Старик без моря

        Авива смотрела на часы.
        До прихода сменщицы оставалось менее получаса — самое тягостное время дежурства. Целые сутки в заботах, трудах и раздумьях, были короче, чем последний час, во время которого каждую секунду ждешь прихода аргентинки, заступающей на целую неделю.
        Мави, так звали аргентинку, были с Авивой женщинами примерно одного возраста. Обоим за сорок, но ввиду отсутствия мужей, продолжающими старательно за собой следить. Авива - быстрая и неугомонная, в свое воскресное дежурство постоянно что-то готовила или убирала. Аргентинка же, чаще делая вид, что изучает гериатрию, искала для себя в интернете любовные приключения на выходные. Тем не менее, дом их совместными усилиями, содержался в приемлемом состоянии, и старик тоже был достаточно хорошо ухожен.
        Как она выдерживает всё это шесть дней? - думала Авива, укладывая портативный компьютер в кейс, таким образом становясь полностью готовой к уходу. Она, фактически, просто заменяла знакомую на выходные, давая той возможность отдохнуть.
        Немыслимо. Высидеть здесь сутки было очень тягостно, а уж пробыть целую неделю — хуже пытки не придумать.
        Старик, присматривать за которым было их работой, страдал формой слабоумия, известной всем, как болезнь Альцгеймера. Последнее время, пожалуй, слишком уж известной, особенно здесь, в Испании.
        Он уже, практически, не спал, если не считать краткие часы, когда, набегавшись по дому, не раздеваясь, ложился, и с тяжелым свистом дремал. В неровно натянутой на старческие уши бейсболке и сандалиях, в которых, по всей видимости, он ещё ходил здоровым на свою работу, в магазин, и за детьми в детский сад.
        Однажды Авива попробовала снять с него обувь, чтобы не пачкать простыни,но он,возмущённо и подозрительно посмотрев на неё, заявил, что она хочет украсть его сандалии. С тех пор попытки больше не предпринимались. Да и для этой страны, хождение обутыми по квартире, было привычным делом, а от этого уж, в старости, и до сна в ботинках недалеко.
        «Цыгане они и есть цыгане, сколько их не води по европам», - говаривала её русская подруга из Мадрида. Потом брала швабру и шла протирать полы после обеденного перерыва мужа — престарелого неотесанного испанца, который, как и все они, не разувался, приходя с улицы. Авива с подругой всегда мысленно соглашалась.

        В ожидании она окинула взглядом комнату.
        На старой деревянной антресоли были расставлены потускневшие фотографии, где дочери старика были ещё девочками. Сейчас зрелые женщины, ровесницы Авивы, они смотрели с портретов щенячьими взглядами, держась за косички и приоткрыв ротики.
        Кто бы мог подумать в то время, что теперь, самое большее, что они будут делать для своего отца — это подходить к окну,чтобы быстренько рассчитаться за дежурство и стремительно ретироваться от этих унылых комнат по своим неотложным делам.
        Её взгляд пробежал дальше и уперся в громадную почетную грамоту, висящую в рамке возле телевизора. Там награждали Диего Хенареса за добросовестный труд в транспортном отделе города. Был ли тот Диего этим самым Диего, который теперь, громко дыша, подходил поочередно к каждой комнате, включал свет, внимательно осматривал её и начинал новый круг по дому? Диего, который мог собрать присохшие кругляшки фекалий своей старой собаки, разложить их, в одном ему известном порядке на пороге, и удивляться, - почему это она не кушает корм, который он ей предлагает. Этот Диего мог, в конце концов, пописать в унитаз, не открывая крышки, а потом, открыв, в нём же помыть руки. Всё это плохо укладывается в голове, когда смотришь на старые фотографии и дипломы.
        От мыслей Авиву оторвал телефонный звонок.
        Звонила Мави, сообщая, что опаздывает. Попросила посидеть часик, который она обязательно отдаст на следующей неделе.
        Таких часиков уже набралось на целое дежурство, но Авива согласилась и теперь предстояло чем-то занять себя. Она решила было вынуть компьютер но, услышав из прихожей какую-то возню, пошла посмотреть,что там старик задумал на этот раз. Обычно он пробовал открывать дверь, которую Авива закрывала на ключ, чтобы не дать старику уйти бродить по улицам. Он безуспешно дёргал ручку двери,недовольно разговаривая с самим собой, потом растерянно спрашивал о ключах, и получив стандартный ответ об их отсутствии, возмущался, почему нельзя сделать дубликат, чтобы он мог выходить во двор когда вздумается.
        В такие моменты его, безусловно, было жалко. Хотелось взять и провести его к морю, которое находилось в десяти минутах ходьбы от дома. Неизвестно доподлинно, имеет ли это терапевтический эффект для больных слабоумием, но всё человеческое взывало Авиву сделать это. И её очень удивляло почему ни одна из дочерей за столько лет не провели со стариком даже двух часов, и за всё это время не подарили ему такую прогулку хотя бы раз.
        С другой стороны сразу же вспоминала,что старик мало чем отличался от остальных, виденных ею испанцев. Это болезнь вызывала жалость и сочувствие, а не человек. Человек же - вызывал отвращение детским эгоизмом и неупокоённым в восемьдесят лет либидо.
        Несколько последних, балованных Америкой десятилетий, сделали из этих людей подобие выросших детей, в умственном развитии оставшихся в отроческом возрасте. Или может быть они всегда были такими — Авива не знала, однако та нация, которую она видела, уже находилась очень далеко от её школьных представлений о стране, и от полковника, которому никто не писал.

        В этот раз старик не пытался открыть дверь. Авива всмотрелась — он что-то ворочал на полу. Она поспешила подойти ближе и присмотрелась.
        В доме, доставляя хлопот не меньше самого Диего, жили две старые собаки, которых, ввиду дряхлости, тоже подселили сюда - в «пансион ожидания смерти». И судя по всему, один из пациентов уже получил долгожданное избавление — одна из собак неподвижно лежала в луже собственных испражнений.
        Старик пробовал её реанимировать, но она свисала с его рук, словно туша кролика в руках продавца мясной лавки. Её серо-коричневая кудрявая шерсть вся была измазана фекалиями, но это его, по всей видимости, ничуть не смущало — он упорно пробовал поставить её на ноги, а она всё опадала, как тряпичная кукла.
        Авива быстро подошла и оттянула старика в ванную, где помыла ему руки по локоть.
        Пока мылся, он уже частично забыл о произошедшем, потому не стоило особого труда забрать его из ванной в спальню и оставить там дремать. Сама же она стояла теперь посреди комнаты, глядя на дохлого пса в нечестивой луже, и думала зачем же она согласилась на этот «часик». Всю жизнь Авива страдала из-за своей мягкости и дипломатичности, прекрасно знала об этом, но ничего поделать не могла. Каждый раз, когда нужно было загнуть крепким загустевшим матом, она начинала любезничать и искать компромис, отчего неизбежно оставалась в проигрыше.
        Теперь она не знала с чего начать — нужно было прибрать лужу на пороге, убрать куда-то собаку и позвонить одной из дочерей Диего - Паките. Формально считалось, что это был её пёс - пока он не был старым она с ним играла.
        Авива сперва позвонила и Пакита сказала, что уже мчится и будет через двадцать минут.
        Это время Авива потратила на уборку. Собаку положила в полиэтиленовый пакет, затем в ещё один размером побольше. Старым веником сгребла противно пахнущую лужу на большую картонку, подогнутую наподобие совка и вымыла порог водой, сильноразбавленной хлорным раствором.
        Теперь в доме пахло, как в нищих больницах на родине Авивы — дерьмом и хлоркой. Что ж, смерть и болезнь везде пахнут одинаково, сколько их не припудривай...

        Пакита пришла через сорок минут, катя за собой тележку. Толстая, некрасивая, - она провела с Авивой привычный здесь ритуал приветствия с имитацией поцелуев в обе щеки и начала причитать об уме и смекалке усопшей, а также о том, как много совместного времени провели они когда-то, когда были молоды.
        Авива указала на громоздкий полиэтиленовый сверток, лежащий у крыльца.
- Если хотите я могу её закопать у реки, - сказала она спокойно и делово. Это был тон человека, не боящегося сделать себе инъекцию или закрыть глаза покойнику.
- Что ты, дорогая! - воскликнула Пакита, и объяснила: - я должна буду забрать её и предать кремированию. Сейчас это достаточно недёшево, но я очень её любила, и должна сделать всё как подобает.
        Авива пожала плечами. Так даже лучше. Но что-то ей подсказывало, что это рвение сейчас встретится с реальностью и поутихнет. Это читалось в глазах толстухи. Она начинала понимать, что это ведь ей придется сейчас везти пакет с собакой в тележке по улицам, затем взять его у подъезда в руки. И своими руками понести пакет с дохлым псом на шестой этаж... А дальше что? На улице вечер, ихний собачий морг будет работать только завтра с утра, а дома так хорошо без мертвых собак.
        -  Авива, а ты можешь, пожалуйста, положить её в холодильник?
Авива не поверила своим ушам, её глаза округлились от удивления.
        -  К-как в холодильник, - только и смогла промямлить она невнятно.
        -  Ну у вас же там есть морозилка. Туда и положим, а завтра я её заберу часикам к одинадцати.
        -  Там же продукты. - Авива всё ещё не могла прийти в себя. - Мясо там, горошек... зелёный...
        Но Пакита уже тащила пакет и не было сомнений в её решимости. В конце концов она здесь хозяйка и нюанс, что продукты из этого холодильника кушает её собственный отец и его сиделки, нисколько её не останавливали.
        -  Стойте! - крикнула Авива и стала спешно вынимать всё из морозилки.
        Добрая дочь уже подняла крышку отдельной, размером с ящик для овощей, морозильной камеры, стоящей возле холодильника и собиралась было впихнуть сверток с дохлятиной прямо к продуктам, что там лежали.
        -  Давайте я вам помогу, - Авива забрала у неё сверток и сама водрузила его в уже опустошенную ею емкость морозилки.
        -  Ну вот и хорошо. Завтра я приду и заберу, - сказала толстуха голосом, с нотками плохо скрываемой радости и направилась к выходу, явно не собираясь больше здесь задерживаться.

        Авива отрешенно смотрела на вереницу мягких волн у своих ног. Море сегодня было  на редкость спокойным  и ласковым. На горизонте виднелись несколько рыбацких лодок, одна за другой зажигавшие огни, готовясь к ночи.
        Она передала дежурство аргентинке, когда та наконец вернулась со своих свиданий. Рассказала вкратце историю с собакой и оставила её ночевать в доме со зловещей морозилкой. Мави обещала тщательно вымыть морозилку после погребения, но Авива видела, что та врет и брезгует, однако не сказала ни слова — она слишком устала сегодня и все произошедшее  только теперь начало доходить до неё в полной мере.
        Она бросила в море камешек.
        Вспомнила мужа одной из своих дочерей, который часто рассказывал о любмой бабушке, о предчувствиях её кончины и переживаниях в этой связи. В её простой женской логике все эти тонкости чувств никак не согласовывались с тем, что бабушку за последние семь лет жизни ни разу не вывели посидеть во дворе ни дети, ни внуки. Да, исправно кормили и присматривали, то есть делали то, что требовалось, дабы не иметь грехов на страшном суде, но ни разу не сделали чего-то сверх, что принесло бы радость старухе. Может правы были японцы, сталкивая своих старых родителей в обрыв, не обрекая их таким образом на ощущение ненужности, столь страшное в таком возрасте? Она не знала, но впервые испугалась стать старой. Не просто из-за морщин, а из-за одиночества, бесполезности и ощущения жизни потраченной зря.
        Она бросила в воду ещё один камешек, а потом не мигая смотрела в горизонт, где небо сходилось с морем, а рыбацкие лодки уже вовсю светились фонариками, сливаясь со звездами.