день Вам звонить просто для того, чтобы поддерживать контакт и обмениваться какими-либо   новостями. С Василием мы о том же договорились.
- Хорошо. Давайте подождём.

Они вышли на улицу, и Фёдор собрался проводить её до метро. Но Людмила решительно запротестовала. Она хотела ещё раз одна пройти этот путь, и потом, она чувствовала, что вот-вот из её глаз, как и три года назад, польются тихие, но неуёмные слёзы.


ГЛАВА 33

Прерванный полет

Подполковник Роман Петрович Крылов, так получилось, с давних пор был невысокого мнения о женщинах вообще. По жизни он считал их балластом, иногда приятным, но по большей части бесполезным и вызывающим раздражение. Он и сам затруднился бы сказать, каким образом и когда в его сознании сформировался этот стереотип. Знал только точно, что после трёх лет службы в армии стереотип был уже непоколебим. Прежде всего, он им не верил, видя в любом существе женского пола подлого предателя, готового в случае малейшей выгоды всадить мужику нож в спину. Возможно, разгадку этой ситуации нужно искать, изучая детские годы Ромика... Но не будем отнимать хлеб у последователей Зигмунда Фрейда и ограничимся простой констатацией факта, что женщины для Романа были существами низшего порядка. Конечно, при известных обстоятельствах он отдавал им должное, но, отдав, тут же терял к ним всякий интерес. Понятно, что создать семью, имея такую психологическую установку, было непросто, но необходимо. Ведь должен кто-то во всех смыслах обслуживать мужчину, для которого главным в жизни была карьера.
Первую свою жену - красавицу Роман выгнал на третий день, когда понял, что она и не собирается приступать к своим обязанностям домохозяйки. Вторую, менее красивую, терпел целых два года, но, придя к выводу, что ему не удается вымуштровать её до нужной кондиции, тоже выгнал, как он сам заявил, без выходного пособия. А вот третья, внешне совсем уже простенькая, прижилась, полностью смирившись с ролью бессловесной домработницы. И всё бы хорошо, но в последние годы ему стало трудно переносить её присутствие.


- Как было бы хорошо, - думал он, - если бы она уходила, когда я возвращаюсь домой.
Роман уже всерьёз подумывал о том, чтобы добыть ей комнату в коммуналке и платить за обслуживание как приходящей домработнице... И при всем при этом баба-то его и подкосила.
Василий прекрасно знал, что Крылов, как и все нормальные мужики, выпивает, но он никогда не видел его заметно пьяным в отличие от того же Недоцука. Даже изрядно выпивший Крылов ухитрялся каким-то образом выглядеть трезвым. И не пахло от него никогда. Ваське было очень интересно, чем же он зажёвывает, в результате чего достигается столь полный эффект. Но получалось, что это закрытая информация, хранимая начальником как великая тайна, раз даже своему другу замполиту он её не раскрывал. От Недоцука в своё время частенько несло, как из пивной бочки, и трезвым выглядеть он не умел или не считал нужным. Зато теперь, уж три года, он был трезв всегда. Васька так и понял, что после того случая зарок дал.
А вообще-то выпивающий мужик - это нормальный мужик. Куда ж без неё? И на войне без неё никак нельзя. И в мирное время она, считай, главная валюта.


Но сегодня, в шестом часу вечера, подполковник Крылов был заметно пьян. С угрюмым выражением лица он восседал на своём начальничьем месте, и всё утюжил Ваську тяжёлым взглядом, от которого последнему хотелось куда-нибудь спрятаться, хоть бы и под стол залезть. Но, стиснув зубы, он сидел и терпел эту экзекуцию.


- Вот скажи мне, Василий, Как вас там делают на ваших жирных чернозёмах, что вы получаетесь все такие затейливые, но в то же время, удивительно разные? Что ты, с одной стороны, под простачка косишь, но на самом деле из ума сшитый, что землячок твой покойный был большой оригинал... Мне обычно парой слов достаточно с человеком перекинуться, и я уже всё про него понимаю, а его я так толком и не понял... Что землячка твоя... Я с ней парой слов-то перекинулся и сразу уяснил себе, что она чистая ведьма... А ведьму до конца понять и невозможно...



- Да всё так же и делают, - со смущённой и в то же время по привычке придурковатой улыбкой отозвался Васька.
- Не...т. Видно, так, да не так, а с какими-нибудь выкрутасами, заговорами, всякими колдовскими штучками...
Васька глупо хихикнул, шмыгнул носом и прокашлялся.
; Так значит, говоришь, она на братца своего вышла и, по твоему мнению, обаять его уже ухитрилась? Слушай, а давай я всех своих олухов - оперов разгоню, а её одну возьмём вместо них? Как ты на это смотришь? Она всех домушников обаяет, и они с повинной придут и вещички принесут. Или, может, давай её грохнем и закопаем рядом с полюбовником. Им там весело будет: она же его ищет, вот и найдёт.


Васька слегка пожал плечами и снова вымученно улыбнулся, уже без налёта придурковатости.
- А что? хорошая мысль. А, Василий... Была бы она нашей гражданкой, я бы её точно закопал. Но тут ведь фашистик её выскочит, как чёрт из - под земли, и начнётся, и завертится... А, кстати, Василий. Как же это кадровики тебя в своё время не завернули, раз брат семинарист?
- А я написал, что брат студент, а название учебного заведения указал только по буквам.
- Это аббревиатурой, значит?
- Ну, да...
- А эти олухи - кадровики не удосужились расшифровать... Ну и ну... Эдак они так и аббревиатуру ЦРУ ухитрятся не заметить. Хороший компромат ты мне на них дал. Тоже мне, работнички... А то к ним иногда подскочишь вопрос какой-нибудь плёвый решить, так они такие морды скукожат... Мол, у нас и комар незамеченным не пролетит, и всё, мол, должно быть по закону и порядку... Только зачем мне это всё теперь?.. И вот вам ещё один центральночернозёмный экземпляр - брат милиционер, а он в попы подался. Ну, это тебе не очередное чернозёмное чудо в перьях?


Василий виновато поёрзал на ступе.
- Да я ему говорил, чтобы он дурака не валял.
- Значит,плохо говорил - неубедительно.
- Убедишь его, - проворчал Васька и мотнул головой.
- Вот это дожили! Милиционер попа убедить не может. Куда же мы идём?!
Рука Крылова привычно потянулась к сейфу и извлекла оттуда початую бутылку "Столичной" и два стакана.


- Давай, Василий, выпьем с тобою для порядка. А то будешь всем жаловаться, что с начальником ни разу не выпивал, а это непорядок. Поди в армии с командиром части-то выпивал?
- А как же...
- Вот я и говорю...
Крылов налил граммов по пятьдесят, и они выпили, не чокаясь.


Васька отметил про себя, что водка на удивление хорошая, он заинтересованно взглянул на бутылку. Подполковник перехватил его взгляд.
- Это, дорогой мой, не абы чего - экспортный вариант. Это мы такую тем же фашистам поставляем, чтобы они на нас за взятие Берлина не обижались. И тут, видишь ли, прогибаемся.

Посидели, помолчали. Водка и стаканы снова отправились в сейф.
- Ладно, Василий!
И Крылов хлопнул ладонями по столу, как бы подводя черту. Он вдруг решительно отрезвел.
- С лирикой мы закончили, теперь о деле...

Он ещё помолчал, буравя Ваську взглядом.
- Дело в том, что мы, сам понимаешь, спалились. Эта ведьма не угомонится. Вот что такое любовь. Сна и силу даёт и упёртость...
- И веру в победу, - некстати вставил Василий.
- И веру в победу, - обречённо согласился Крылов. - Теперь надо решать, как выйти из этой ситуации с наименьшими потерями.

Он открыл боковой ящик стопа и достал оттуда исписанный лист бумаги.
- Наименьшие потери, в тем числе и для тебя, будут обеспеченны следующим. Завтра к девяти часам утра ты должен быть в приёмной генерала Колпакова.
От неожиданности Васька икнул.
- Да, брат. У генерала Ивана Алексеевича Колпакова. Этот генерал мне как отец родной, он меня всю жизнь по службе вёл. Я ему всем обязан. И скажу тебе, что в этом кресле мне сидеть бы оставалось месяца три – четыре. Вопрос о моём переводе в министерство практически уже решён. И о такой должности, на которую я уходил бы, в мои-то годы, мало кто и мечтать-то может. А он мне сделал... Ну, а с другой стороны, разве я не заслужил? Я ведь, Василий, институт с красным дипломом закончил. Все спецкурсы на отлично. Даже в университете Марксизма - Ленинизма лучшим слушателем был. Про показатели уж и не говорю. Я вообще, всегда и везде был первым. Так почему же нет? - задался Крылов риторическим вопросом и сам себе ответил. - Как в таких случаях говорят - не привелось...


Крылов тяжело вздохнул и помотал склонённой головой.
- Ну, хватит... Что-то меня опять на лирику понесло... Слушай дальше... Я уже договорился о том, чтобы он тебя принял, сказал, что толковый работник, что жениться собирается, что насчёт жилья надо подумать и все такое... Это всё значения не имеет, лишь бы принял. А когда примет, отдашь ему вот это.
И Крылов потряс исписанным листом.


- Это твой рапорт, а, по сути, явка с повинной. Здесь всё написано точно, как было, только без Григория Александровича. Но отдашь ты этот рапорт ни в коем случае не в таком виде, а перепишешь своей рукой и, что очень важно, своими словами, но не искажая смысла. Пиши покорявее с ошибками и тому подобное... А образец - вот эту самую бумагу - ты должен сжечь. Не порвать на мелкие кусочки и выбросить, а именно сжечь. Никто не знает, насколько глубоко копать будут. Скорее всего, и вообще не будут, оформят по имеющимся фактам и всё. Но подстраховаться надо. Когда будешь читать, то обратишь внимание на то, что Григорий Александрович, как я уже сказал, там не фигурирует, а только мы вдвоём. Ты его за собою не тащи. Во-первых, чем малочисленное, будем так говорить, преступная группа, тем легче её участь. И его присутствие только всё усложнит, причём значительно. Во-вторых, ты же знаешь, что мы друзья с детства. После того как я его в двенадцатилетнем возрасте от шпаны отбил, он мне верит безоговорочно. Не хочу я его подводить и на этот раз. Короче говоря, это в интересах всех. И дело-то тогда будет почти сразу закрыто по веской причине... Тебе, учитывая все обстоятельства, ничего серьёзного не будет. Но из московской милиции уволят однозначно. А ты особенно и не огорчайся. Езжай в свою Самодуровку, отдыхай, приходи в себя. Через месяц - другой поезжай в райцентр и просись опять на службу, если захочешь. Ты будешь числиться в резерве с какой-нибудь хитрой пометкой. Но это ничего страшного. Три с лишним года работы в московской милиции дорогого стоят. Там это наверняка понимают и ценят. Раз откажут для порядка, два откажут, а на третий возьмут. И будешь ты там первым парнем на деревне, а это намного лучше, чем сыть последним в городе. Чего тебе эта Москва? Далась она тебе? Кому ты тут нужен?.. Ты,поди, xочешь спросить о моих планах относительно меня самого? Васька кивнул, вытаращив глаза.
- Так я тебе отвечу. О себе я позабочусь сам и не в ущерб остальным.
Василий понимающе потупился.


- В этом ящике лежит листок с планом, на котором указано место захоронения, заявление этой ведьмы и ещё кое-какие бумаги. Ну, там разберутся...
Крылов подумал, огляделся по сторонам, развёл руками - не забыл ли, мол, чего? Да вроде бы нет...
- А теперь иди, Василий. У тебя впереди ночь, скорее всего бессонная.
По пути к двери Зюкин два раза оглянулся на Крылова, и оба раза натолкнулся на его отрешённо - тяжелый взгляд.

На следующее утро в половине девятого подполковник Крылов спустился на первый этаж и зашёл в дежурную часть. Осмотрелся по-хозяйски - пошарил взглядом по углам, постоял у окна, разглядывая облезлую раму... Он ночевал на рабочем месте, то есть у себя в кабинете. Костюченко настороженно, но ненавязчиво наблюдал за начальником. Он уже посмотрел книгу учёта за семьдесят третий год, не обнаружил там искомого листа, и ему уже было ясно, что в отделе назревают большие неприятности.


- Послушай, Максимыч, - обратился к нему Крылов. - Мне тут должен позвонить генерал Колпаков в скором времени. Я буду у себя, но на звонки прямого телефона отвечать не стану. Он перезвонит на дежурный... Так ты, прежде чем соединишь, позвони мне сам и предупреди, что звонит Колпаков, а потом уже соединяй. Ты меня понял?
- Понял, Роман Петрович, сделаю, как Вы говорите.
- Ну, вот и молодец... Как жена, дети?
- У меня один сынишка.
- И как он?
- Да всё нормально. Учится хорошо, спортсмен. Он у меня в хоккей играет, нападающим, - несколько удивлённо ответил Костюченко.


Крылов одобрительно мотнул головой.
- Чего это с ним? Сроду никогда не спрашивал, - подумал капитан? - Видно, шибко злая муха его укусила...
- Нападающим, это хорошо. В жизни всегда выигрывает тот, кто нападает. Правда, и крепкая защита тоже вещь нужная, но нападение, оно надёжнее. Недаром говорят, что лучший способ защиты - это нападение, - походя пофилософствовал Крылов.
Он постоял задумчиво, видимо соображая, что ещё можно добавить к сказанному, потом посмотрел на часы.
- Так я у себя, Максимыч. Но никого ко мне не направляй и ни с кем не соединяй до тех пор, пока я с Колпаковым не переговорю.
Костюченко проводил начальника тревожным взглядом.


- Что-то Петрович вроде как не в себе: никогда его таким не видел, - подумал капитан. - А, собственно, каким "таким"? что в нём сейчас "такого"?
Костюченко не смог сам себе ответить на этот вопрос. Может быть, он уловил в его тоне, в позах, в походке, в облике в целом скрытую просьбу о помощи? Может быть, начальник между сказанными словами спрятал некий иной посыл? Может быть, прощения попросил не за что-нибудь конкретное, а вообще, за всё? Или, может быть, просто попрощался?


Роман вошёл в свой кабинет и запер дверь. Чтобы его не донимал прямой городской телефон, он отключил его от сети. Потом походил по кабинету, подошёл к зеркалу и постоял с минуту, разглядывая своё отражение. На него смотрел молодой мужчина в расцвете жизненных сил. Седина ещё не тронула тёмно-русые волосы даже на висках. Взгляд серых глаз был пронзителен, а когда надо, и весьма суров. Плакатные черты мужественного лица не требовали художественной корректировки.


- Несмотря на молодость, хоть сейчас генеральский мундир надевать можно, и никто не скажет, что облик не соответствует чину, - в очередной раз дал сам себе высокую оценку Крылов. - Прямо жалко до сроку отправлять такого самца червям на съедение.
Он горько улыбнулся.
- А как Алексеича - то огорчу: так он уж ко мне был расположен. А я то с ним расплатиться не успел: случай не представился.
- Вы, молодые, - говаривал Колпаков, - наша надежда и опора. На кого мы страну оставим, такой ей и быть. Если Вам её передадим, уходить можно спокойно: предали в надёжные руки...
- Придётся тебе, Иван Алексеич, другие руки поискать...
Роман извлёк из сейфа табельное оружие, дослал патрон, положил пистолет в правый боковой ящик стола и сел в своё кресло. О чём он думал? Он ни о чём не думал: всё уже было передумано. Он просто ждал последнего в своей жизни телефонного звонка.


Звонок прозвучал в девять тридцать. Роман поднял трубку, и Костюченко доложил ему о том, что с ним срочно хочет говорить генерал Колпаков.
- Соединяй, Максимыч, - скомандовал Крылов и отвел трубку от
уха.
- Алло! Алло! - услышал он не на шутку взволнованный голос Колпакова. - Подполковник Крылов! Роман! Ответь мне немедленно! Это Колпаков говорит!.. Алло!..
- Разволновался старик, - с сочувствием констатировал Крылов. - Ну, что же. Я, вроде бы, обо всех позаботился, осталось позаботиться о себе.
Он положил трубку на стол, достал из ящика стопа пистолет, приложил ствол к виску и плавно потянул за спусковой крючок.



ГЛАВА 34
Причастие
Так устроен человек, что о святом и сокровенном он, к сожалению, вспоминает только в час тревог и испытаний.
Когда пробил этот час для Василия Зюкина, он не стал исключением из общего правила. Он решил, что пора, наконец, прильнуть к самому сердцу Родины, чтобы обрести силы для противостояния ударам судьбы.


Не откладывая более дела на потом, он дозвонился до Любы Зотовой и попросил ее помочь ему осуществить давно задуманное. Он непременно хотел посетить мавзолей не на общих основаниях, а именно как свой, чтобы никто не помешал магии общения с вождем. Ведь если не считать Любки, то пусть и несколько минут, но Василий будет с ним один на один. Где-то глубоко в подсознании он надеялся получить от него добрый совет на предмет того, как следует вести себя в процессе следствия по известному делу. Ни Михаил, ни Люба еще не знали о его теперешнем положении. Когда-то Василий уже обсуждал с нею вопрос о свойском посещении объекта номер один, поэтому просьба ее не удивила.


- Это можно, - после непродолжительной паузы обнадежила  его Люба. – Сейчас как раз мавзолей не работает.
- А почему не работает? – поинтересовался Василий и тут же осознал неуместность своего вопроса.
- По кочану, - отрезала Любовь.
; Может, ему нездоровится? – вдруг подумал Василий о нем как о живом.


Зюкину был назначен день, час и минута, когда он должен был появиться у заветной двери.
И вот, точно следуя заданным ориентирам, подавленный величием момента, Василий шел вдоль кремлевской стены.


С самого утра он изрядно волновался и перед выходом, для поддержания душевного равновесия, как водится, принял стакан. А как не принять?! Куда ж без нее? Нет такой жизненной ситуации, где бы она была лишней. В церкви и то ее пьют, хоть и разбавленную. Это простым людям по ложечке подносят, а начальство-то, поди, в алтаре запрется и глыкает ее там стаканами… Так что вождь, если и заметит, то поймет и не осудит.


У заветного «черного хода» его уже ждала Люба – женщина на вид неопределенного возраста, одетая в полувоенную, как показалось Зюкину униформу, а голова ее была плотно обмотана серым платком. Она заметно сутулилась. Видимо, груз ответственности делал свое дело.
- Пошли, - не поздоровавшись, сурово скомандовала она глухим голосом и мотнула серой головой.
Неожиданно быстро они очутились в главном помещении, погруженном в полумрак, и Василий почувствовал, как на него буквально навалилась ватная тишина.
; Вот он – наш родненький, - услышал он проникновенный шепот Любы.

Памятуя о том, что в его распоряжении всего лишь пара минут, Василий изо всех сил таращил глаза, но никак не мог сфокусировать взгляд на содержимом подсвеченного аквариума: предмет магическим образом не давался его глазам. Он хотел было чуть податься вперед, но все мышцы его одеревенели, и он не смог даже пошевелиться. Только сердце, как молот, бухало в груди, и кровь с каждым ударом била в голову. Вдруг его правая рука решительно ожила и помимо воли хозяина троекратно истово перекрестила Василия. Боковым зрением он увидел, что Любка перекрестилась тоже. Василий удивился, но тут же подумал, что, наверное, так и надо. Затем незнамо от кого он получил мягкий тычок в затылок и понял, что нужно поклониться. Теперь он уже не удивился, а принял факт руководства собою как должное. Его воля была подавлена напрочь…
Люба поклонилась тоже. Потом она дернула его за рукав, и Василий, пребывая в полуобморочном состоянии, последовал за нею на выход.


Зюкин пришел в себя только в Александровском саду.
Происшедшее не поддавалось осмыслению. Прежние удары судьбы были весьма ощутимы, но эти две минуты потрясли его сильнее, чем былые и текущие перипетии. Сидя на скамейке, он тщетно пытался анализировать то, что произошло и что следует из произошедшего. Но в голове было пусто. Думать не хотелось. Он чувствовал себя совершенно разбитым и смертельно уставшим. Василий тяжело поднялся со скамьи и поплелся к метро.


- Наверное, так чувствует себя старик, которому жить осталось уже всего ничего, - подумалось ему.
Н решил по пути в общагу взять водочки: она и силу вернет, и успокоит, и мозги вправит, и поможет забыться сном.
Когда, наконец, приняв «снотворного», он повалился на свою койку и последний лучик сознания почти что угас, Василий все же успел определиться с главным: он засыпал с чувством исполненного долга.




ГЛАВА 35

Возвращение к истоку

Поезд тронулся настолько плавно, что Василий не заметил самого момента отправления и, только взглянув в окно, увидел поплывший перрон. Он уезжал из Москвы со смешанными чувствами. С одной стороны, ему не хотелось возвращаться побитым в родное село, где он каждый год во время отпуска ходил героем. С другой стороны, он испытывал и изрядное облегчение оттого, что сбросил, наконец, с себя все связанные с Москвой проблемы, а сейчас и физически покидает столицу, где ему так не повезло. Теперь он был рад, что не продался дом. Он не мог себе представить, куда бы он подался, если бы не родное гнездо. Уже скоро должен вернуться в родные края младший брат со своей нелепой идеей восстанавливать храм. Но сейчас Василий думал об этом уже спокойно.
- Пусть пробует... Наверное, пока, как и я, шишек не набьёт, от своей затеи не откажется. А там видно будет. Дом можно расширить, сделать на два хода - и живи себе рядом с родным человеком.
Зюкин прильнул к холодному стеклу, разглядывая всё удаляющиеся московские огни. Он хотел посмотреть, как долго будет наблюдаться зарево ночной столицы... Зарево погасло неожиданно скоро, и за окном замелькало слабоосвещенное Подмосковье. Васька залез на свою полку с намерением отойти ко сну. Но сон всё не приходил. О будущем как-то не думалось, зато мысли о прошлом навязчиво пульсировали в сознании в такт стуку колёс. Он вспомнил о том, как они с Крыловым подтаскивали тело земляка ближе к окну. Тогда Ваське показалось, что Павел дышит. Он сказал об этом майору.


- Нет... Это просто воздух из лёгких выходит, - досадливо покривившись, отреагировал Крылов. - Ты, сержант, в лицо-то ему не смотри, а то знаешь...
Да Васька и не смотрел. Он и сам, наверное, инстинктивно, не хотел этого делать. Вот только один раз и очень коротко глянул уже в будке, перед тем как прикрыть брезентом, и тут же накинул тент. В течение какой-нибудь секунды его взгляд остановился на бледном лице земляка. Василий увидел его полузакрытые глаза и приоткрытый рот в снопе света, проникавшего через открытую дверь, и тут же набросил на него брезент. Но, как видно, этой секунды было достаточно для того, чтобы теперь, стоило ему попытаться уснуть, как он снова видел лицо Павла и пыльный брезентовый полог, накрывающий его, словно крыло огромной летучей мыши. Он ворочался с боку на бок, но видение всё не оставляло его. Через два часа он совсем замучился и искренне жалел о том, что нету рядом Фёдора. Он бы, может хоть молитвой, отогнал бы этот образ. Васька почему-то был уверен, что у него бы получилось.


Три года земляк не тревожил его ни разу, но после причастия стал навещать всё чаще и чаще.
А ещё Василий всё вспоминал свой последний разговор с начальником. У него не укладывалось в голове, зачем он взял всё на себя, зацепив, правда, и его - Василия? Почему он так решил? Неужели жить не хотелось?
- Я бы ни за что не смог, - думал Васька, и ему было не по себе от осознания того факта, что ему никогда не дотянуться до таких кондиций, никогда не обрести такую силу духа, сколько не пыжься.

В самом начале своей московской эпопеи он думал, что способен на гораздо большее, чем оказалось на самом деле. Так, может, и к лучшему, что есть хороший повод убраться восвояси подобру-поздорову и не испытывать больше судьбу - московскую судьбу. С неохотой, но он признавался самому себе, что в Москве он чувствовал себя не на своём месте, и ему уже изрядно поднадоел её вездесущий шум и людская суета. По большому счёту, ему было непонятно, зачем такая масса людей собралась на ограниченном пространстве и толкаются и трутся друг о друга в то время, когда чего-чего, а просторов у нас хватает. А чего же не хватает, что все как одержимые ломятся в столицу? Говорят, что снабжение лучше. Это верно, да ведь всё равно не съешь и не укупишь всего, что имеется в московских магазинах. А с другой стороны, и в Самодуровке никто не голодает. Старики только помнят про голод, а молодые его и не знали. Или, может, он не постиг какой-то великой московской тайны, притягивающей народные массы ближе к сердцу Родины? Ведь недаром не иссякает людской поток к этому самому сердцу...


ГЛАВА 36

Призраки над русской равниной

Всё получилось так, как и предсказывал Крылов. С третьего раза Василия Зюкина взяли в райотдел милиции, пока что в службу вневедомственной охраны, зато сразу предоставили жильё. Правда, жильё неблагоустроенное, с печным отоплением, с удобствами во дворе, но в центре города.


Город городу рознь. В семидесятитысячном райцентре жизнь текла не так, как в Москве: не было ни толкотни, ни шума. Не было и того внутреннего напряжения, характерного для столицы, без которого там никак нельзя: затолкают, затрут, затопчут и скажут, что так и было. В маленьком городе можно расслабиться, спокойно осмотреться и определиться без суеты.


Комната в старом купеческом доме Василию понравилась: непривычно высокие потолки с лепниной, общая площадь двадцать пять метров. Печка отделяет от жилого пространства маленькую кухню, где вполне можно разместить все необходимое.


В отделе Василия предупредили, что его соседом по общему коридору будет "наш клиент" - некто Виктор Громов - законченный алкаш. Дважды он чуть не был посажен за то, что до полусмерти избивал свою сожительницу. И спасло его только то, что не был он с нею расписан. Сейчас живёт один, нигде не работает, ты, старшина, мол, приглядывай за ним по-соседски.
В связи с этим Василий решил заявиться на новое место своего жительства в форме, чтобы сразу дать понять алкашу, кто есть кто... Сам себя Васька алкашом не считал. Он был просто выпивающий мужик, как ты, да я, да мы с тобою. А как же без неё? Раз даже страшную войну она помогла нам вынести и выиграть, то нету к ней вопросов. И в мирное время без неё никуда. Вот взять хотя бы проблемы со здоровьем, да и не то, чтобы проблемы, а так, хворь придавить, - так она первое лекарство. И как снотворное - лучше не бывает. А Василию уже приходилось сталкиваться с необходимостью подлечиться на двадцать шестом году жизни. Он и раньше её уважал, но зауважал особенно, когда началось следствие по известному делу и здоровье слегка пошатнулось - допекла-таки московская жизнь. Бывало сдавливало что-то в груди, а иногда и дыхалку прохватывать стало. А выпьешь с полстакана опять же "Московской особой" - и тут же отпустит. И когда во время следствия, измотанный за день бесконечными объяснениями и допросами, он ложился на свою общежитейскую койку и от переутомления и не оставляющего его ни на минуту нервного напряжения не мог уснуть, она снова помогала - выпьешь грамм сто пятьдесят - и вот оно уже утро, и опять начинается всё сначала. Ну, теперь это позади, только боль в груди осталась да потребность в лекарстве всё росла и росла.


Виктора Василий увидел впервые, как только вошёл в общий двор через пустой калиточный проём. Тот, как обычно сидел на покосившемся пороге и курил, философски наблюдая за тем, как сигаретный дым тает, растворяясь в воздухе. Увидев человека в милицейской форме, Виктор инстинктивно несколько напрягся, но не запаниковал, так как уже неисповедимыми путями был в курсе того, что к нему подселяют милиционера, что этот милиционер раньше служил в Москве и что попёрли его оттуда из-за какого-то чрезвычайного происшествия.


Васька знал, что Виктору тридцать восемь дет, и он был удивлён тем, что выглядит его сосед на все пятьдесят восемь, настолько глубокие следы оставила на его челе не то война, на то союз с зелёным змием. Виктор был уже сед, как лунь, и лицо его было изборождено глубокими морщинами, свидетельствующими то ли о глубокой мудрости, то ли о хроническом алкоголизме. Васька подумал, что именно так должен выглядеть ветеран войны, пришедший в школу рассказать ребятишкам о своих ратных подвигах. Только пиджака с орденскими планками Витьке не хватало, а то бы точь - в — точь.


Василий ещё издали громко и внятно поздоровался и настолько уверенно затопал по порогу, что Витька поспешно встал и, отступив в сторону с удивлённо-ироничной миной на лице, пропустил в коридор Василия, который представился на ходу и объявил, что будет здесь жить. При этом он прекрасно помнил о том, что, демонстрируя лишь одну уверенность в себе, можно кого хочешь размазать по стенке. Правду сказать, в данном случае и одной формы было бы достаточно, но Васька решил уж долбануть на всякий случай из обоих стволов.


Но, субординация субординацией, а неписаные законы человеческого общежития нарушать никому не позволено. Сосед есть сосед, и вскоре Васька решил, что пора выпить с Витькой: не быть же сволочью в глазах того, с кем свела тебя судьба. Несколько раз он откладывал мероприятие по причине скверного самочувствия - всё давило в груди и воздуха не хватало. Но наконец, в один прекрасный вечер мероприятие состоялось.
Они сидели в Васькиной квартире на тесной кухоньке и выпивали понемногу. Наливали и снова выпивали, поджидая того бесценного момента, когда вдруг завяжется душевный хмельной разговор.


- Да, Василий, - наконец изрёк Виктор. - А ты знаешь, я и не удивляюсь, что ко мне подселили милиционера, да ещё из Москвы.
Витька, помолчал и помассировал свои коленки.
- Я это к тому говорю, - продолжал он, - что у этой квартиры судьба, видно, такая, что живут в ней непростые люди... Я те честно скажу... Я на эту жилплощадь давно зубы точу. Мы с моей мамой покойной уже лет сорок на расширение стоим, и, вроде бы, все права у меня на это есть, а не выходит. И это, наверное, потому, что я простой человек, а эта жилплощадь Богом предназначена для людей особенных. Вот и ты лишний раз подтвердил мое мнение на этот счёт. Так давай выпьем, Васёк, за то, чтобы ты никогда не попал в число таких, как я, - тех, которых гонят, пинают, ни во что не ставят...
И Витька, понуро опустив голову, смахнул вдруг нежданно набежавшую, скупую мужскую слезу.


- Ну, ладно, ладно, - успокоил его Васька. - За ум возьмёшься, ещё себя покажешь.
- А что?! - встрепенулся Витька. – И покажу... У меня голова, Васёк, работает исправно, память как... как...
Витька не смог придумать образного сравнения и с сожалением махнул рукой.
- Короче говоря - никто не забыт, и ничто не забыто. Они выпили...
- Вот я хочу рассказать тебе, какие люди здесь до тебя жили.

Витька уселся поудобнее, поёрзав на табурете.
- Перво-наперво начну с человека военного. Это Владлен Петрович Столяров.
Заслышав имя Владлен, Василий насторожился, но тут же успокоился: мало ли по стране Владленов.


- А ты, Вась, понимаешь, что означает имя Владлен?
Васька не знал. Он об этом как-то не задумывался.
- Владимир Ленин! - со значением изрёк Виктор и поднял вверх указательный палец.
- Да ты что? - поразился Василий.
- Вот те крест...
И Витька, клятвенно матерясь, истово перекрестился.


- Сам понимаешь, человек с таким именем простым быть не имеет права. И он - Владлен - простым не был. Правда, когда трезвый, он был каким-то вялым - тряпошным. Но когда двести грамм на грудь примет, портупею подтянет, плечи расправит, морда красная, глаза горят... Он долго сразу после войны в Германии служил. Так говорит:
- Я этих фашистов, вот так держал!..
И Витька, привстав, потряс до боли сжатым кулаком.


- Вот так держал! Они у меня, сволочи, по стеночке ходили! Они у меня знали!..
Витька опустился на табуретку и бросил как бы невзначай взгляд на бутылку.
Он мне рассказывал, Вась, что в Германии все бабы проститутки… Да... Такие у них там, у фашистов порядки... Ох и правильный был мужик!  Но пожил недолго - сгорел на службе, можно сказать погиб при исполнении... В твоём звании он был – старшина. Давай помянем его, а, Вась,- решил проявить инициативу Виктор, заметив, что Васька заслушался его рассказом.


- А жена его Танька, - закусив килькой, продолжил Виктор, - с таким-то орлом и жить не захотела. А всё почему? Потому, что тоже непростая баба была, но в своём роде - больно грамотная. Она книжек перечитала целую гору. В библиотеке работала. Знала, ну считай, что всё. Вот спроси у неё про любого великого писателя, она тебе про него всё расскажет: когда родился, когда и от чего помер, с кем жил, что пил и с кем пил.
- А они пили?
- А то как же. На трезвую голову разве чего напишешь? Я от неё до хрена премудрости нахватался, тем более что память у меня, как у разведчика... Вот назови мне любого великого писателя.
Василий задумался.
- Ну, Пушкин.
- Да, что Пушкин, - отмахнулся Виктор. - Про Пушкина любой дурак знает. Вот возьмём, к примеру...
И Витька изобразил на лице мучительную работу мысли, пощёлкал пальцами, но это ему слабо помогало.
- О!.. - Наконец обрадовался он своей находке, - Горький...
И он ткнул пальцем в сторону привокзальной площади.
- Вот что ты знаешь про Горького?
Василий сглотнул слюну и тупо уставился на пустой стакан... Повисло тягостнее молчание.


- Давай, Витёк, лучше выпьем, - наконец сообразил Василий, как выйти из неловкого положения.
Витька, с удовольствием согласился с этим предложением, отметив про себя, что этот случайно открытый приём можно бы и повторить, только надо ещё кого-нибудь вспомнить, но это было непросто. А Василий слегка, но занервничал оттого, что провалил хоть и не судьбоносный, но экзамен, и у него тут же сдавило что-то в груди, но он распрямился, подышал глубоко, и вроде бы отпустило.
Звучно поставив на стол опорожненный стакан, Виктор решил продолжить своё повествование.


- И вот, вполне естественно, что у таких родителей и сынок-то мог быть только не простым. Ты, Вась, с какого года будешь?
- С пятьдесят второго.
- Ну, вот. И он - сынок-то ихний, тоже с пятьдесят второго. Павлухой звали.
- Как Павлухой?..
Васька побледнел и выронил зажжённую спичку.
- Павел, значит. Павел Владленович Рогачёв: мать ему свою фамилию дала.

Васька обречённо уставился в тёмное окно, подперев подбородок дрожащей рукой.
; Ох и Фрукт был этот Павлуха. Веришь, нет... За двадцать пять лет совместной жизни мы с ним ни разу не выпили. Ну разве это по- человечьи?.. Так он от этих мамкиных книжек совсем рехнулся. Ну, и потянуло его по этой причине в Москву - повеселиться, видно, захотелось.
- И что? - безнадёжно, не сводя глаз с тёмного стекла, спросил Василий.
- Убили его там года три назад. А месяца четыре назад Людка Прохорова, всю жизнь в него влюблённая, цинковый гроб с его остатками оттуда привезла и здесь похоронила. А сама за фашиста замуж вышла. Говорят, что фашист этот Павлуху и убил. Ну, это не стерва?.. Давай, Вась, выпьем за то, чтобы все стервозные бабы передохли бы к ядрене Фене. Я ведь, Вась, тоже от бабы пострадал, и целых два раза. Она меня два раза чуть зону топтать не отправила. Не нравилось ей, видите ли, как я её вразумляю. А я её по-человечьи просил:
- Не доводи... Нет, стерва, всё равно доводила.


Васька тяжело поднялся с табурета.
- Так, Витёк. На сегодня хватит. Завтра мне рано на службу.
Витька вытаращил глаза.
- Да ты чё? Так хорошо сидели и не договорили ещё...
И Витька кивнул на бутылку, где ещё оставалось грамм двести.
- В другой раз договорим и ещё добавим.
Последние слова, конечно ласкали слух, но оставлять бутылку недопитой, это было против человечьего обычая.


Оказавшись в коридоре, Витька, скрипя зубами, досадовал на себя:
- Ну, как всегда. Вечно я ляпну что-нибудь такое себе же во вред. И чего ж на сей раз лишнего-то сказал? Может он за Ленина, на меня обиделся?
Заперев за Виктором дверь, Василий присел на диван и задумался. Он думал о том, что судьба упорно не даёт ему даже физически отдалиться от покойного земляка. Ну, это же надо, самому того не ведая, жить в его квартире и спать, может быть, на том самом месте, где стояла его кровать! Не удивительно, что с тех пор, как он поселился здесь, присутствие Павла стало чуть ли не осязаемым. А перед сном образ его появлялся настолько неотвратимо, что Васька, устав с этим бороться, смирился и уже безропотно позволял видению переходить в сон. Впрочем, сон этот нельзя было назвать кошмарным. Он, наоборот, вызывал у Василия всё больший интерес. Со временем он открыл, что брезентовый полог, которым он прикрывал земляка, не совсем и полог, а действительно крыло огромной летучей мыши. Затем он понял, что он сам имеет к этому крылу прямое отношение. Он поворачивал свою правую руку и со спокойным удивлением наблюдал за тем, как и крыло, в точности повинуясь движению его руки, тоже меняло положение. А в одну прекрасную ночь он, взмахнув этим крылом, вылетел из будки и взмыл ввысь. Он понимал, что летает над Москвой, но посмотреть вниз не решался, а чтобы подстраховать себя от случайного взгляда, даже отгораживался от нижележащей панорамы невесть откуда взявшийся вторым крылом, которое он подгибал под себя и пока держал неподвижно. К тому же, стоило ему чуть отвести это левое крыло, как давящая боль в груди напоминала ему о том, что делать это по крайней мере рано.


Вот и сейчас, боль снова напомнила о себе. Василий встал, подошёл к столу, вылил в стакан всю оставшуюся водку и залпом выпил. Он верил в водку, тем более, совсем недавно один умный человек пояснил ему, что она расширяет сосуды.


Василий, не раздеваясь, лёг на диван и закрыл глаза. Теперь он даже хотел погрузиться в свой навязчивый сон: его тянуло туда. Сон не заставил себя долго ждать. Сегодня он был особенно ярок. Васька сразу ощутил себя в стремительном полёте, хоть и на одном крыле. Но на сей раз его охватила отчаянная смелость. Он решил расправить и второе крыло. Он хотел осмотреться и в полной мере насладиться полётом. Но боль, как обычно, препятствовала этому порыву.   Наконец, он напрягся как следует, с шумом выдохнул воздух вместе с болью и распахнул-таки второе крыло.


Дивная панорама родных мест развернулась перед ним. Он увидел бескрайние просторы полей, перемежающиеся рощами и перелесками. Самая чистая река Европы сверкала внизу серебряным блеском в лунном свете. Над густым пойменным лесом клубился туман. Яркое зарево полыхало на северо-западе, теперь он точно знал, что это Москва. Он сделал резкий поворот и, как мотылёк на свечу, понёсся на зарево. Минута - и он над Москвой. С высоты птичьего полёта Василий увидел кремль в свете рубиновых звёзд и кляксу главного музея возле него...


Но его явно тянуло к какому-то определённому месту. Он совершил широкий разворот со снижением и завис над подмосковным лесом вблизи круглого озера. Благодаря невероятно обострившемуся зрению, он увидел внизу знакомую машину, мелькающий фонарь и трёх человек в милицейской форме.


- Да это же я стою возле машины, спершись о будку, - отдыхаю от трудов неправедных, - вдруг понял Василий. - А вон и два майора споро орудуют лопатами, засыпая могилу.
Внезапно он явственно ощутил рядом чьё-то незримое присутствие.
- Кто здесь? - спросил Василий, и голос его многократным эхом разнёсся над лесом.
- Это я рядом с тобою, - тут же услышал он ответ и сразу узнал голос Павла.
- Пашка - земляк. ТЫ почему здесь? Мы же тебя закопали...
- Нет, Василий, не закопали. Вы просто не заметил, как я выбрался из-под брезента сразу после того, как ты посмотрел мне в лицо. А закопали вы мои останки. Но теперь и их здесь нет. Они уже на кладбище возле родного города, рядом с могилой моей матери.


- Ты знаешь, Паш. Я так рад, что мы встретились. А я ведь живу в твоей комнате, но я об этом только сегодня узнал. Вот ведь как бывает...
- Я знаю, что ты жил там. Я каждый вечер бывал у тебя: всё хотел избавить тебя от боли. И вот сегодня, наконец, мне это удалось.
- Что же мы теперь с тобою будем делать?
- Теперь мы всегда будем вместе. И каждый вечер с наступлением сумерек мы будем летать над родными просторами, над нашей тихой речкой и кудрявым лесом. А твой младший брат будет молиться за нас в храме, который, пусть и через пятнадцать лет, но он обязательно восстановит, для нас это очень важно. Мы-то сами не можем за себя помолиться, поскольку ни ты, ни я не знаем ни одной молитвы.

1983-2009 гг.