Воспоминания врача. О жизни, о войнах

Уважаемые читатели! Вашему вниманию предлагаются мемуары известного в свое время
борисоглебского врача-фтизиатра Алексея Тимофеевича Ткаченко.
Алексей Тимофеевич всего недели не дожил до девяноста одного года. Сорок семь лет своей жизни он прожил в городе Борисоглебске, за исключением почти пяти лет военного времени. В мемуарах Алексея Тимофеевича нет описания великих сражений и ярких подвигов. Следуя своему принципу, он писал только о том, что видел своими глазами, лишь изредка используя свидетельства из первых рук.

В семидесятых годах прошлого века Ткаченко предложил выдержки из своих воспоминаний
в местную газету «Строитель коммунизма», но получил от главного редактора Н. Чикова
решительный отказ на пяти листах, более похожий на жесткую отповедь. Что касается эпизодов,связанных с Великой Отечественной войной, то редактор обвинил автора в тенденциозности, подтасовке фактов и очернительстве. Я цитирую: «И ни через тридцать лет, ни через сто лет мы, современники этой войны, наши потомки не позволим путем тенденциозной подтасовки фактов очернить светлую память миллионов героев, отдавших жизни за свободу и независимость нашей Родины».

На мой взгляд, пафос этой цитаты, как и всей отповеди, вызван не объективной оценкой
материала, а являет собою типичный пример того, как советский идеологический аппарат
решительно отсекал любое отклонение от раз и навсегда утвердившегося идеологического
канона, вычищенного почти до полной стерильности. И как результат, в то время достаточно
было прочитать любой материал, касающийся Великой Отечественной войны, а все остальное
являлось лишь вариациями на заданную тему.

Не понравился редактору и тон, который Ткаченко допускает, описывая последнего русского
царя Николая II. Он, видите ли, усмотрел в этом тоне совершенно недопустимую, с его точки зрения, теплоту...

Теперь возникает вопрос: а не настало ли время рассматривать и Великую Отечественную
войну не взглядом зашоренного военного пропагандиста советского времени и не во всей ее
чистоте, по Чикову, а во всей ее полноте, психологической и фактологической сложности?
Чтобы довести любой мемуарный текст о войне до кондиций, диктуемых советской идеологией,
описываемое в нем приукрашивали и очищали от всякого негатива. Моему деду это было глубоко чуждо. Он писал свои мемуары без намека на пафос и самолюбование. Технологии
мифотворчества он противопоставил реализм.

Матвей Александров



ГЛАВА I
СЕЛЬСКАЯ ИДИЛЛИЯ
Я родился шестого августа тысяча восемьсот девяностого года в селе Курасовка Ивнянского уезда Курской губернии в семье сельского фельдшера. Наше село насчитывало тогда до пятисот дворов. Моя мать умерла, когда мне было десять лет, от кровотечения во время родов. Новорожденная девочка осталась жива. Таким образом, с учетом последней, у меня стало пять сестер.


Отец вскоре женился вторично на вдове — женщине из соседнего села,которая, живя с прежним мужем, ни разу не рожала… Но с новым мужем дело у нее пошло на лад, и она благополучно родила ему еще шестерых детей.Мачеха была женщиной работящей, хорошей хозяйкой, но настоящего материнского тепла мы уже не знали.


Мое детство протекало, можно сказать, на фоне сельской идиллии. Наш простой, но довольно обширный, по местным понятиям, дом, построенный моим отцом из цигловых блоков, находился в центре села. С торца он имел отдельный вход в помещение, где и располагался фельдшерский пункт. Там отец принимал своих пациентов. Один раз в месяц он ездил в уездный центр получать свое жалование в размере двадцати пяти рублей.


Фасад дома был обращен на центральную площадь села, а вернее сказать, на центральную поляну, где в летнюю пору разгуливали гуси и другая живность. И, конечно, это было любимое место для детских игр.
Более десятка природных ключей с чистой и вкусной водой било на территории села. Они давали начало ручьям, которые пополняли небольшую речку,русло которой служило границей между крестьянскими землями и помещичьей землей на другой ее стороне. В этой речке мы, мальчишки, с удовольствием купались все лето.


Существовала в селе и начальная школа. Преподавала в ней всего одна учительница. Ее жилая комната находилась там же. Занятия велись одновременно со всеми возрастами. Кого-то она опрашивала, кому-то давала задание,кому-то диктовала: всем успевала уделить внимание.


С началом теплого сезона родители начинали привлекать своих детей к сельскому труду. В результате довольно быстро посещаемость школы сходила на нет, и занятия как-то сами собой прекращались, хотя никто и не объявлял об окончании учебного года. Подобная ситуация имела место и осенью. Занятия начинались по мере того, как детишки сами или по наущению родителей заглядывали в школу и своими вопросами о том, когда же начнутся занятия, побуждали учительницу приступить к делу. Таким образом, летние каникулы у нас продолжались на пару месяцев дольше, чем в городе. Приходил в школу и священник. Он преподавал нам Закон Божий, а иногда и просто беседовал с нами.


Неподалеку от нашего дома стояла изба, где размещалось волостное управление.Помощником волостного писаря там служил наш сельский инвалид Сергей Борзенко. В детстве он болел туберкулезом позвоночника, в результате чего у него вырос горб. Во время учебы в школе у Сергея проявился хороший почерк,который он к тому же целенаправленно совершенствовал, старательно выписывая каждую букву. Благодаря этому обстоятельству, а также учитывая тот факт,что к физическому труду парень не годен, отец устроил его в управление сначала сторожем, а потом он вырос и до помощника писаря.


Сергей был на три года старше меня. Отношения у нас были приятельские.И вот однажды я зашел к нему в тот момент, когда он своим каллиграфическим почерком заполнял бланк паспорта по запросу кого-то из жителей села. Дело в том, что крестьяне, как правило, за ненадобностью, паспортов на руках не имели. Но если у кого-то возникала необходимость, пусть даже и временно, выехать из села в город, ему выписывался паспорт в волостном
управлении и в дальнейшем уже находился у владельца на руках постоянно.


Я спросил Сергея:
— А что будет, если ты, например, посадишь кляксу или сделаешь ошибку? Короче говоря, испортишь бланк паспорта: это ведь документ строгой отчетности.
На это он ответил, что тогда в книге регистрации выдачи паспортов он сделает запись о том, что выдал паспорт какому-нибудь древнему старику,и лучше неграмотному, чтобы было легче подделать подпись о получении в виде крестика. И таким образом он выйдет из положения. Ведь этот старик уже никогда и никуда не поедет и, следовательно, паспорта не запросит.
Я подумал, что эдак можно присвоить не один чистый бланк. Тогда я был
далек от мысли, что мне это открытие вскоре понадобится.


ГЛАВА II
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Между тем еще до революции <190> пятого года правительство стало осуществлять реформу здравоохранения. Цель реформы заключалась в том, чтобы обеспечить медицинским обслуживанием все сельское население. До последнего времени село было охвачено медицинским обслуживанием лишь частично, и, к тому же, квалификация сельских фельдшеров была крайне низкой. С этой целью в губернских центрах при губернских больницах были открыты четырехгодичные фельдшерские школы, а абитуриентов в них должны были направлять
волостные управления. Стипендией же учащихся должно было обеспечивать земство в размере двенадцати рублей пятидесяти копеек в месяц.


Выпускники, в свою очередь, обязаны были по окончании школ отработать в сельской местности. В число абитуриентов попал и я. В 1906 году я сдал вступительные экзамены и был зачислен в фельдшерскую школу города Курска.
Общежития школа не предоставляла, и все студенты жили на частных квартирах,
как правило, по несколько человек.


1906 год был годом особенно жестокой реакции после революции пятого года. Длинный перечень литературы, которая до того свободно продавалась и читалась, теперь был запрещен к распространению и хранению. Полиция неустанно выявляла активных участников революционных событий и нарушителей новых запретительных мер. Они предавались суду и получали немалые тюремные сроки или ссылались в отдаленные районы страны.


Такая обстановка на нас, молодых, действовала возбуждающе. Среди студентов усиливались протестные настроения. И чем туже завинчивались гайки,тем более крепли эти самые настроения. Например, на политические судебные процессы молодежь было велено не пускать. Но мы все-таки ухитрялись проникать в зал суда, где своими выкриками с мест и комментариями поддерживали подсудимых, а выходя на улицу после оглашения приговора, награждали нелицеприятными эпитетами судей и чувствовали себя при этом героями.


В нашей школе официально числился надзиратель, который следил за дисциплиной,а заодно и за настроениями студентов. И, несмотря на это, во время перерывов мы расхаживали по коридорам и пели революционные песни.


Весьма популярны среди учащейся молодежи были социал-демократические кружки, где местные, а иногда и заезжие социал-демократы читали нам лекции и запрещенную литературу. На конспиративных квартирах я посещал кружок эсдеков. Был еще кружок эсеров, и часть молодежи устремилась в него. Мы изучали труды социал-демократа Богданова. Все это было очень интересно, тем более что находилось под запретом.


Все кружковцы были вовлечены в агитационную работу в связи с предстоящими выборами во Вторую государственную думу. Мы закладывали за пояса пачки с прокламациями и распространяли их, кто как умел: клали в почтовые ящики, забрасывали в открытые форточки, раздавали прохожим. Один мой старший товарищ, по фамилии Черневский, из озорства засунул листовку городовому,дежурившему возле банка, за шиворот тулупа.
Большое распространение получило такое явление, как терроризм. Террористы убивали чиновников, грабили банки, почтовые отделения и частных лиц,  добывая таким образом средства для революционной деятельности. Правда, трудно было понять, где кончается революционная деятельность и начинается чистая уголовщина.


Мне довелось познакомиться с известным в то время террористом Барышниковым.
Он одно время нелегально жил на квартире у студентов с нашего курса. Полиция об этом узнала, и несколько человек пришли его арестовывать.Барышников открыл по ним стрельбу из револьвера и обратил их в бегство. В запале он даже выбежал за ними на улицу, продолжая стрелять им вслед. При этом, правда, никого не убил и не ранил. Потом он вернулся в комнату и,выбравшись через окно, ушел садами. Однако все мы , студенты, знали, что он
продолжает скрываться в Курске. Дело в том, что ему был необходим новый паспорт. Сам лично я с ним не виделся, но через его друзей легкомысленно вызвался помочь ему в этом деле. Я обратился к своему приятелю, односельчанину Сергею Борзенко, с просьбой выслать мне чистый бланк паспорта.


Дней через шесть я сидел на занятиях в классе, когда приоткрылась дверь и надзиратель поманил меня к выходу. Когда я вышел в коридор, он вручил мне почтовый конверт с адресом на мое имя и сказал, что директор велел вам его передать, так как письмо пришло на адрес школы. Каково же было мое удивление и беспокойство, когда я заметил, что конверт вскрыт. Узкая сторона его была аккуратно отрезана ножницами. Я еще более обеспокоился, когда, заглянув внутрь, обнаружил там чистый паспортный бланк. Я немедленно отправился к директору и попросил объяснить, как так получилось, что мое письмо оказалось вскрытым. Директор пояснил мне, что отобрал большие конверты /их оказалось несколько/, сложил вместе и отрезал ножницами все сразу. Среди этих конвертов случайно оказалось и мое письмо.

 Директор заверил меня в том, что он внутрь конверта не заглядывал и сразу же велел отнести его мне. По правде сказать, я ему тогда не очень-то поверил, но отчасти понимал,что могло послужить причиной ошибки. Дело в том, что Сергей отправил бланк в нетипичном для личных писем большом конверте, для того чтобы иметь возможность вложить его туда в развернутом виде, дабы письмо не оказалось подозрительно толстым и плотным. Впоследствии оказалось, что в конверт заглянул надзиратель по пути к классной комнате.


В расстроенных чувствах я пришел к себе на квартиру и поделился неприятной новостью с товарищем-однокурсником. Мы тогда на двоих снимали комнату в центре города. К тому же, меня сильно огорчало и то, что я ставлю под удар Сергея. Он в случае неблагоприятного развития событий, несомненно,пострадал бы вместе со мной.


Мой товарищ отнесся к ситуации с пониманием и сочувствием. Конечно,бланк паспорта вместе с конвертом можно было просто сжечь, но мне было крайне неловко оказаться пустомелей в глазах того, кому я обещал помочь. В конце концов, мы решили, что, если к нам ночью постучатся, мы порвем паспорт пополам, и каждый съест свою половину. Мы поставили на стол две кружки воды, положили паспорт и стали ждать. Излишне говорить, что мы не
спали всю ночь, но к нам никто не пришел.


Потом я узнал, что вечером этого дня директор по какой-то причине допоздна задержал надзирателя на работе, и он сообщил о бланке кому следует только
утром. 


В течение следующего дня мне удалось через друзей Барышникова передать ему бланк, а конверт я сжег еще накануне. У нас с моим товарищем гора свалилась с плеч, и ночью мы спали, как убитые. А проснулся я оттого, что почувствовал, как чья-то рука шарит у меня под подушкой, вероятно, в поисках оружия. Открыв глаза, я увидел, что в комнате горит лампа и она наполнена жандармами. Спросонья мне показалось, что их человек около десяти, но,протерев глаза, насчитал четырех. В дверях стояла перепуганная хозяйка. Старший
объявил нам, что у нас будет произведен обыск. Что собираются искать,не сказали, а мы от неожиданности ради пущего правдоподобия и не спросили,так как и без того хорошо это знали.


Жандармы тщательно обшарили все наши немногочисленные вещи и комнату.Разумеется, ничего предосудительного не нашли и, оставив с нами одного из своих людей, попросили хозяйку проводить их в сарай для осмотра оного. И тут я похолодел. Дело в том, что дней пять назад я принес в дом для хранения и последующего распространения целый тюк ранее разрешенной, но теперь запрещенной литературы издательства «Донская речь». Этот тюк два
дня лежал в коридоре, прикрытый рогожей, а позавчера хозяйка попросила убрать его с глаз долой и отнести в старый курятник, находящийся за сараем.


Мы сидели на постелях в одном белье и дрожали от холода и от страха.Когда вскоре жандармы вернулись с пустыми руками, я понял, что пронесло.Потом хозяйка рассказала мне, как они, войдя в старый захламленный сарай,осмотрелись, почесали затылки и, высказавшись в том смысле, что тут сам черт ногу сломит, пошли назад. Если бы жандармы нашли тюк с литературой, нам бы светило лет по десять тюрьмы или, в лучшем случае, длительная ссылка.
А пока они приступили к нам с допросом и уговорами. Отдайте, мол, ребята,бланк паспорта, мы же ведь точно знаем, что он у вас имеется. Но мы,ободренные безрезультатностью обыска, твердо стояли на своем, разыгрывая удивление и даже возмущение. В конце концов, они сдались, составили протокол обыска, и мы расписались в нем. Затем жандармы извинились за причиненное беспокойство перед хозяйкой и перед нами и, пожелав всем спокойной ночи, удалились.


Через некоторое время наш надзиратель еще раз отличился. По его информации на вокзале была задержана группа учащихся, которые ехали домой на каникулы и везли с собою агитационную литературу. Их судьба мне не известна,но на учебу они уже не вернулись. Фамилии двоих остались в моей памяти — это Калошин и Биндас.


Между тем жизнь шла своим чередом, учебный процесс продолжался. Досуг был весьма однообразен. В свободное время молодые люди собирались небольшими группами на квартирах и, запасшись бутылкой портвейна, играли в преферанс. Меня это не привлекало, и вообще по большому счету я ощущал себя среди сверстников чужаком.


На втором году обучения среди женского состава студентов появилась девушка-первокурсница, которая сразу привлекла мое внимание. Вскоре мы познакомились,и я убедился в том, что, кроме привлекательной внешности, она обладает редкой способностью очень здраво рассуждать о самых разных вещах и событиях... Мы определенно симпатизировали друг другу, но так получалось,что наши отношения развивались очень неспешно. Возможно, это происходило оттого, что ее тетя, у которой она жила, настоятельно советовала ей не торопиться с замужеством.


ГЛАВА 3
ИСПЫТАНИЕ СЕЛЬСКОЙ ИДИЛЛИЕЙ
После окончания фельдшерской школы в соответствии с договором я был направлен на работу в сельскую местность. При этом диплом об образовании на руки не выдавался. К этому времени я уже вкусил более комфортабельной городской жизни, и у меня, конечно, не было желания работать в тяжелых сельских условиях.


А условия действительно были нелегки. У фельдшерских пунктов на селе не было своего транспорта. Если поступал вызов и при этом от вызывающего не присылался транспорт в виде телеги, запряженной деревенской лошаденкой,я был обязан в одиночку, взяв с собою все необходимое, преодолевать иногда десятки километров, невзирая на погодные условия.
Однажды зимой мы, кстати, с крестьянином-возницей на обратном пути от больного попали в метель и, когда стало темнеть, заблудились. Лошадь то и дело останавливалась и, наконец, увязши по брюхо в снегу, встала окончательно.


Мы сначала решили залечь в сугроб, прижавшись к ее бокам, и таким образом не дать себе замерзнуть. Но у лошади был сильный озноб, и ее так трясло, что у нас самих зуб на зуб не попадал.Убедившись в негодности своего плана, мы оставили несчастное животное и побрели в пургу, надеясь, можно сказать, на авось. А метель усиливалась: не было видно ни зги. Но совсем низко мы время от времени видели свет большой зеленоватой звезды, на которую и решили ориентироваться. Однако вскоре я совсем выбился из сил, замерз и ощущал лишь непреодолимое желание заснуть. Мои войлочные боты, набитые снегом, казались мне уже совершенно неподъемными. И если бы мой возница на себе не вынес меня к человеческому
жилью, моей медицинской карьере вместе с самой жизнью пришел бы конец.
Он тащил меня, приговаривая:
— Тимофеич, если ты замерзнешь, то ведь с меня три шкуры спустят… Ты
уж держись… Ты уж меня не подведи...


В конце концов, мы оказались в домике железнодорожного обходчика, а зеленоватая звезда была не чем иным, как сигнальным огнем железнодорожного семафора.

 
Еще затемно мой возница, отыскав где-то двух помощников и сильную лошадь, отправился выручать свою из снежного плена, что им и удалось сделать,правда, не без потерь: его лошадь, оказывается, была жеребая, и ото всех этих перегрузок и переживаний она сбросила плод.


Мое неудовлетворение от работы усиливалось еще и оттого, что при таком неоперативном обслуживании больных эффект от этого обслуживания был весьма невысок. Помощь моя часто была запоздалой. Иногда требовалось срочно доставить больного в губернскую больницу, но при отсутствии приличных дорог и самого транспорта, особенно в распутицу, это не представлялось возможным.


Если к тому еще добавить отсутствие положенного мне по закону жилья,вместо которого мне предоставили койку в том же пункте, и дефицит общения,то неудивительно, что я уже готов был на любую канцелярскую работу в городе, только бы вырваться из села.


Когда летом 1912 года в губернии началась эпидемия сыпного тифа, я в составе специально созданной в связи с этим тревожным обстоятельством бригады выехал на борьбу с опасным заболеванием. Там я встретил Шурочку. Она, отработав положенный срок с другой бригадой, как раз уезжала в Курск. Получилось так, что наша бригада прибыла им на смену. Я узнал о том, что ее бригада понесла потери: двое фельдшеров сами заболели тифом и умерли. Остальные,испугавшись такого развития событий, перестали исполнять свои обязанности
и покинули тифозный барак. Шурочка же не последовала их примеру и одна работала за всех в течение нескольких дней. Потом кое-кто из сбежавших,устыдившись, вернулся.


Мне тоже не повезло. Я почти сразу заразился и из лекаря превратился в пациента барака, выделенного специально для заболевшего медперсоонала.После выздоровления меня отправили в Курск, где я получил причитающуюся медикам в таких случаях довольно значительную денежную компенсацию. Кроме того, мне удалось получить на руки свой диплом и устроиться на работу в инфекционное отделение губернской больницы. Мне, как перенесшему сыпной
тиф, это место было предложено. При больнице и существовала фельдшерская школа, где я проходил обучение. Я хорошо знал больничные порядки и вообще чувствовал себя там своим человеком. При отделении мне полагалась комната для проживания, питание и оклад, тридцать пять рублей в месяц. О такой работе я как раз и мечтал, хотя она и была совсем нелегкой.


Я нес постоянное дежурство по отделению. Меня могли вызвать к больному в любое время дня и ночи. Контингент больных был самый разнообразный вплоть до черной натуральной оспы. В отдельной палате лежали больные, зараженные бешенством в результате нападения бешеного волка. В другой — прокаженные,следовавшие на север в лепрозорий.


Отделением заведовал врач, по фамилии Сургучев, который был моим преподавателем в школе. Он относился ко мне доброжелательно, что я очень ценил.


За два года работы в отделении я расширил свои познания в области практической
медицины, приобрел новых знакомых из числа медиков, и, когда представилась возможность, я перешел на работу в собственно губернскую больницу,где условия работы были легче. Однако все мои мысли были направлены на то, чтобы продолжить образование в университете города Юрьева. Деньги,полученные мною в качестве компенсации, позволяли мне попробовать это сделать.


Но прежде чем перейти к повествованию о поездке в Юрьев, я хотел бы вернуться назад к периоду своей работы на селе, для того чтобы описать явление крайне интересное с точки зрения психиатрии. Речь пойдет о наблюдаемом мною массовом психическом расстройстве, природа которого, думаю, не ясна, в том числе и медикам, специализирующимся в области психиатрии. Это так называемое кликушество, к борьбе с которым я был привлечен тем же летом 1912 года.


Суть этого психического расстройства, а ему подвержены только женщины,
заключается в следующем.Допустим, что на окраине села случайно встречаются две хорошо знающие друг друга односельчанки и затевают разговор о своих бедах и горестях. При
этом, конечно, каждая торопится высказать свое, наболевшее. Поначалу собеседницы
терпеливо выслушивают чужие сетования, ожидая своей очереди излить душу. Потом все чаще и чаще начинают сетовать, перебивая друг друга.Речь их становится все более невнятной и бессвязной и, наконец, превращается в поток бессмысленных выкриков, издали напоминающих куриное кудахтанье. Глаза женщин стекленеют, взгляд становится отрешенным. Тогда, взявшись за руки, они медленно бредут, куда глаза глядят, и почти всякая встреченная ими
женщина легко впадает в такое же состояние. Однако большими группами они не собираются, а ходят, как правило, по двое или в одиночестве.


Если члены семьи кликуши заметили ее в этом состоянии, они ведут ее домой, и она послушно идет с ними, что потом зачастую приводит к заражению этим психическим расстройством и других особ женского пола данного семейства,но не обязательно всех. Находясь дома, кликуша продолжает вскрикивать,сидя на скамье. Время от времени она вяло порывается куда-то идти, но если ее останавливают, то послушно садится на место. Ночью ее выкрики звучат тише и реже, глаза кликуши прикрыты, она как бы дремлет, днем же активность ее возрастает. Пребывая в таком состоянии, женщины ничего не едят, и, как мне
говорили, не пьют, и, конечно, никакой работы делать не могут.


Кроме медицинского аспекта, опасность этого явления заключается в том,что, возникнув где-то, оно быстро охватывает значительные территории, иногда целые губернии. И если это происходит во время посевной или уборочной,то эпидемия ставит под угрозу судьбу урожая в данной местности.
 

Эпидемии кликушества заканчиваются так же быстро и внезапно, как и начинаются. Но поскольку власти не считают возможным пускать дело на самотек, то медикам дается указание как-то бороться с этим явлением, а как —никому не известно...


На кликуш, как, например, на лунатиков, не действуют «водные процедуры». Они безбоязненно входят в неглубокую воду, и ведро воды, вылитое им на голову не имеет никакого воздействия.


Я получил указание от начальства заняться этой проблемой вместе с подсказкой:в случае чего обращаться за помощью к местному священнику. Было давно известно, что некоторые батюшки с помощью соответствующих молитв выводят женщин из такого состояния, но получается это не у всех и не всегда.


Итак, я прибыл в село, где были зафиксированы, правда, пока немногочисленные,случаи кликушества. У сельского батюшки успехи в борьбе с нечистой силой были весьма скромны. Местные мужики держали круговую оборону.Они старались постоянно наблюдать за подходами к селу и если замечали бредущую характерной походкой женскую фигуру, то выходили ей навстречу,разворачивали кликушу в противоположную сторону и легким толчком побуждали
двигаться прочь от села.


Но был в селе мужик, у которого излечение кликуш, как говорили, получается лучше, чем у батюшки. Я стал держаться рядом с ним, дабы ознакомиться с методикой его «лечения».
На следующее же утро на подходе к селу ребятней была замечена кликуша,и мы поспешили ей навстречу. Мой наставник выглядел так, как я представлял себе Емельяна Пугачева. Сейчас он не был пьян, но от него заметно потягивало спиртным, возможно, от выпитого накануне вечером.


Он решительно, не сбавляя шага, шел навстречу кликуше, а подойдя вплотную,растопырив пальцы, сделал движение руками, как будто собирался схватить ее за лицо. При этом он дико заорал, выпучив глаза... Кликуша упала навзничь в дорожную пыль, но быстро перевернулась и сначала на четвереньках,а потом, поднявшись на ноги и подобрав подол, побежала в поле, путаясь в высокой траве.


— Гляди-гляди, Тимофеич! Побежала! — тыча пальцем в удаляющуюся фигуру, с довольным смехом констатировал мужик. — Побежала — значит, с нее сошло: кликуши никогда не бегают, а раз побежала, значит, с нее сошло...
Мне оставалось только смотреть и набираться опыта.


К счастью, на этот раз эпидемия кликушества быстро сошла на нет, и я вернулся к исполнению своих повседневных обязанностей.
Юрьев встретил меня ярко-зелеными купами деревьев на фоне красных черепичных крыш. Повсюду звучала эстонская речь, и я вдруг почувствовал себя оторванным от Родины. Но теплый прием, который оказали мне товарищи, приехавшие ранее меня, быстро нивелировал это ощущение. В городе было предостаточно немцев. Я часто наблюдал немецких бюргеров, разъезжающих на конных колясках от пивной к пивной со своими кружками, где они накачивались любимым напитком. Вероятно, от чрезмерного его потребления цвет их
физиономий не сильно отличался от цвета черепичных крыш.


В студенческой столовой обед из двух мясных блюд стоил совсем недорого.В ней использовался принцип самообслуживания. Все делали студенты и студентки,за исключением работы поваров. Нарезанный хлеб постоянно подкладывался на столы по мере надобности. Если у кого-то не было денег на обед, он мог, дождавшись окончания времени обеда, получить большую порцию гарнира второго блюда за пять копеек. Хлеб на столе был бесплатно. А если у кого-то не было и пяти копеек, тот мог бесплатно есть хлеб, сколько влезет, запивая его водой из графинов, стоящих на столе.
 

И вот в этой самой столовой я совершенно для себя неожиданно встретил Шурочку, которая тоже приехала поступать в университет с тремя подругами.Поскольку мы с нею не переписывались, то сведений друг о друге за два последних года не имели. Она провела это время в родительском доме в городе Обоянь. За время моего пребывания в Юрьеве наши отношения не сильно продвинулись.


Для поступления я использовал свой очередной отпуск, и, когда он подходил к концу, я, сдав несколько экзаменов, тронулся в обратный путь. Это был июль тысяча девятьсот четырнадцатого года. По прибытии в Курск я узнал о том, что началась война.


Не дожидаясь, когда меня призовут, я определился вольнонаемным добровольцем в госпиталь Красного Креста, который готовился к отправке на фронт.


Госпиталь формировался в Курске от союза земств и городов. Меня в числе прочего привлекало и довольно высокое денежное содержание — сто пятьдесят рублей в месяц. Эта сумма была равна годовой плате за обучение в университете.Я рассчитывал сделать некие накопления и использовать их для продолжения учебы.


С начала моего пребывания на фронте мы с Шурочкой редко, но все же обменивались письмами. Она, поработав в Старом Осколе и потом на Теткинском сахзаводе, узнала от знакомых, что в Курске можно устроиться на работу в военном госпитале. Вопрос о жилье перед нею не стоял. Она могла сколько угодно жить у своей тети — вдовы священника, умершего от тифа.


Итак, война в союзе с Англией и Францией обещала нам скорую победу, а лично мне накопление средств для продолжения учебы. В кратчайший срок госпиталь был сформирован, и мы с воинским эшелоном отправились в сторону польской границы.


ГЛАВА 4
ВОЙНА
Первым местом дислокации нашего госпиталя был город Люблин. Госпиталь разместился в одной из школ города.


Вскоре на южном участке фронта началось наступление под командованием генерала Брусилова. Наши войска перешли реку Сан по понтонному мосту и стали теснить австрийскую армию, занимавшую Галицию. Австро-венгры отступали, почти не сопротивляясь. Солдаты охотно сдавались в плен, при случае переодевались в гражданскую одежду и скрывались в лесах. Они не хотели воевать. Пленные говорили, что это немцы подбили их старого императора Франца Иосифа к войне, а нам война не нужна.


Меня поразила природа тех мест. Сосновые мачтовые леса, просвечиваемые мягким солнцем. Бархатные луга и прозрачные водоемы. Горы надежно защищают этот край от холодных ветров.


Наш госпиталь, находясь в Галиции, располагался в охотничьем замке графа Тарновского. Каменный замок, окруженный мачтовым лесом, был весьма живописен. Он имел множество комнат и зал человек на сто пятьдесят. Наверху для музыкантов были сооружены хоры. Все стены зала увешаны охотничьим оружием и трофеями многочисленных охот. Но большую часть года, как объяснил нам старый слуга графа Мишель, замок оставался пустым. Люди,обслуживающие замок, жили поблизости в отдельных домах.
Под давлением немецкой гвардии, переброшенной императором Вильгельмом II из центра Германии для ликвидации брусиловского прорыва, наши войска стали отходить на свою территорию. В связи с этим обстоятельством эвакуировался и наш госпиталь.


Первым делом необходимо было увезти в тыл раненых. Эта миссия была возложена на меня и еще на одного медика-добровольца, по фамилии Бокановский.На нескольких подводах, управляемых поляками-возницами, мы должны были перебазировать раненых в тыловой госпиталь, находящийся за рекой Сан.


Продвигались мы медленно. Лошади были истощены. Эта операция заняла четыре дня. Поздним вечером четвертого дня мы вернулись в замок. И каково же было наше удивление, когда мы обнаружили, что госпиталя в замке нет, а главный вход заперт изнутри. Мы проникли в замок через окно террасы нижнего этажа, нашли слугу графа — Мишеля, который, как мог, объяснил нам, что госпиталь выехал обратно за Сан и что эта территория снова контролируется австрияками. Нам ничего не оставалось делать, как лечь спать, тем более что мы очень устали. Рано утром нас разбудили поляки-возницы, которые были весьма обеспокоены сложившейся ситуацией, и им не терпелось скорее отправиться в сторону реки Сан, где находились их дома и семьи.


Более не медля, мы быстро собрались и взяли направление к понтонной переправе. Поляки настоятельно попросили нас снять белые нарукавные повязки с красным крестом, которые могли послужить поводом для нашего задержания в случае столкновения с противником. Мы их послушались, и, поскольку на нас была гражданская одежда, больше ничего не выдавало нашей
принадлежности к русской армии. По главной дороге возницы продвигаться не решились, а свернули в сторону и стали пробираться лесными проселками,тревожно прислушиваясь и озираясь по сторонам. Нам ничего не оставалось,как полностью им довериться.


Когда мы подъехали к переправе, то увидели скопление воинских частей у моста и некоторую неразбериху, царящую там. После приблизительно часового стояния в очереди и благодаря ловкости наших возниц, мы очутились на своей территории. Возницы, тем более знавшие и тутошние лесные дороги, предложили нам удалиться от общей массы отступающих войск и опять ехать лесом.


К вечеру мы снова вышли на главную дорогу, по счастливой случайности как раз в то время, когда по ней в этом месте двигался наш госпиталь. Радости не было предела. Нас стали обнимать и поздравлять с благополучным возвращением.Все считали нас плененными австрияками и уже зачислили нас в первые жертвы нашего госпиталя в этой военной кампании.


Далее мы передвигались по Польше и Белоруссии. Имели стоянки в Кельце и Радоме. В городе Радом нам предоставили здание суда в центре города.Польские девушки приходили к нам в поисках работы по уходу за ранеными.


Некоторое их количество было принято, и они служили санитарками вплоть до окончания пребывания госпиталя в Радоме. Наши офицеры пробовали заводить с ними знакомство, но они решительно отказывались поддерживать какие-либо отношения, мотивируя это тем, что родители категорически запретили им принимать ухаживания русских офицеров.


В Белоруссии наш госпиталь стоял на опушке леса и размещался в больших палатках. Как-то утром налетел немецкий самолет, сбросил несколько бомб.Одна из них попала прямо в палатку. Трое раненых было убито, другие повторно ранены. Из персонала был убит заведующий аптекой и ранен хирург Сидоров Иван Васильевич из Курска. Он получил слепое осколочное ранениев висок. У него был перебит зрительный нерв, и он ослеп на один глаз.


В период боев около ивангородских укреплений наш госпиталь был развернут при железнодорожной станции Слуцк и занимал ряд близлежащих одноэтажных строений. Однажды на станцию прибыло три голубых поезда, следующих почти без интервала один за другим. Все вагоны были классные, и составы в целом похожи один на другой. В среднем следовал император Николай II. На перроне его встречало начальство. Затем он посетил госпиталь и
обошел всех раненых. Он задавал им короткие вопросы: «Откуда родом? При каких обстоятельствах был ранен?» С двумя тяжелоранеными офицерами разговаривал дольше. За ним следовала солидная женщина в платье сестры милосердия.Она прикалывала на грудь каждому раненому георгиевскую медаль.


Когда Николай проходил мимо меня, мне удалось его хорошо рассмотреть. Своим видом он не внушал ни страха, ни трепета. Не было в нем никакого напускного величия, и вел он себя как обыкновенный человек.


Один раненный в руку небольшого роста рыжеватый солдат, ответив на вопрос императора, вступил с ним в разговор. Он сказал: «Я с Вами, Ваше Величество, встречаюсь второй раз». Государь спросил: «А первый где?» Солдат ответил: «А помните, в Симферополе в тысяча девятьсот четвертом году при отправлении нашего полка в Маньчжурию Вы изволили выдать всем солдатам по рублю деньгами и по чарке водки каждому?» Государь улыбнулся и сказал:
«Помню-помню».


К раненым пленным, находящимся в отдельном домике, Николай заходить не стал.


По истечении второго года службы в госпитале мне был предоставлен отпуск
в двойном размере, которым я не преминул воспользоваться для поездки
домой.


Однако дома все были обеспокоены моим приездом. Родители говорили мне, что ты вот пробыл два года в госпитале и остался жив, а если тебя здесь призовут в армию на общих основаниях, то неизвестно, куда попадешь и останешься ли жив.


Уже довольно много молодых людей погибло на войне, и жителей сел и городов по этой причине охватывала все большая тревога и беспокойство.Нельзя было не заметить, как за два года в худшую сторону изменилась жизнь людей. Особенно это бросалось в глаза на селе. Убыль мужского населения резко снизила производительность крестьянского труда. Всюду царили бедность и запустение. Началась реквизиция лошадей для нужд армии. Постепенно отменялись льготы некоторым категориям призывников. На грани отмены
была и моя льгота. Я имел ее как единственный сын в семье. Но, находясь на службе в госпитале как доброволец, я был гарантирован от призыва на действительную
военную службу. Исходя из всего этого, я решил дома не задерживаться,а поскорее отбыть туда, откуда прибыл.


Но, конечно, я не мог не повидаться с Шурочкой. Мы встречались с нею, к вящему неудовольствию ее тети. Я задумал преподнести ей букет алых роз.Однако это намерение было не так-то просто осуществить, В Курске тогда цветочных магазинов не было, да и общее настроение людей не располагало к процветанию данного вида торговли. С большим трудом, обходя перспективные в этом плане, по моему разумению, домовладения, мне удалось-таки купить всего один единственный цветок алой розы. Я преподнес его Шурочке, и
в преддверии расставания мы обменялись фотокарточками.


Когда я вернулся в расположение своего госпиталя, то обнаружил, что мое место занято другим добровольцем, которого я раньше и не знал. А тот, который заменил меня в связи с моим отъездом, был почти сразу убит при артобстреле. Получилось так, что для меня места не было. Я снова вернулся в Курск, где, как я узнал, мною уже интересовалась
призывная комиссия.


В тысяча девятьсот шестнадцатом году курское земство выделило средства на организацию коннопередового транспорта Красного Кpecтa номер тринадцать. Я попросил комиссию направить меня в этот транспорт. Мое желание было учтено, и я уже в качестве лица, призванного на действительную военную службу, был приписан к этому военно-медицинскому подразделению. Как университетскому студенту плюс фельдшеру, имеющему уже значительный стаж работы, в том числе и в военном госпитале, мне был присвоен офицерский чин
прапорщика медицинской службы.

 
В штат транспорта, включая меня, входило два прапорщика медслужбы и три медицинских сестры. Было выделено пятьдесят дышловых упряжек и четыре колесные длинные арбы для перевозки раненых. Все эти упряжки и арбы были укомплектованы возницами.


Наш транспорт был сформирован и отправлен на фронт весьма oпeративно.Шурочка меня не провожала. Она в это время была у своих родителей в городе Обоянь. Но теперь, где бы я ни находился, в моей землянке или в палатке висела фотокарточка молодой особы, обладающей редкой способностью очень здраво рассуждать о самых разных вещах и событиях. И если кто-нибудь спрашивал меня, кто это, я отвечал: «Это моя невеста».


На фронте среди многих других событий на меня особенно сильное впечатление
произвела немецкая газовая атака на озере Нарочь. Необычное всегда страшнее, чем привычная опасность. Было что-то жуткое в тихой беспощадности невидимого врага.


Транспорт наш стоял в лесу километрах в пяти от передовой. Девятого сентября тысяча девятьсот шестнадцатого года в пять часов утра по телефону из штаба дивизии передали, что немцы при попутном ветре пустили газовую волну. Было приказано принять все меры к защите личного состава и конной тяги. Люди были собраны в землянки. Окна и двери завесили мокрыми одеялами. Снаружи оставалось по одному дневальному с противогазом. На морды лошадей надевались мокрые торбы со смоченной сенной трухой. По телефону нас продолжали предупреждать, что немцы пускают газ — фосген волнами одна за другой.


Передовую линию газ накрыл скоро. Там началась паника. Люди выскакивали из окопов и бросались бежать, не разбирая дороги. Но чем интенсивнее дышал человек, тем скорее наступало отравление. Начинался сильный мучительный кашель с выделением из легких кровавой пенистой слизи. Дыхание становилось затруднительным. Люди падали на землю. Кожа синела, и человек в муках умирал. Те, кто не поддался панике и умело пользовался противогазом, остались невредимы. Помогало и то, что человек дышал через смоченную водой
шинель. Если под рукой не было воды, некоторые использовали свою мочу. На газ реагировали и растения: листья на деревьях пожухли, а сосновая хвоя пожелтела.


Через какое-то время, хоть и в ослабленном состоянии, газ дошел до расположения
нашего транспорта. Из наших людей пострадал один дневальный. Оказалось, что он время от времени снимал свой противогаз для того, чтобы, как он пояснил, проверить его работоспособность. В результате недели две он страдал от кашля и других катаральных явлений, но потом все прошло. Нам разрешили покинуть наши укрытия только через пять часов. На полковых двуколках к нам стали подвозить пострадавших от газовой атаки. Люди очень мучились. Мы, чем могли, облегчали их страдания и уже на своем транспорте
отправляли в госпиталь на станцию Столбцы. Как потом стало известно, почти все пострадавшие от газа поумирали, кто в госпитале, а кто еще и по дороге к нему.


Захоронение тех, кто погиб в непосредственной близости от передовой,
производилось на месте. Их хоронили в общих могилах.


Точное число погибших в результате немецкой газовой атаки мне неизвестно,
но думаю, что оно исчислялось сотнями.


Как известно, война и для нас, и для немцев закончилась революцией. На фронте в воинских частях началось брожение. Имели место многочисленные случаи братания. Дисциплина в войсках была упразднена. С офицеров срывали погоны, дезертирство приобрело массовый характер.


Начальник коннопередового отряда, в котором я служил, пошел на повышение и уехал в Петроград. Сестры милосердия разъехались в отпуска и больше уже не возвратились. Печать части и обязанности начальника перешли ко мне. Кое-как я просуществовал со своим хозяйством полтора месяца. Но с каждым днем становилось все труднее.


Главная беда заключалась в том, что интендантство не отпускало продуктов питания для людей и фуража для конского состава, а лошадей было сто голов. Я поддерживал связь со своим бывшим начальником, и, когда развал фронта стал очевиден, я получил из главного управления Красного Креста распоряжение — передать конский состав с транспортом в армейское управление Красного Креста, находящееся в Полоцке, а все документы транспорта привезти для сдачи в Петроград в главное управление Красного Креста.


Так я и сделал, хотя в Полоцке отказывались принимать лошадей, так как их и там тоже совершенно нечем было кормить. Документы части я сдал в Петрограде бывшему начальнику. Он и приютил меня на своей казенной квартире.


В столице я пробыл пять дней. Там я впервые наблюдал отряды красногвардейцев.Они поражали меня своим видом: одеты были кто в чем и вооружены чем попало. Командирами в основном были матросы, обмотанные пулеметными лентами. Это были дни, когда разгонялась Государственная дума, избравшая своим председателем эсера Чернова.


Обстановка в городе была тревожной. Иногда где-то вспыхивала стрельба,потом затихала, чтобы через какое-то время вспыхнуть снова. Люди ходили,прижимаясь к стенам домов.
На вокзале, куда я устремился вместе с двумя попутчиками — бывшими сослуживцами, намереваясь отбыть в Курск, порядок /если это можно назватьпорядком/ поддерживали революционные матросы. Всюду слышался густой мат. В воздухе витал крепкий запах махорки и спиртного: революция отменила сухой закон. Новый порядок, видимо, понимался так: все, что раньше было нельзя, теперь — стало можно.


В пассажирских вагонах почти все стекла были выбиты. Ни билетов, ни проводников тогда не существовало. В вагоны людей набивалось столько, сколько влезет, и выйти обратно было уже невозможно. Туалеты тоже были забиты людьми. Поэтому по дороге все испражнялись, не сходя с мест, на газеты, а затем выбрасывали фекалии в окна. Воздушные потоки заносили нечистоты в другие окна, а иные прилипали вместе с газетами к наружным стенам вагонов
и примерзали к ним. Поэтому вид поезда и снаружи соответствовал внутреннему состоянию. Каждый пассажир в этой ситуации думал только о том, чтобы поезд хоть как-то двигался вперед, а не стоял на месте.


Пребывая в таких условиях, я, наконец, доехал до Курска. Мои попутчики помогли мне выбраться из вагона через окно, а сами проследовали дальше до Харькова.
В Курске я остановился у старых знакомых и от них узнал, что банкам дано
указание сверху денег гражданам не выдавать. Это был для меня тяжелый удар.
Мне как-то и в голову не приходило, что мои сбережения могут быть изъяты у
меня самим государством.


От мрачных мыслей меня отвлекло известие о том, что Шурочка находится в Курске и работает в госпитале. Конечно, я сразу отправился к ней. Я сразу заметил, что она тоже рада меня видеть.
Среди прочего она поведала мне о том, что, кроме меня, у нее было два ухажера. За одного из них она была не против выйти замуж. Но оба они в течение полугода погибли на фронте. Я не стал более медлить и решительно сделал ей предложение. Ее тетя, вдова священника, как известно, была настроена против меня, и под ее влиянием Шурочка какое-то время колебалась, но потом дала согласие. Ей было в то время двадцать пять, а мне двадцать семь
лет. Тетя же говорила ей:
— Что ты делаешь? Ведь он же гол как сокол, да еще и бесперспективен.
В результате она отказалась принимать какое-либо участие в обряде венчания и вообще держалась в стороне. Я же никогда не пожалел о своем выборе.Шурочка всегда была мне верной женой и настоящим другом.


После венчания мы поехали к ее родным в город Обоянь. У нее было пять сестер. Две старшие уже вышли замуж, и как раз так получилось, что была Шурочкина очередь. При бракосочетании она переменила свою девичью фамилию Коробова на Ткаченко.


Семья приняла меня хорошо. Мы пробыли у родных несколько дней и возвратились в Курск, чтобы собираться в дорогу на станцию Брянск, где нам обещали работу и жилье при изоляционно-пропускном пункте. Недолго проработав там, мы перебрались в Воронеж, где, кроме работы, имели возможность продолжить учебу в университете, который в тысяча девятьсот восемнадцатом году был переведен в Воронеж из города Юрьева.


В Воронеже мы с Шурой продолжили обучение на медицинском факультете и работали в изоляционно-пропускном пункте на станции Воронеж — два, где нам и предоставили комнату для жилья.


ГЛАВА 5
ВОЙНА (ТЕПЕРЬ ГРАЖДАНСКАЯ)
В ходе гражданской войны город Воронеж неоднократно переходил из рук белых в руки красных и наоборот. С продовольственным снабжением, впрочем,как и с любым другим, было очень плохо. Пайки, выдаваемые в учреждениях,состояли из часто несвежей конины и хлебных суррогатов. А прочеенаселение не получало вообще ничего. И вот люди собирали в мешки какоеникакое барахлишко и устремлялись на станции Латная или Курбатово. Оттуда
они шли по селам и меняли вещи на продовольствие, которое складывали в те же мешки. Многие возвращались назад поездом. А на вокзале их встречал вооруженный отряд чекистов под командованием начальника воронежского ВЧК Скрибниса и без лишних церемоний отбирал все съестное под предлогом борьбы со спекуляцией.


Через какое-то время /а было это летом тысяча девятьсот восемнадцатого года/ Воронеж был занят казаками генерала Шкуро. Я видел, как по Задонскому шоссе, горделивый и самонадеянный, он торжественно въезжал в город в окружении казачьей свиты на гарцующем сером коне.


На следующий день я пошел по своим делам в центр города и не узналего... Всюду ощущался запах гари от недавно потушенных пожаров. По улицам летали пух и перья от выпотрошенных подушек и перин из квартир евреев. Я думаю, что в эти дни невозможно было встретить на улицах ни одного еврея: все они попрятались, не без основания опасаясь за свою жизнь.
На площади около сгоревшего здания ЧК на шестах и оглоблях висело пять тел. Из разговоров немногочисленных зевак следовало, что одним из повешенных является латыш Скрибнис. Вместо того чтобы покинуть город, он где-то прятался, но, поскольку у него среди жителей было слишком много недоброжелателей,его нашли быстро. Тела висели пять дней. Их убрали, когда от них понесло трупным запахом.


Затем красные оттеснили казаков, и они ушли на юг. Сразу после этого на станцию «Воронеж-2» стали прибывать эшелоны боеприпасов и цистерны с горючим. Все запасные пути были ими забиты.
 

В один из летних дней загорелся вагон с продовольствием, стоящий неподалеку от цистерн с горючим. Паровозные гудки дали сигнал тревоги. Из депо выбежали все рабочие ликвидировать чрезвычайную ситуацию. Они были намерены откатить горящий вагон подальше от цистерн. Но через какое-то время раздался взрыв, все заполыхало, и взрывы стали следовать один за другим.


Они были такой силы, что даже в центре города стекла вылетали из окон некоторых домов. Рельсы отрывало от шпал, скручивало в спираль и перебрасывало через депо. Пламя охватило все вагоны. Рвались артиллерийские снаряды,гранаты. Во все стороны летели сигнальные ракеты. Творилось что-то невообразимое,пока все не выгорело.


Когда пожар закончился, было собрано около пятидесяти обгоревших трупов.Опознать их не представлялось возможным. Для родственников погибших это было совершенно неожиданно свалившееся на них горе. Мало того что шла гражданская война, голод, эпидемия сыпного тифа, так тут еще столь масштабный несчастный случай.


Окна кирпичного здания, в котором размещался изоляционно-пропускной пункт и наша жилая комната, выходили в поле в сторону Задонского шоссе.
Мне часто приходилось наблюдать, как среди бела дня из города по ныне Плехановской улице под конвоем шел человек. Дойдя до мясокомбината, два конвоира со своим подконвойным сворачивали налево в поле, и метрах в шестидесяти от нашего здания конвоир приказывал подконвойному рыть себе могилу.
Собственно, это была и не могила, а яма глубиною в один метр. Затем подконвойный становился на колени лицом к яме, и конвоир стрелял ему в затылок. Тело падало в яму, конвоиры быстро забрасывали ее землей, разравнивали, после чего возвращались в город. Это были или красные, или белые в зависимости от того, в чьих руках был город. Как я уже отмечал, все это происходило среди бела дня на глазах у людей, но как-то никого не трогало.
Люди рассуждали так: «Повели к расстрелу, значит, — говорили, — заслужил».


Моя супруга не раз говорила мне, чтобы я не смотрел на это действо, и сама не смотрела никогда. Через десятки лет я убедился, что и тут она была права.
Дело в том, что, когда годы мои перевалили за шестьдесят, мне эти ужасные своей обыденностью сцены человекоубийства стали сниться все чаще, отравляя  мое сознание и наполняя душу чувством вины, хотя в той ситуации я, разумеется,ничего не был в состоянии изменить. В качестве военного врача я прошел всю войну сорок первого — сорок пятого года, видел массу смертей и человеческих,а вернее, нечеловеческих страданий, но именно воронежские расстрелы на старости лет стали моими ночным кошмаром.


Надо сказать, что в годы гражданской войны жизнь человеческая почти ничего не стоила. Погибнуть можно было практически ни за что, попав, например,просто под горячую руку в данный момент власть предержащих. Степень озверения воюющих сторон дошла до того, что и те и другие повадились брать заложников. Называлось это обострением классовой борьбы. Зачастую случайных людей хватали на улицах или изымали из жилищ и держали в
качестве заложников до возникновения реальной угрозы захвата города противником.
Если людей хватали на улицах, то, не мудрствуя, ориентировались по одежке. Перед сдачей города заложников расстреливали, а трупы оставляли на виду незахороненными.


Я думаю, что это делалось для устрашения тех, кто придет занимать то же помещение для тех же целей. Мол, смотрите на трупы во дворе. И с вами, в конце концов, будет то же самое. Это был как бы «последний привет» от отступающего противника — способ оказания психологического воздействия на врага. Другого объяснения этой дикости у меня не было и нет.


И вот однажды моя супруга Ткаченко Александра Семеновна к известному времени не вернулась домой с занятий. Я, конечно, сразу забеспокоился, предчувствуя неладное. На всякий случай, прождав ее часа полтора, я отправился на поиски.


День уже клонился к вечеру. Сначала я хотел пройтись по нашим общим знакомым, но потом отбросил этот вариант как крайне маловероятный, решил сразу идти в ЧК, вспомнив по дороге о том, что какое-то время назад я лечил одного чекиста, ни имени, ни фамилии которого я, к сожалению, не помнил.
Однако мне повезло: я столкнулся с ним нос к носу прямо на пороге этого грозного учреждения.


Благожелательно выслушав меня, он подтвердил, что сегодня в два часа дня имела место облава в центре города, и по моему описанию среди нескольких барышень была и моя жена. Правда, списков задержанных он не видел и в допросах участия не принимал, но, судя по всему, это была именно она. К своему великому ужасу, я узнал от него о том, что начальство склоняется к тому, чтобы оставить задержанных в качестве заложников. Чекист посоветовал мне сейчас ни к кому не обращаться, так как неизвестно еще, как оно обернется,а прийти часикам к четырем утра, зайти со двора, спросить его: он как раз
этой ночью будет дежурить, и мы этот вопрос, скорее всего, решим. А уж потом он уладит все формальности.


Я не пошел домой, а попросил пристанища у знакомых. К назначенному часу я был у черного хода здания чека. Вместе со своим благодетелем мы сошли в подвал, он отпер дверь и вполголоса велел Ткаченко следовать на выход. В камере послышались приглушенные, но отнюдь не сонные голоса: видимо, всем было не до сна... Стоя у него за спиной, я увидел Шуру, которая нетвердой походкой с расширенными глазами подошла к двери и остановилась в
нерешительности. Чекист буквально выдернул ее в коридор, ухватив за плечо,и поспешно запер дверь, после чего велел нам быстренько уходить. Я было стал благодарить его, но он замахал руками, всем своим видом показывая, что, мол, сейчас не до того, потом сочтемся.
Позже Шура поведала мне, как было дело.


Но прежде надо сказать о том, что в это самое время новой властью было организовано по всей стране массовое вскрытие рак с мощами разных святых.Их прилюдно вскрывали, сопровождая этот акт лекциями о том, что это вовсе не святыни, а чистой воды обман — затуманивание мозгов малограмотным прихожанам реакционным духовенством, состоящим на службе у бывшей царской власти. При этом, если раки были сделаны с применением драгметаллов и драгоценных камней, они изымались в пользу государства, а мощи часто просто выбрасывались.


Именно для этой цели из монастыря в главный храм Воронежа — Благовещенский собор — были привезены мощи святого Тихона Задонского. Многим воронежцам уже было известно, что их ожидает участь быть оскверненными.
Возмущенные предстоящим святотатством, как раз в этот день верующие стали собираться у собора, чтобы выразить свое несогласие с этой акцией. К полудню там собралась изрядная толпа, чем власть предержащие, опасаясь контрреволюционных выступлений, были весьма встревожены. Они решили разогнать толпу, что и было сделано. А для острастки кое-кого не преминули задержать как провокаторов.


При этом возникла такая коллизия... Толпа состояла из люда простого, и чекистам было не с руки хватать как бы своих — трудящихся. Видимо, по этой причине они стали изыскивать и хватать «провокаторов» на соседних улицах,по одежке выбирая представителей «эксплуататорских классов». Таким образом Шура оказалась в подвале чека.


«Провокаторов» набралось более десятка. Почти сразу начались допросы.Шуру завели в кабинет следователя предпоследней. За столом она увидела совсем молодого человека на вид не более чем семнадцати лет. Перед ним, направленный стволом на допрашиваемого, лежал наган. Старательно записав ее имя и фамилию, он справился о роде занятий и о месте жительства. У моей Шурочки, несмотря на шок, хватило благоразумия назвать вымышленный адрес и название учебного заведения. Далее последовал вопрос:
— С какой целью Вы оказались возле храма?
Выслушав ответ, смысл которого сводился к тому, что она студентка, что храма вообще не посещает и что задержали ее вовсе и не у храма, а на соседней улице, где она и оказалась-то случайно, парень впал в состояние истерики. Он вскочил со стула, схватил свое оружие и, срываясь на фальцет, заорал, барабаня револьвером по столу:
— Все вы тут, гады, случайно!!! Всех в расход!.. Всех в распыл!..


Излишне говорить о том, что, оказавшись снова в камере, Шура мысленно уже прощалась с жизнью. Настроение у остальных было не лучше.Когда под утро чекист скомандовал ей выходить, ноги ее сделались ватными, но, увидев за его спиной мое лицо, она поняла, что это избавление.
Дня три она не могла прийти в себя. После этого испытания я впервые заметил седину в ее волосах.


Пережив этот жизненный эпизод, я утвердился в мысли, что профессия врача очень выгодна с точки зрения выживания в сложных социальных условиях.
А рака с мощами Тихона Задонского какое-то время спустя все-таки была прилюдно вскрыта и, попросту говоря, выпотрошена.


По свидетельству знакомого мне очевидца, из человеческих останков в ней была обнаружена одна бедренная кость. Остальная фигура святого представляла собою, выражаясь словами лектора, тряпичную куклу.


Но жизнь продолжалась и вскоре преподнесла нам сюрприз: Шурочкина тетя, несмотря на то, что ей было уже сорок пять лет, надумала учиться в университете на врача, для чего и приехала в Воронеж. Она поступила на подготовительные курсы, и ей даже удалось устроиться в общежитие. Но общежитие в то время не отапливалось. Она заболела воспалением легких. Потом на воспаление легких наложился сыпной тиф, и Шурочкина тетушка скончалась у нас на руках. Мы и похоронили ее на воронежском кладбище в феврале
девятнадцатого года.


К этому можно добавить, что все пять рожденных моею матерью сестер к девятнадцатому году тоже безвременно ушли из жизни. Кто от скарлатины, а кто от тифа.


Возвращаясь к гражданской войне, хочу сказать, что воспоминания о ней очень тяжелы. Противоборствующие стороны не знали другой меры возмездия,нежели расстрел. Докатился этот «обычай» и до моих родных мест.
В села, где прошло мое детство, в продолжение тридцати трех лет на каждые следующие три года на пост старосты избирался один и тот же человек,фамилию и имя которого, к сожалению, моя память не сохранила. Его кандидатура,бесспорно, устраивала большинство населения. Люди ему доверяли и его деятельностью на этом посту были довольны. Объясняя такое постоянство, он говорил сам о себе, что имеет волчьи зубы и лисий хвост.


Когда на селе стал утверждаться новый порядок, он от греха подальше уехал к сыну, сельскому священнику, в другое село за шестьдесят километров.
В то время организующее начало на селе осуществлял комитет бедноты, к которому и перешла вся полнота власти на местах. Так бывшего старосту нашли за работой в риге сына — там же и расстреляли.

 
Недалеко от нашего дома жил крестьянин Белоусов. Его сын служил в армии, был моряком. Во время гражданской войны он, как и многие, вернулся домой, женился и стал заниматься крестьянским хозяйством.
По его душу приехали двое чекистов. Выяснили, что он находится в поле: пашет землю, готовясь к посевной. Там в поле у сохи его и расстреляли. Потом родственники нашли у него за пазухой копию приговора. Ее сунули туда расстрельщики.Из текста приговора стало известно, что он был участником кронштадтского мятежа. За это и поплатился жизнью.


В декабре месяце тысяча девятьсот девятнадцатого года мы с Шурой получили направление на станцию Лиски Юго-Восточной железной дороги. Я был назначен заведующим приемным покоем этой станции. Приемный покой —это то подразделение медслужбы, которое впоследствии стали называть поликлиникой.
Зима девятнадцатого — двадцатого года выдалась очень суровой. Крепкие морозы чередовались с обильными снегопадами и метелями. Регулярное движение по железной дороге было нарушено. В санитарном поезде мы преодолевали расстояние в сто километров от Воронежа до Лисок аж восемь суток.


Снежные заносы являлись препятствием для движения. На станции Масловка поезд, занесенный снегом, простоял четверо суток, пока его не откопали. На станции Лиски половина вокзала была взорвана отступившими белыми.


Имущество приемного покоя и часть персонала были эвакуированы на юг.Стационар пришлось размещать прямо в зале ожидания и в других уцелевших помещениях вокзала. Больные и раненые из-за отсутствия коек лежали на полу. Часть лежачих больных — военные — были одеты в серые шинели, а штатские в верхней одежде сплошь черного цвета. Санитары при сортировке так и называли их — черными и серыми. Черных от общей массы была  приблизительно одна треть. Раненые, тифозные больные, больные скарлатиной и
прочие больные лежали рядом. Выздоравливающих практически не было. Были одни умирающие. Помещение почти не отапливалось. Не хватало всего, чего только может не хватать. В таких условиях и здоровому человеку было выжить непросто, а больные и раненые люди умирали десятками в день. Новых же лежачих больных и раненых все доставляли и доставляли. Ситуация осложнялась еще и тем, что мертвые тела некому и негде было хоронить. Как я уже
отмечал, зима выдалась очень снежная и с сильными морозами. Но нет худа без добра: это предохраняло трупы от разложения и от неизбежного в таких случаях распространения всякого рода дополнительных инфекций.


Сквозь снежные заносы локомотивы пробивались с большим трудом, иногда сутками простаивая в ожидании расчистки путей. Все это усугублялось еще и тем, что обе воюющие стороны прибегали к умышленному блокированию движения в своих стратегических интересах.


Однажды при угрозе прорыва белых разобрали часть железнодорожного полотна перед мостом через Дон, а чтобы затруднить врагу восстановление оного, решено было выкатить на разобранный участок паровоз, чтобы он собою заблокировал насыпь. Но при исполнении этой затеи произошла накладка:паровоз прокатился намного дальше, вкатился на мост, там завалился набок и,сломав боковые конструкции, рухнул с моста в реку. После окончания войны он пролежал там много лет, пока с большим трудом его, наконец, оттуда не
извлекли.


Станция Лиски в то время была очень значимым узлом в том смысле, что через нее активно перемещались потоки людей, влекомые своими политическими пристрастиями. Кто-то рвался на юг на Дон к белым, кто-то на Украину,а с Украины был открыт путь и в Европу. Кто-то, наоборот, в направлении красных. Чекисты старались тщательно проверять поезда на предмет выявления и задержания подозрительных, с их точки зрения, лиц. Но, по моим наблюдениям,
эти проверки все же не были очень уж эффективными. Кто непременно хотел отбыть в южную сторону, тот рано или поздно осуществлял свое намерение, если не заболевал в дороге и не пополнял наш и без того переполненный приемный покой.


Сколько попыток ни предпринимали местные власти, для того чтобы освободить помещение вокзала от больных и скопившихся там мертвых тел, у них ничего не получалось. А положение становилось все более критическим.


Тогда из Москвы для решения этой задачи прибыл военизированный отряд под командованием Оржановского. Трупы, скопившиеся на вокзале, стали грузить на железнодорожные платформы и отправлять на станцию Бодеево. Там неподалеку от железнодорожных путей был вырыт котлован, где их и хоронили в братской могиле. Таким образом чрезвычайная ситуация начала разряжаться.


Оставшихся больных и раненых в приказном порядке перенесли в стоящую рядом не функционирующую железнодорожную школу, которая не отапливалась совершенно. Ночью температура опустилась до минус двадцати,и к утру до половины больных замерзли насмерть. Их тут же погрузили на платформу и вывезли в том же направлении. Оставшихся в живых перевезли в бывшую кавалерийскую казарму, которую хоть кое-как попытались прогреть.


В феврале двадцатого года в связи с отчаянным положением на нашем участке сам начальник дороги Толстопятов с двумя своими ближайшими помощниками — начальником тяги и начальником движения — на служебном поезде решил лично проехать по участку и оценить сложившуюся ситуацию.


Когда они после больших мытарств добрались до Лисок, я был вызван к ним в вагон и вынужден был констатировать, что все трое заболели тифом. Мне и пришлось сопровождать их до Воронежа. По дороге начальник тяги скончался,а двое других, по моим сведениям, впоследствии выжили.


Я думаю, что в это поистине смутное время, когда люди с разбалансированной психикой самозабвенно уничтожали друг друга, жертв от непосредственных боевых столкновений было гораздо меньше, чем от холода, голода и эпидемий.
Глядя на это сумасшествие, трудно было себе представить, что когда-нибудь ситуация может утрястись и все эти несчастные мятущиеся по стране люди найдут, наконец, свое место.


И вот в такой обстановке в феврале двадцать первого года у нас родилась дочь, которую мы назвали Маргаритой. Ребенок родился совершенно здоровым,но, к несчастью, в возрасте трех месяцев малышка заболела воспалением легких. Мы делали все возможное, но ей становилось все хуже и хуже. Она с трудом дышала, отказывалась от питания и совсем ослабела. У нее уже не было сил плакать. Кожные покровы приобрели синюшный оттенок. Антибиотиков
тогда не существовало, и мы уже было опустили руки.


Но тогда в ход событий вмешалась наша домработница Лида — простая деревенская, почти неграмотная женщина, на глазах которой разворачивалась эта драма.
Она сказала:
— А давайте попробуем сделать так, как в подобных случаях делают у нас в
деревне.


И поскольку мы уже были готовы на все, она приступила к делу.Лида тут же поставила греть воду для ванночки и притащила ворох сена,который она, оказывается, уже приготовила заранее, предвидя ход развития событий. Она уложила сено в ванночку и залила его кипятком. По комнате распространился насыщенный запах разнотравья. Так пахнет луг, нагретый жарким солнцем после короткого летнего дождя.


Когда вода остыла до требуемой температуры, Лида погрузила ребенка в этот отвар, держа над поверхностью только его головку. Мы почти сразу заметили положительный эффект: ребенок замер, как бы пытаясь осознать, что с ним происходит... Взгляд его был сосредоточенным, но спокойным. Буквально через две минуты малышка задышала нормально. Синюшность сошла на нет.
Наша Риточка глубоко вздохнула, закрыла глаза и спокойно уснула прямо на руках у своей спасительницы.
После этой процедуры она удивительно быстро пошла на поправку.


А с нашей спасительницей нам через три года, к сожалению, пришлось расстаться, так как мы добились перевода на станцию Грязи, где условия работы
и проживания были лучше.


Однако и в Грязях нас устраивало далеко не все. Конечно, мы искали место, где могли бы осесть окончательно. Нам было уже за тридцать, и житейская неопределенность, разумеется, беспокоила нас обоих.


Тем не менее, в Грязях мы прожили более десяти лет. В течение этого времени я не раз бывал командирован в разные города центральной части страны. И вот в связи с одной из командировок не могу не упомянуть о таких негативных явлениях, как разгильдяйство и головотяпство. Множество раз мне приходилось быть свидетелем того, как гибли большие материальные ценности и даже люди из-за этих человеческих пороков. В условиях войны им находили расхожее оправдание, жонглируя известным афоризмом, мол, война все спишет.
Кстати, может быть, именно в условиях войны и разрослись непомерно эти пороки. В условиях войны, где все имущество по определению казенное, да к тому же заранее приговорено к списанию, пышным цветом расцветает наплевательское отношение к материальным ценностям, переходящее затем и на так называемый человеческий материал.


Так или иначе, но и в мирное время разгильдяйство и головотяпство достигали порой чудовищных размеров, зачастую перерастая в преступную халатность или вредительство, и влекли за собою, в том числе, и гибель людей.
В качестве примера хочу привести ситуацию на Украине в тысяча девятьсот тридцать первом году.


В этом самом году мне пришлось побывать там в городе Харькове на курсах
усовершенствования по терапии. Как известно, на Украине в это время свирепствовал
голод. Дороги были забиты полуживыми беженцами, которые тянулись в сторону России в тщетной надежде чем-то подкормиться у нас. В тщетной по той причине, что и в России положение было не намного лучше.


И вот на обратном пути, едва отъехав из Харькова, мы имели остановку на одной из станций. Как это часто бывает летом, неожиданно начался сильный, но короткий ливень. Кругом побежали водяные потоки. Вдруг я увидел, что часть этих потоков несет в себе зерна пшеницы. Иные потоки чуть не на половину состояли из зерна.


Хотя дождь еще не совсем прекратился, я быстро вышел из вагона и пошел вверх по течению этих потоков. Они привели меня к ближайшему забору, из-под которого, видимо, и брали свое начало. После недолгих поисков я обнаружил в заборе лаз и воспользовался им. За забором я увидел изрядные кучи зерна. Под открытым небом там были свалены не менее чем десятки тонн пшеницы и ржи, недоступные для голодающих людей, но зато пропадающие
из-за чьего-то головотяпства и разгильдяйства.


Не успел я отойти от шока, видя такое вопиющее безобразие, как услышал за своею спиной окрик и клацание затвора винтовки. Обернувшись, я увидел сурового часового и направленный на меня сияющий штык. Он скомандовал мне поднять руки, но от возмущения я проигнорировал его приказ и сам пошел в наступление.


— Ты для чего тут стоишь! — закричал я, подступая к нему ближе. — Ты что, не видишь, ведь хлеб же гибнет!.. Люди с голоду мрут, а у вас хлеб гибнет! Немедленно доложи начальству! Пусть примут меры…, или вы тут все с луны свалились — не знаете, что голод в стране!..
— Ну, ладно-ладно, — вдруг смягчился часовой. — Давайте-ка уходите отсюда, пока нам обоим не нагорело... Начальству виднее... А мое дело объект охранять... Уходите, да поживее, а то в караулку отведу...


Поостыв немного, я решил далее не лезть на рожон, тем более что прозвучал гудок нашего локомотива — сигнал к отправлению.
Уже на ходу я едва успел вскочить в последний вагон, а вернувшись на свое место, с возмущением рассказал о случившемся своему попутчику, тоже врачу.
Мой попутчик был лет на пятнадцать старше меня. Он спокойно выслушал мое повествование, а потом сказал:
— Да брось ты переживать, Алексей Тимофеевич: везде так...


И как это ни печально, он был прав. Разгильдяйство и головотяпство буквально держали за горло всю страну и душили ее ничуть не меньше, чем голод и эпидемии, по сути, действуя с ними рука об руку.


В процессе командировочных разъездов мне приходилось бывать и в Борисоглебске.
Город мне понравился. Там я познакомился с очень приятным человеком, известным борисоглебским врачом Федором Ивановичем Родионовым.
Мы как-то быстро сошлись и подружились. Он пообещал мне, что, как только появится возможность устроиться нам здесь, в Борисоглебске, на работу, он об этом нас тут же известит и, чем может, поможет.


Такая возможность появилась в тысяча девятьсот тридцать четвертом году.
Все складывалось удачно. От умершей тети мы в свое время получили кое-какие средства. Некоторую сумму нам одолжил Федор Иванович. И главное: от железной дороги мы получили беспроцентную ссуду сроком на десять лет для приобретения жилья. Это было выгодно обеим сторонам, поскольку железная дорога тем самым снимала с себя ответственность за обеспечение жильем своих специалистов.


На эти деньги нам удалось купить половину дома, состоящую из трех комнат и кухни. Никогда у нас не было такого просторного жилья. При доме имелся участок земли, вполне достаточный для того, чтобы разбить на нем небольшой фруктовый сад, о котором я давно мечтал.


Итак, на пятом десятке мы, наконец, обрели свое гнездо. Наша дочь радовала нас успехами в школе. На работе нас ценили. У нас появились добрые друзья... Но покой наш был нарушен новым несчастьем: началась отечественная война.


ГЛАВА 6
СНОВА ВОЙНА
Начало отечественной войны застало меня в Москве на проводимом там научном семинаре по туберкулезу среди врачей железнодорожного транспорта.
Это печальное известие стало для нас, участников семинара, полной неожиданностью.
Все были настроены на мирную жизнь, и нам не верилось, что она в одночасье закончилась.


В первую же ночь москвичи могли видеть в свете прожекторов летящие на большой высоте вражеские самолеты. Огонь зенитных батарей пока что был неэффективен. На следующий день Москва уже напоминала разбуженный муравейник. Запрет свободного выезда поставил многих транзитных пассажиров в безвыходное положение.


Утром в понедельник нам объявили, что семинар будет продолжаться, но уже к обеду сказали, что он закрывается, и каждый участник обязан явиться в тот военкомат, где он состоит на учете. Выехать из Москвы можно было только через военного коменданта вокзала.
К нему сразу выстроилась огромная очередь. Мне удалось выехать на третий день.


Приехав домой, я узнал, что из военкомата за мною уже не раз приходили
не только днем, но и среди ночи.В военкомате я получил приказ оформляться в качестве военного врача в медсанбат вновь формируемой двести семнадцатой стрелковой дивизии. Начальником медсанбата был назначен бывший главный санитарный врач города Борисоглебска. Дивизия формировалась в городе Новохоперске. Формирование шло ускоренным темпом. Медицинское оборудование и военное обмундирование поступало по плану, заранее разработанному на случай войны.


Но план планом, а реальность, как всегда, вносила свои коррективы.По замыслу медсанбат должен был представлять из себя большой госпиталь с хирургическим уклоном, где одних рядовых врачей, не считая начальства,числилось двадцать пять человек. Госпиталь должен быть способен одновременно задействовать три операционных стола, укомплектованных медицинскими бригадами. Но из-за спешки и обычной в таких случаях неразберихи, как выяснилось позже, госпиталь был недоукомплектован оборудованием, отсутствие которого ставило вообще под вопрос его работоспособность.

 
Эту проблему пришлось решать уже на месте. Доукомплектоваться можно было только в каком-нибудь медицинском учреждении. Ближайшая больница от места нашей дислокации оказалась в местечке Бытошь. В связи с близостью фронта больница была разукомплектована, а персонал эвакуирован. В ней мы обнаружили лишь сторожа и одного пожилого врача-стоматолога. К счастью, там оказалось все нам необходимое. Мы выдали расписку сторожу и таким образом доукомплектовались.


Задача нашей дивизии заключалась в занятии обороны на левом берегу реки Десна. На правом берегу уже вовсю хозяйничали немцы, но форсировать реку и перейти на левый берег они еще не пробовали. По доходящим до нас слухам, немцы пока что были заняты тем, что вывозили в Германию продовольствие,разного рода материалы, в общем, занимались грабежом. Среди личного состава бытовало такое мнение, что, пока все не пограбят, дальше не пойдут.


Пользуясь этой паузой, наша дивизия разворачивала свои боевые порядки и обустраивалась, готовясь к длительной обороне.Согласно приказу командира дивизии, я был прикомандирован к военному следователю нашей дивизии. Он имел свою палатку при медсанбате, где должен
был находиться и я. Следователь занимался рассмотрением случаев самострельства,всякого другого членовредительства, а также случаев паникерства и дезертирства. Я же должен был играть при нем роль медэксперта, то есть давать медицинские заключения по поводу характера и причин телесных повреждений.


Также в мои обязанности входило лечение арестованных подозреваемых.Я думаю, что выбор начальства пал на меня, потому что я был старше всех остальных врачей по возрасту. К этому времени мне шел уже пятьдесят второй год.


Следователь — молодой энергичный человек — до войны работал помощником прокурора города Борисоглебска. На мой взгляд, ему не было еще и тридцати. Он удивлял меня своими профессиональными навыками, в частности,умением вести допросы в совершенно спокойной манере и с высокой результативностью. Методом хитроумного манипулирования фактами и способностью правильно ставить вопросы он зачастую довольно быстро добивался от обвиняемого признательных показаний. Если сразу не получалось, он не огорчался, а откладывал работу с подозреваемым на какое-то время. Потом снова приступал к нему, стараясь зайти как бы с другой стороны и, как правило,добивался нужного результата. Было видно, что он работает с увлечением и намерен упорно совершенствоваться в своей профессии.


Мне запомнился первый случай, кстати, не связанный с членовредительством.Под следствием оказался санитар нашего медсанбата Васильев. Он был родом из Новохоперска. Это был случай, когда человек погиб просто по глупости из-за того, что не осознавал всей серьезности военного положения и связанной с этим обстоятельством суровости законов военного времени.


Следствием было установлено, что Васильев распространял ложные сведения о том, что маршал Тимошенко перелетел к немцам, а Ворошилов улетел в Москву.На допросе Васильев показал, что слышал об этом у колодца от солдата из другой части. Но поскольку он не смог указать ни фамилии этого солдата, ни каких-либо его особых примет, ни номера части, в которой тот служил, то считался установленным тот факт, что Васильев злонамеренно распространял паникерские настроения. На допросах присутствовал сам комиссар дивизии, по
случаю, его однофамилец.Трибунал без проволочек приговорил его к смертной казни — расстрелу перед строем.
Сначала хотели расстрелять его перед строем медсанбата, но потом передумали и решили сделать это перед строем в стрелковой части, для чего и увезли его от нас к месту казни.


Через нашу палатку прошло несколько пар самострелов. Они действовали по принципу: я стреляю тебе в руку, а ты мне в ногу. Были и другие варианты. Все эти пары следователь разоблачал без особого труда.


Однажды к нам был доставлен лейтенант, по фамилии Михайлов, из артиллерийской части с двумя ранениями. Одно ранение было сзади на шее. Оно имело входное и выходное отверстие. А другое ранение — была прострелена кисть левой руки. Он пояснил, что, будучи дежурным по части, ночью обходил орудия, и в один прекрасный момент раздались выстрелы. Будучи раненым, он упал на землю, потом, опомнившись, вскочил и произвел несколько выстрелов в сторону леса.


Воинская часть лейтенанта находилась в резерве и дислоцировалась на значительном
расстоянии от передовой. Командир части, услышав выстрелы, поднял часть по тревоге и оцепил расположение своего подразделения. Когда рассвело,стали прочесывать участок, но никого не обнаружили. При тщательном поиске было обнаружено несколько гильз от патронов, применяемых в пистолете «ТТ». Но это не противоречило показаниям лейтенанта. Его положение осложняло то обстоятельство, что на шее у входного отверстия был хорошо заметен ожег кожи, что свидетельствовало о том, что выстрел был произведен с очень близкого расстояния. Однако на руке следов ожога не было.


Наш следователь тщательно осмотрел место происшествия и нашел-таки в глубине одного куста скомканный окровавленный носовой платок с изящной вышивкой, пробитый пулей и имеющий на себе следы воздействия пороховых газов. Однако на лейтенанта ото не произвело никакого впечатления. Он все отрицал.


Тогда следователь поехал в часть лейтенанта и произвел обыск его личных вещей. В чемодане подозреваемого он обнаружил точно такой же платочек. Он предъявил его лейтенанту, но тот, ссылаясь на возможность совпадения, не признавался в самострельстве.


На следующий день следователь привез из штаба дивизии фотографа и устроил следственный эксперимент. Он предложил Михайлову выбрать место,похожее на место происшествия, и поэтапно показать, как было дело. Лейтенант продемонстрировал все поэтапно, а фотограф по команде следователя делал снимки.


К вечеру фотографии были готовы. Следователь разложил их на столе и указал Михайлову на целый ряд очевидных фактологических несоответствий с его показаниями, касающихся расположений пятен крови на одежде, и по ряду других моментов. Все это было настолько убедительно своей наглядностью и железной логикой, что лейтенант сломался и стал давать признательные показания.


Из его показаний следовало, что у него сложились плохие отношения с непосредственным начальником. После госпиталя он рассчитывал попасть в другую часть, решив таким образом свою проблему.Чтобы нанести ранение на шею, он левой рукой оттянул складку кожи и
прострелил ее из своего пистолета. Затем прострелил себе ладонь левой руки,предварительно обмотав ее носовым платком, одним из подаренных ему его девушкой на память перед отправкой на фронт. Затем он произвел несколько выстрелов в сторону леса.

 
Лейтенант Михайлов родом был с Украины. Это был совсем еще молодой человек приятной наружности. Он просил комиссара дивизии Васильева не оформлять дело, а послать его на выполнение любого задания, чтобы он имел возможность искупить свою вину. Но ему в этом было отказано, и он пошел под трибунал с вытекающими отсюда последствиями.


Непростой случай самострельства произошел на передовой с солдатом-таджиком,почти не говорившим и не понимающим по-русски. Активные боевые  действия тогда еще не начались.
Следствие установило, что перед сном в землянке, находящейся на передовой,солдат-таджик настойчиво старался занять место у самого выхода. Ночью в землянке раздался один винтовочный выстрел. Оказалось, что таджик, спавший у двери, ранен. Как ни странно, он имел три ранения. У него была прострелена кисть левой руки, правая стопа и повреждены пулей навылет мягкие ткани правого бедра.


По нагару в стволе было определено, что выстрел был произведен не из винтовки таджика, а из винтовки его соседа с помощью приводного ремня,который воздействовал на спусковой крючок. И при этом было непонятно, как именно он ухитрился это сделать, да еще нанести себе при этом одним выстрелом сразу три ранения и все не опасные для жизни. Какие бы вопросы ему ни задавались, на все он заученно отвечал: «Стрелял немец». Следователю так и не удалось от него ничего добиться. Свою тайну таджик унес с собой в могилу. Следующий эпизод имел место в самом начале активных боевых действий на вверенном нам участке фронта. Немцы тогда,видимо, прощупывали нашу оборону.


Войсковому подразделению была поставлена задача выбить немцев с захваченных ими ранее наших позиций. Для этого было решено прямо днем незаметно подползти к неприятельскому рубежу, скрываясь в стоящей на корню ржи, и внезапным броском овладеть позицией.


Командир подразделения взял на себя руководство правым флангом, а на левый фланг поставил своего политрука. Операция в общем была успешной,но политрук куда-то пропал. Позже выяснилось, что он оказался на перевязочном пункте передовой с ранением кисти левой руки. После этого он появился в нашем медсанбате, сказал, что перевязку ему делать не надо, так как прежняя еще не промокла, а попросил его срочно отправить в госпиталь населенного пункта Людиново. Лейтенант родом был из Бутурлиновки и хорошо знал своего
земляка, комиссара медсанбата Пятова. Пятов до войны был директором Бутурлиновского спиртзавода, а лейтенант школьным учителем. При активном содействии Пятова лейтенант без надлежащего оформления акта о ранении был на нашем транспорте отправлен в Людиново.


Через час появился наш дивизионный следователь и, узнав, что лейтенант уже отбыл в Людиново, был очень этим обеспокоен. Он сказал:
— Ведь ему только и всего что нужно — это ускользнуть за пределы территории,
контролируемой дивизией. А там ищи ветра в поле...
После чего сел в машину и велел шоферу гнать в Людиново. От нас до Людиново было пятьдесят километров.
Следователю удалось застать и арестовать там лейтенанта по подозрению в
членовредительстве.
Медицинская комиссия с моим участием установила, что входное отверстие раны левой ладони имеет трехгранную форму и по размеру и по форме совпадает с размером и формой штатного красноармейского штыка. Выходное отверстие рваной формы. Таким образом политрук был обвинен в членовредительстве и помещен под арест.


В сельской школе было оборудовано помещение для содержания арестованных подследственных. Помещенный туда политрук был восьмым по счету. Как выяснилось позже, он сразу стал склонять остальных арестантов к побегу.


Однажды ранним утром им удалось разоружить часового, и затем они бросились бежать к лесу. Но крик часового разбудил караульную команду. Караульные выбежали с винтовками и начали стрелять по бегущим. Подследственные содержались в камере без сапог, и, чтобы предохранить ноги от травм, они обмотали их своим порванным бельем, благодаря чему караульным легче было поймать их на мушку в утреннем тумане. Мелькающие белые ноги были хорошим ориентиром при стрельбе. В итоге шесть человек, в том числе и политрук,были убиты наповал, но двоим удалось скрыться в лесу. Через несколько дней их задержали при попытке переметнуться на немецкую сторону. Они и поведали следователю предысторию побега. А в военкомат Бутурлиновки было послано уведомление о прекращении положенных ранее выплат семье лейтенанта.Дома у него осталась жена и двое детей. Комиссару медсанбата Пятову каким-то образом удалось избежать ответственности за свое попустительство.


Как я уже писал, наша дивизия заняла оборону на левой стороне от реки Десны. Там же располагался и ее медсанбат в палатках и землянках.Отдельные стычки с врагом не давали большого потока раненых. После первичной обработки их отправляли по широкому грейдеру на перевалочный пункт в местечко Хрустальное для дальнейшей транспортировки в тыл. Иногда
мне приходилось сопровождать наши транспорты с ранеными. Обычно колонна состояла из нескольких грузовых машин-полуторок, в кузовах которых перевозились раненые.


Во время одной из таких поездок все было как обычно, и меня, к сожалению,не насторожило то обстоятельство, что погода стояла тихая, ясная. Небольшая облачность если и была, то довольно высокая. Живописные облака,будто стада лохматых барашков, ходили по небосклону. Правда, мы заметили,что в отдалении пролетело несколько самолетов неизвестной принадлежности,но не придали этому значения. А буквально через несколько минут позади нас
раздался звук пикирующего самолета, и по корпусу машины забарабанили пули и снаряды. Шофер ударил по тормозам. Мы выскочили из кабины и бросились в лес под защиту деревьев. Атаки на колонну следовали одна за другой. В них принимали участие пять «Юнкерсов». Они улетели не ранее, чем израсходовали весь свой боезапас.


После налета наша колонна представляла собою жалкое зрелище. Были серьезно повреждены все машины, но главное — погибли люди. Погибшие были и среди транспортируемых раненых, и среди сопровождающих. Погибли и четыре девушки-колхозницы, которые просили подвезти их к месту работы в поле. У моего водителя пулей была перебита плечевая кость и нерв. Рука
потеряла чувствительность и повисла плетью.


Я не сразу почувствовал, что и сам ранен. Только когда моя гимнастерка на спине и на левой руке пропиталась кровью, понял, что досталось и мне. Самого момента ранения я не ощутил. Боль, и то не очень сильная, появилась лишь через какое-то время. Я был ранен пулей навылет в голову и осколком в левое плечо. Пуля прошла под кожей нижней части затылочной области, а осколок распорол кожу на плече и незначительно зацепил мышечную ткань.По возвращении в расположение медсанбата мне была оказана помощь моим добрым приятелем врачом-хирургом Рожеком Иосифом Семеновичем. Он был призван из Бутурлиновки. Мы подружились еще в Новохоперске в период формирования нашей дивизии. Оба мы остро переживали отрыв от семей и свое новое военное положение. Оба мы в первые дни мобилизации не могли взять в рот ни крошки еды, а обходились только кипятком. Но никуда не денешься: со временем мы адаптировались к военным условиям.


Хочу заметить, что в тяжелой жизненной ситуации чрезвычайно важно иметь рядом с собой человека с родственной душой, который хорошо понимает тебя, а ты его. И, несмотря на то, что Иосиф был более чем на десять лет моложе меня, я прислушивался к его советам и зачастую следовал им, о чем ни разу не пожалел. А вот стоило мне как-то не прислушаться к его совету, так я сразу за это поплатился.


Это было в начале сентября сорок первого года. Наш медсанбатовский отряд возвращался с передовой после проведения планового мероприятия. Нам предстояло пройти километров десять. Вдруг командиру отряда поступило предупреждение о возможности выброски вражеского десанта нам наперерез. В связи с этим, а может быть, просто и в учебных целях командиром было решено преодолеть этот участок пути марш-броском, или, проще говоря, бегом.Я сразу стал плотнее увязывать свой вещмешок, перематывать портянки,готовясь вместе со всеми к марш-броску. Иосиф со скепсисом посмотрел на
меня и сказал:
— Слушай, Алексей Тимофеич, ну куда ты собрался бежать?.. Какой еще марш-бросок в твои-то годы?.. Давай отойдем в сторонку, подождем, пока все пробегут, а потом спокойно дойдем, как раз к ужину поспеем.


Но я был настроен решительно: марш-бросок так марш-бросок. Иосиф остался при своем мнении и отстал от общей массы. К вечеру он пришел в часть и обнаружил меня на госпитальной койке с сердечным приступом. Он уделил мне много внимания, сделал все возможное, чтобы поскорее поставить меня на ноги. При его трогательном участии через неделю я опять был в строю. Хорошо, что кризис миновал так быстро, ибо нет ничего хуже, чем оказаться в лежачем — беспомощном положении, например, в период отступления, которое
вскоре и началось.


Но этот случай уже был в прошлом, а отступление еще в будущем.… Теперь же он взялся за мои раны. Более опасной, конечно, была рана на затылочной части головы. Поскольку она имела входное и выходное отверстие, то возник так называемый карман, который по законам военной хирургии необходимо было вскрыть для более надежного обеззараживания канала. Но, с другой стороны, эта операция резко увеличивала площадь пораженной поверхности,что требовало в дальнейшем гораздо больше времени для заживления раны в целом.


Вопреки инструкции, Иосиф не стал вскрывать карман, уповая на то, что канал не инфицирован. Он опять оказался прав. А я, благодаря его интуиции,гораздо быстрее поднялся на ноги и, когда началось отступление, был уже в состоянии преодолевать пешим ходом большие расстояния и переносить все тяготы окружения. Но не менее, чем квалифицированное лечение, мне помогало его доброе, участливое отношение и постоянный оптимизм, который он всегда излучал и щедро делился им с окружающими.


Проведало меня и высокое начальство в лице командира дивизии Грачева и комиссара Васильева. Они пришли с гостинцами. Я получил от них пачку печенья и банку сгущенки.


 В первых числах октября противник приступил к прорыву нашей обороны большими силами. Я в это время находился на перевалочном пункте, расположенном в клубе бытошского стекольного завода в качестве начальника этого подразделения.


Уже с утра связи с медсанбатом не было. Машины с ранеными не приходили,никаких указаний и команд не поступало. Часам к двум стали появляться ходячие раненые, которые приносили тревожные вести. Среди прочего и о том,что наш медсанбат попал в плен. Ходячие раненые на перевалочном пункте не оставались, а уходили на восток, увлекая за собою всех, кто мог самостоятельно передвигаться. У стекольного завода стали скапливаться машины разных воинских частей и разрозненные массы солдат. Ситуация становилась все более тревожной.


На перевалочном пункте оставалось четверо лежачих раненых, которые требовали отправить их дальше в тыл. В своем распоряжении я имел грузовую машину-полуторку, на которую я погрузил раненых, и мы влились в общий поток отступающих войск. Сам я машину не водил, а шофера нашел среди отступающей массы солдат, поскольку наш шофер куда-то пропал еще накануне.


Очень медленно, но мы продвигались на восток. Машины вперемешку с пешими людьми двигались в два ряда. В кузове одного грузовика бесновался сошедший с ума полуобнаженный солдат. Он неистово кричал и рвался к борту,а три бойца с трудом удерживали его, пыхтя и обливаясь потом. С соседней машины кто-то закричал:
— Да что вы маетесь с ним, ребята! Пристрелите его — и руки будут развязаны!..
Сколько здоровых парней сейчас гибнет, а вы на сумасшедшего силы
тратите…
Но никто не последовал этому «разумному» совету.


Утром следующего дня я встретил комиссара дивизии Васильева. От него я узнал, что командир дивизии полковник Грачев попал в плен вместе со штабом,что линии фронта более не существует и есть угроза окружения на нашем участке.


Немецкая авиация и артиллерийские батареи систематически обстреливали наши отступающие войска, и по этой причине плотность отступающих колонн падала на глазах. На обочинах дороги можно было видеть брошенные автомобили и разного рода военное имущество.


После рискованной переправы через какую-то речку мы двигались по лесной дороге, когда путь нам преградил раненный в руку лейтенант. Я велел шоферу остановиться и сам вылез из кабины, намереваясь оказать помощь раненому. Но в тот же момент я услышал звук подлетающего снаряда и бросился ничком в придорожную канаву. Снаряд разорвался неподалеку, обсыпав меня комьями земли. Когда я поднялся, то увидел, что моя машина уже отъезжает, а на моем месте сидит тот самый раненый лейтенант. Тут я очень пожалел,что связался с незнакомым шофером.


Но делать было нечего. Я остался один на дороге, еще не в полной мере оправившийся от ранений, вооруженный пистолетом «ТТ» и в состоянии полной растерянности. Машинально я поплелся вслед за ушедшей машиной. Пройдя несколько десятков метров, я увидел солдата приблизительно моих лет, сидящего у обочины.
— Куда они поперлись, — равнодушно сказал он, кивнув в направлении уехавшего автомобиля. — Там же немцы... Вон меня как угостили...
И он показал мне свою каску, пробитую навылет в верхней части.
— Если там немцы, то пойдем в другую сторону, — предложил я ему.
Но солдат вяло отмахнулся от моего предложения и сказал, что отсюда уже никуда не пойдет. Возле него я увидел два небольших окопчика. Сам не зная зачем, я залез в один из них, как бы примеряясь к нему... Потом я без определенной цели поплелся по той же дороге, но в другую сторону. Навстречу мне попадались разрозненные группы рядовых бойцов вперемешку с командирами. Но никто никем не командовал: каждый спасался, как мог.


Время от времени над дорогой проносились немецкие самолеты, поливая огнем всех кого ни попадя. Люди разбегались под защиту деревьев, потом опять тянулись к дороге. Машин уже не было видно. Они были либо уничтожены огнем неприятеля, либо у них закончилось горючее, и водители их побросали.Вскоре я увидел на дороге брошенную телегу с раненной в заднюю ногу лошадью. К тому же бедное животное запуталось в упряжи и вынуждено было
находиться в мучительном для себя положении. Я освободил лошадь от пут.На телеге находились мешки. Один из них был вспорот и демонстрировал свое содержимое. Это был крупнокусковой сахар. Я хотел было взять несколько кусков, но потом раздумал, не желая себя отягощать, о чем впоследствии на раз горько пожалел.


Тем временем наступил вечер. Пора было подумать и о ночлеге. К счастью,было еще довольно тепло. Я устроился неподалеку от дороги среди кустарника на сухой траве, натянул поглубже пилотку на голову и завернулся в шинель.


Но сон не шел ко мне. Меня обуревали тревожные мысли. Со мною рядом не было моего доброго приятеля Иосифа Рожека, судьба которого вызывала у меня сильное беспокойство. Ведь если он с медсанбатом попал в плен, то это было для него равносильно смертному приговору, так как он был еврей, а немцы их сразу уничтожали. Кроме того, меня беспокоила судьба моих близких.


Из последнего письма Шуры мне было известно, что наша дочь Маргарита,студентка четвертого курса ленинградского университета, несмотря на трудности,за две с лишним недели сумела добраться до дома и сейчас находится в Борисоглебске. Но если дело так пойдет и дальше, то к зиме, может статься, и Борисоглебск будет оккупирован. Я решил как только представится возможность,отписать им и убедить уехать куда-нибудь подальше. А пока что сам я буду пробиваться в восточном направлении. С этой мыслью я уснул в наступившей тревожной тишине. По ночам немцы не воевали.


Уже не очень ранним утром я проснулся от холода голодным, но тем не менее отдохнувшим и полным решимости пробиваться, а вернее сказать, пробираться на восток. Для этой цели я решил подобрать себе подходящую компанию.


Я вышел на дорогу, которая уже была заполнена пешими бойцами, бредущими кто с оружием, а кто и без, часто в противоположных направлениях.На  лицах большинства читалась растерянность. И вдруг среди этой серой массы я увидел нашего дивизионного следователя с прижатой к груди и кое-как перевязанной раненой рукой. Он очень обрадовался, увидев меня.
— Вот хорошо-то: теперь будет кому квалифицированно перевязывать мою
рану, — удовлетворенно заметил он.
Не успели мы с ним обменяться соображениями по поводу наших дальнейших действий, как начался сильный артналет. Немцы, видимо, по наводке воздушной разведки /какое-то время назад над нами висела «рама»/ накрыли наш участок огнем с закрытых позиций.


Мы со следователем разбежались в разные стороны и залегли. Сразу после окончания обстрела кому-то показалось, что на подходе к нам вражеские мотоциклисты,и все, кто мог, бросились бежать вглубь леса. Тут хочу отметить, что немецкие мотоциклы имели на своих моторах довольно эффективные глушители и, как мне потом приходилось убеждаться, в
ветреную погоду при шуме крон деревьев, да еще с подветренной стороны,могли появиться внезапно и накрыть пулеметным и автоматным огнем скопившихся на дороге людей. По этой причине все, и я в том числе, бросились бежать в лес и остановились только тогда, когда поняли, что тревога была ложной. Я вернулся к дороге, но, сколько ни спрашивал у встречных, следователя так и не нашел.


Уже после войны я ходил в Борисоглебскую прокуратуру, желая выяснить его судьбу. Мне ответили, что с войны он не вернулся, а более точных сведений о нем нет.


Таких не вернувшихся с войны борисоглебцев много полегло в описываемых мною местах. В живых остались те, кого спас брянский лес. Немцы,привыкшие к своим европейским лесам паркового типа, наш дикий буреломный лес не любили. Они его боялись и углубляться в него всячески избегали.


Это обстоятельство и позволило в дальнейшем базироваться в лесах многочисленным партизанским отрядам, так досаждавшим захватчикам. Получилось так,что немцы оказались не способны эффективно контролировать захваченные территории. Вышло, что кусок не пролез в горло.


Как выяснилось много лет спустя, и моего доброго приятеля Иосифа Рожека спас брянский лес. Ему удалось избежать плена и неминуемой гибели. Он благополучно провоевал до самой победы.


После налета люди опять потянулись к дороге, пользуясь тем обстоятельством,что колонны немецкой техники еще не использовали этот путь. Среди пеших людей и конных повозок я увидел повозки, принадлежащие какому-то медсанбату, и решил далее двигаться с родственным мне подразделением.


Но тут ко мне подошел лейтенант из войск химзащиты, которого я видел и ранее, и с которым мне уже довелось говорить. Я сказал ему о своем решении и предложил ему присоединиться ко мне. Но он сказал, что с моим решением не согласен, и, в свою очередь, предложил мне отойти в сторону и спокойно все обсудить, ориентируясь по карте, которая у него имелась. Мы присели на бугорок и, развернув карту, углубились в ее изучение. Лейтенант показал мне путь в восточном направлении гораздо более короткий, чем по дороге, но пролегающий по болотистой местности.


— К тому же, — сказал лейтенант, — дорогу немцы будут часто бомбить и обстреливать, а путь через болота будет от этого избавлен.И он указал мне на немецкий самолет-разведчик «раму», который действительно назойливо барражировал над нами.


Доводы лейтенанта показались мне убедительными. К тому же он внушал мне доверие своими боевыми способностями, каковых у меня, надо признать,сильно не хватало. Из своего пистолета «ТТ» я стрелял весьма посредственно,да и сам по себе отнюдь не был богатырем. Лейтенант же был на голову выше меня ростом, широк в плечах и имел винтовку, из которой, по его словам,будучи участником финской войны, промаху давать не привык. Он даже похвастался тем, что ему приходилось из простой трехлинейки снимать с деревьев финских снайперов-кукушек.


Мы отошли от дороги и, следуя ориентирам, указанным на карте, двинулись к болоту. Когда мы отошли метров на пятьсот, то увидели, как несколько вражеских самолетов начали утюжить дорогу.  Чем ближе подходили мы к болоту, тем более убеждались в том, что не мы
одни выбрали этот путь. На краю болота скопилось довольно много бойцов,которые перед вступлением на зыбкую почву запасались длинными палками,необходимыми в этой ситуации.


Прямо у края болота в трясине билась невесть как попавшая туда красивая серая в яблоках, видимо, верховая лошадь. На поверхности оставались передние ноги, которыми она тщетно пыталась во что-нибудь опереться, шея и голова. Но было видно, что положение ее безнадежно. Проходивший мимо нее офицер со словами сожаления выстрелил ей в глаз.
Красивая голова повалилась набок, и трясина быстро затянула ее в свои объятия.


Просмотрев этот трагический эпизод, мы утвердились в мысли, что нас ожидает отнюдь не легкая прогулка. Техника преодоления болота состояла в том, что было нужно ловко перепрыгивать с кочки на кочку, и при этом никак нельзя было промахнуться или оступиться, иначе без посторонней помощи можно было отправиться вслед за лошадью.


Люди помогали друг другу. Оступившимся тут же протягивали либо штык,либо палку, и, весь в тине, мокрый воин выбирался из трясины.Картина обширного болотного пространства с прыгающими, будто лягушки,с кочки на кочку людьми на всю жизнь осталась у меня в памяти. Впечатление усиливалось еще и оттого, что настоящие лягушки, потревоженные столь
массированным вторжением, истошно квакали на все голоса, и казалось, что это бойцы квакают, подбадривая себя перед очередным прыжком.


К вечеру болото было позади. Мы, наконец, выбрались на твердую почву.Впереди был лес. Почти сразу мы наткнулись не то на просеку, не то на дорогу,которая пролегала в нужном для нас направлении. С чувством глубокого облегчения мы двинулись по ней. Вдруг я услышал из придорожных зарослей чьи-то стоны и призывы о помощи. Я было ринулся туда, но лейтенант меня удержал. Он сказал, что это, скорее всего, немецкие разведчики таким образом приманивают к себе языка. Он добавил, что уже был свидетелем подобных случаев еще на главной дороге. Все, кто уходил на помощь, больше не возвращались.


С лейтенантом мы иногда расходились, вступая в разговор с другими попутчиками,чтобы получить от них какую-то информацию. Потом опять сходились,чтобы обменяться полученными сведениями. Во время одной из таких разведок неведомо откуда по нам был открыт интенсивный винтовочный огонь.Это была снайперская засада немцев. Вокруг меня стали падать сраженные бойцы. Все, кто остался цел, бросились в лес и бежали до тех пор, пока снова не оказались на краю болота. Тут мы остановились, чтобы отдышаться и прийти в себя. Лейтенанта химзащиты среди окружающих не было. Я стал спрашивать,не видел ли кто его, и от одного солдата получил ответ, что лейтенант упал в числе первых. Видимо, заметный рослый офицер с винтовкой на плече стал для снайпера привлекательной мишенью. Получилось, что опытному бойцу не помогли ни его сила, ни меткий глаз.


Приобретенный в ходе тяжелых испытаний опыт быстро привел нас, окруженцев,к тому, что выходить из котла нужно пытаться небольшими группами,не более чем в десять-двенадцать человек. Наступил период, когда активно формировались такие группы. К одной из них присоединился и я. Ситуация меж тем быстро менялась. Днем по дорогам стало передвигаться невозможно:их заполонила грохочущая техника противника. И даже ночью это было небезопасно: можно было нарваться на вражескую засаду.

 
Наша группа из десяти человек решила передвигаться ночью лесом, держась на определенном расстоянии от дороги. Мы шли гуськом, определив дистанцию между идущими в три шага. Поднятая левая рука постоянно защищала глаза от веток. В правой руке оружие. Так мы шли уже часа два в кромешной тьме. Мне и теперь непонятно, как ориентировался наш ведущий, или, может быть, он обладал особенно острым зрением…Вдруг впереди раздался выстрел. Все попадали на землю и притихли. Минуты через три раздался голос: «Кто стрелял?» Оказалось, что стрелял ведущий. В темноте он наткнулся на стоящий в кустах брошенный автомобиль и от
неожиданности нажал на спусковой крючок. Все облегченно вздохнули, но этой ночью дальше уже не пошли.


Следующей ночью в составе другой группы из шести человек мы передвигались аналогичным образом, и вдруг я наткнулся на впереди идущего. Он стоял неподвижно, а это означало, что замечена опасность. Теперь я тоже услышал звук уверенных шагов, и даже металлическое позвякивание либо амуниции,либо оружия. Мы залегли там, где стояли, возле раскидистой ели.Человек явно ходил взад-вперед. По-видимому, это был вражеский часовой.Он перемещался по короткой дистанции, пролегавшей поперек пути нашего следования, и находился от нас не более чем в десяти метрах. Вероятно, он охранял какой-то объект, расположенный в лесу.


Один из группы не выдержал нервного напряжения и кашлянул. Часовой тут же открыл огонь из автомата в направлении звука.Спасительная ель отгораживала нас от немца. О ее ствол застучали пули.На нас посыпались ветки и хвоя. Дав первую очередь, немец выстрелил из
ракетницы осветительной ракетой. Она повисла над нами, озарив все вокруг зловещим светом. Однако тень, в которой мы оказались, сохранила свою густоту.


Часовой не увидел нас, но дал еще одну очередь, потом еще. Он брал слишком высоко. Стоило ему взять чуть ниже, и он попал бы в цель. Когда сгорела ракета, мы стали потихоньку отползать назад. К счастью,нам удалось покинуть опасное место без потерь. Далее мы продвигались с большой опаской и под утро вышли на большую поляну с редкорастущими молодыми деревьями и разбрелись по ней. В предрассветном тумане я увидел,
что поляна весьма обитаема. По ней передвигалось множество людей в серых шинелях и пилотках. Они подходили друг к другу, обменивались соображениями,объединялись в группы, если эти соображения были схожи. Через пять минут я уже при всем желании не смог бы опознать своих недавних товарищей,настолько все были однолики в серых шинелях и вывернутых пилотках,натянутых до глаз, с чертами лиц, размытыми предрассветным сумраком.


Я заметил, что в это время суток люди особенно охотно идут на контакт,прощупывая своих собеседников. И если альянс не состоялся, расходятся, будучи уверены в том, что в случае чего их трудно будет опознать. И в этой ситуации люди помнили о том, что нужно опасаться друг друга.


Так по дальнейшим целям и задачам формировались группы. Я тоже активно включился в этот процесс, но, к какой бы группе я ни подходил, только и слышал разговоры о том, как бы без особого риска для жизни сдаться в плен.Мне это не подходило. Наконец, мои поиски увенчались успехом. Я нашел группу, которая была полна решимости пробираться к своим на восток. Я стал пятнадцатым по счету. В группу входили одни офицеры, старший из которых
имел звание полковника.


Солдаты-окруженцы, как правило, сторонились командиров, опасаясь снова попасть в капкан приказных взаимоотношений. Но и у командиров окруженческое положение сильно отбило охоту командовать, поскольку это было небезопасно для жизни.


Мне известен только один случай, имевший место в нашем котле окружения,когда командующий располагавшейся неподалеку от нас пятидесятой армии вместе со своими штабными офицерами собрал отряд численностью в пятьдесят человек и с соблюдением всех уставных требований ими командовал.Он повел отряд на восток организованным порядком, планируя, где это будет
необходимо, пробиваться с боями.Но дело в том, что уставы требуют не только соблюдения субординации и безусловного выполнения приказаний начальства, но и обеспечения со стороны
начальства хотя бы элементарных условий для существования личного состава.А как раз этого и не получалось.


Местное население лесных деревень встречало отряд отнюдь не с распростертыми объятиями. В продаже продовольствия окруженцам решительно отказывали,так как советские деньги уже не имели никакой ценности. Да и само население существовало впроголодь.


Однажды измученный, голодный отряд после проведенной по всем правилам разведки втянулся в лесную деревню. И надо же такому случиться, что у кого-то из плохо запертого хлева вырвалась на улицу свинья, искушая своим видом изголодавшихся людей. Один боец не выдержал и застрелил свинью без санкции начальства. Это и послужило сигналом к тому, чтобы в тот же момент рухнула дисциплина. Бойцы разбежались по хатам в поисках посуды для варки мяса. Заодно с посудой прихватывали и все съестное, что попадалось под руку.


Хозяин свиньи был чрезвычайно разозлен происшедшим и от предложенной ему командиром отряда щедрой денежной компенсации наотрез отказался.Незаметно лесною тропою он пошел в соседнюю деревню за несколько километров,где, по его сведениям, были немцы. Немцев он нашел и заявил про отряд. Далее он указал им, где на выходе из деревни удобно устроить засаду.


Тем временем наевшимся бойцам не хотелось сразу отправляться в путь, и,вопреки мнению начальства, они расположились на отдых. Благодаря этой задержке немцы успели не только подойти к месту, но и грамотно устроить засаду.


Когда после хорошего отдыха сытый отряд выступил в поход, то тут же попал под кинжальный огонь немецких пулеметов. Уцелело только три бойца,находящихся в арьергарде. Один из них и поведал мне эту печальную историю.Им удалось укрыться в лесу. Из своего укрытия они наблюдали, как немцы, пристрелив всех раненых, собрали документы убитых и ушли той же
тропой, что и пришли. Однако я хочу вернуться к случаю с немецким часовым, обстрелявшим нас в ночи.


Тридцать шесть лет спустя за праздничным столом по случаю моего дня рождения я описал этот случай собравшимся гостям. Среди них был человек,годившийся мне в сыновья, но, тем не менее, участник войны.


Прослушав эту историю, он покачал головой и заметил, что наша группа вела себя не должным образом. По его мнению, часового необходимо было снять, а объект, который он охранял, скорее всего склад, взорвать и таким образом выполнить свой воинский долг.


Меня это замечание задело... Легко правильно рассуждать, сидя за столом,четко определяя, кто чего должен. Далее могу сказать только за себя.Я не хуже этого молодого по сравнению с собою человека знал, что я должен и чего не должен. Но реальная жизнь никак не укладывается в тесные рамки воинских уставов, как бы этого ни хотели подобные раздатчики долгов и обязанностей. Никто, и я в том числе, не любит оправдываться, но как можно
не принять во внимание конкретные существующие тогда условия.Уже несколько дней я провел почти без сна и пищи. Мои раны все еще беспокоили меня. Моральное состояние было совершенно подавленным. Ждать помощи было неоткуда, а враг демонстрировал такой напор, такую скорость продвижения, что фронт уже перестал быть слышен, и я не знал, существует ли он вообще. Невольно возникала мысль о бесполезности сопротивления. Да,всегда была возможность героически умереть. Но даже героическая смерть должна иметь какой-то смысл, а я его в то время не видел. Конечно, мое решение пробираться на восток было мотивировано слабой надеждой на чудо, но для свершения подвига слабой надежды было слишком мало. Я шел на восток не потому, что имел незыблемую веру в победу, а просто потому, что не мыслил для себя иного. И последнее. Главная обязанность врача, пусть далее и военного, — это лечить людей, а не снимать часовых и взрывать склады.


Чтобы проиллюстрировать, насколько мы — окруженцы — были морально подавлены и насколько был уверен в себе враг, хочу описать еще один случай,ярко демонстрирующий наше печальное состояние.


Опять же с группой пока еще случайных попутчиков я шел среди низкорослого кустарника, направляясь к опушке леса. Я о чем-то задумался и не заметил,как мои товарищи отстали от меня. Оглянувшись, я увидел, что все они залегли и, отчаянно жестикулируя и разевая рты в беззвучном крике, призывают меня сделать то же самое. Я сразу залег там, где и стоял.
Секунд через тридцать сквозь ветки куста я буквально метрах в восьмидесяти от себя увидел идущего человека в нашей офицерской форме. В самой форме не было ничего необычного, кроме того, что она была совершенно новая и сидела на нем так, как будто ее шили ему по индивидуальному заказу. Он шел довольно быстро с винтовкой на плече, спокойно поглядывая по сторонам, демонстрируя всем своим видом уверенность в себе и в своем праве вот так с удовольствием утром прогуляться по лесу и при случае подстрелить какуюнибудь глупую дичь... Для полноты впечатления ему не хватало лишь франтоватой
тирольской шляпы с пером. У меня не возникло сомнения в том, что передо мною враг, а его потенциальная дичь — это мы, окруженцы. Появление в прифронтовой полосе и среди окруженцев немецких военнослужащих, переодетых в красноармейскую форму, было довольно распространенным явлением.


Каюсь, что если у меня и была мысль вступить в схватку с этим одиноким охотником, то она была заглушена соображениями безопасности. Не было никакой гарантии, что на каком-то расстоянии вслед за ним не крадется в качестве страховки мотоциклист с пулеметом на коляске. Уж слишком не по-немецки бесшабашным показалось нам его поведение.


Когда охотник удалился от нас, как нам показалось, на достаточное расстояние,мы, пригнувшись, побежали к лесу. Я успел заметить, что в этот момент он оглянулся, сорвал винтовку с плеча и, встав на одно колено, произвел два поспешных выстрела в нашем направлении. Но расстояние было уже слишком велико, и он дал промах.


Итак, в составе группы из пятнадцати человек я двинулся на восток. Передвигались мы когда днем, когда ночью, когда через лес, когда по проселкам.Короче говоря, действовали по обстоятельствам. Некоторые члены группы покинули ее, исходя из каких-то своих соображений. Однажды и я, правда, поневоле,чуть тоже не отстал от своих товарищей.


Когда-то в молодости в период работы на селе я застудил правое колено, но с тех пор оно меня не беспокоило. И вот совсем не вовремя дало о себе знать.Дело было под вечер. Судя по карте, мы находились километрах в трех от очередной деревни, где и планировали заночевать. Но колено мое разболелось настолько сильно, что я совсем не мог идти. Все увеличивающаяся опухоль вызывала у меня беспокойство. Наконец, я объявил своим товарищам, что идти больше не могу. Мои попутчики очень устали, и их сильно тянуло к человеческому жилью, так как ночи были уже весьма холодны. Я сказал им, чтобы они шли, не ожидая меня. На это, к моему тайному огорчению, они сразу согласились и сказали, чтобы я нашел их уже в деревне. Я остался один на дороге в довольно беспомощном состоянии. Присев у обочины, я с трудом стянул сапог и стал обследовать свое колено. Вид его меня не порадовал: оно очень сильно распухло, кожа покраснела. Боль передавалась уже на всю ногу, особенно на икроножную мышцу. Я подумал, что если на дороге сейчас появятся немцы, то меня тут же пристрелят как неспособного к ходьбе. Я решил отползти от дороги
подальше в лес, что и сделал с большим трудом, потратив много сил и энергии на эту передислокацию. Затем, подобравшись к подходящему дереву,решил отдохнуть, привалившись спиною к стволу. В таком положении мне уже много раз приходилось коротать ночи. Я с облегчением вытянул обе ноги и прикрыл глаза, размышляя о том, что не известно, сколько времени я должен буду провести эдак без еды и питья, пока мне не полегчает. А полегчает ли?.. Я уже было смирился с тем, что в лучшем случае отстану от группы, а о худшем
не хотелось думать... Отдохнув немного, я решил оглядеться по сторонам и,повернув голову направо и чуть назад, вдруг увидел неподалеку от себя такого же обессилевшего путника, как и я сам. Удивительно, что я сразу не заметил его. Он так же сидел, привалившись к стволу дерева, безжизненно опустив голову на грудь. Из-под натянутой на глаза пилотки сбоку виднелся грязный бинт. Боец, конечно, не спал: он был мертв. Так же, как и я, он хотел спрятаться от смерти в лесной чащобе, но она нашла его и здесь.


Эта картина вызвала в моем сознании активный протест. Я категорически не захотел вот так же, как он, здесь найти свое последнее пристанище. Вид этого покойника побудил меня к действию, вызвал прилив отчаянной энергии.Я еще раз внимательно осмотрел свою ногу, и поскольку внешних повреждений не обнаружил, приступил к энергичному массированию колена и икроножной мышцы. Приблизительно после часа активного массажа, кроме того что это меня согрело, я почувствовал, что боль стала значительно слабее. Тогда я подобрал себе палку поудобнее и двинулся в путь, взглядом попрощавшись с погибшим солдатом и мысленно поблагодарив его за то, что он невольно подтолкнул меня к борьбе за свою жизнь.


Уже в полной темноте я добрался до деревни и в первой же хате обнаружил своих попутчиков. Они встретили меня очень хорошо: напоили кипятком, взгромоздили на теплую печь и укрыли тулупом. Видно, до момента моего прихода их все-таки угнетало чувство вины за то, что они оставили меня одного на дороге. Вероятно, поэтому, когда я пришел, никто еще и не спал.


К моему удивлению, утром я почувствовал себя намного лучше. Опухоль спала, и боль ушла. Этим днем я еще шел с палкой, а на следующий день уже бросил ее.На протяжении всей моей дальнейшей жизни застуженное в молодости колено меня больше ни разу не побеспокоило.
Хочу немного остановиться на описании жизни местного населения этого лесного и болотистого края.


Лесные деревни все были малого размера. Число дворов редко превышало пятнадцать. Свое название населенные пункты получали согласно природным особенностям данного места. Например, жители местечка Ягодное в летнее время активно занимались сбором ягод, коих в окрестностях произрастало великое множество. Деревня Кленово была окружена кленовым лесом, отсюда и название. Остальные именовались тоже по этому принципу.Местное население жило в условиях потрясшей меня бедности. Все познается в сравнении. Так, по сравнению с этой нищетой мои родные места теперь казались мне вполне благополучными. Когда я спрашивал местных, что заставляет их жить в этой глуши среди непроходимых лесов и болот, они отвечали в том смысле, что привыкли и не знают и не хотят ничего иного. Они говорили,
что жить им здесь не скучно. Летом они слушают пение птиц и несмолкаемый хор болотных лягушек, а зимою, правда, наступает такая тишина, что аж в ушах звенит. Все укутано великими снегами, и только пар поднимается от незамерзающих участков болот.


Главная трудность в течение этих скитаний, если не считать ухода от опасности быть убитым или плененным, заключалась в добыче пропитания. В основном мы питались капустными кочерыжками, обломками моркови и подмерзшей картошкой, которую находили на огородах местных жителей. Стрелять по дичи мы опасались, да и поразить ее из пистолетов было нереально. Винтовок в нашей группе не было.


Однажды мы вошли в очередную деревню, надеясь раздобыть там чего-нибудь съестного. Как обычно, жители категорически отвергли советские деньги,хотя мы считали, что эта территория еще не контролируется немцами.Хозяйку, с которой мы вели переговоры и у которой собирались встать на отдых, особенно возмутило упоминание о соли. Она сказала, что во всей деревне соли уже давно ни у кого нет. Давно сами, мол, без соли мучаемся. Во время этого разговора возле нас все время крутилась востроглазая девочка лет двенадцати.
У нее вызывало живой интерес наше обмундирование, которое она внимательно разглядывала и трогала. Я спросил хозяйку, не ее ли это дочь. Та ответила, что она соседская.
— Послушай, — обратился я к ней, — может быть, твоя мама нам чтонибудь
даст?
— А вы нам что дадите? — поинтересовалась она.
И тут меня осенила счастливая мысль. У меня под гимнастеркой была надета матросская тельняшка. Я быстро снял ее, вручил девчушке, и она убежала. Через несколько минут девочка вернулась, держа в руках травяного осеннего цыпленка.
-Вот, — сказала она, — мама дала за тельняшку.
Таким образом, обмен, удовлетворивший всех, состоялся.


Мы попросили хозяйку сварить, хоть и без соли, цыпленка в ведерном чугуне. Она согласилась и даже положила туда несколько капустных листьев.Цыпленка варили долго, чтобы и молодые кости размягчились и стали пригодны к съедению.Когда варево было готово, мы пригласили хозяйку вместе с ее четырьмя детьми тоже сесть за стол. Вдевятером мы быстро опустошили ведерный чугунок.И, хотя супчик был явно жидковат, мы встали из-за стола с чувством некоторого удовлетворения. Это был первый и единственный, если можно так
сказать, мясной обед за все время окружения.


Положение окруженцев очень коварно. Выйдешь из одного окружения — попадешь в другое. Выйдешь из другого — попадешь в третье.Мы уже шли по территории Тульской области. Уже остался позади город Одоев, где, кстати, я обнаружил функционирующую аптеку. В ней, правда, не было ничего, кроме рыбьего жира, но я по возможности запасся и этим ценным
продуктом. Местные жители этого маленького городка никаких сведений ни о расположении наших войск, ни о местонахождении немцев не имели и пробавлялись слухами и домыслами. Никакой вразумительной информации нам от них получить не удалось. Представители местной власти отсутствовали.


Один старик, встреченный мною на улице, на вопрос, что он слышал о присутствии в окрестностях немцев, решительно ответил, что немцев поблизости нет и быть не может. А на вопрос, почему он так считает, заявил, что уверен: немец сюда не пойдет, потому что он — немец — не дурак. Понимать это заявление можно было как угодно.


Так вот, двинувшись дальше, мы были уверены, что уже давно вышли из всех колецо кружения, когда вдруг поперек проселочной дороги обнаружили свежепроложенную узкоколейку. Остановившись перед ней, мы стали соображать,что бы это могло значить. Но наши размышления были прерваны звуком приближающейся мотодрезины. Мы тут же залегли и далее могли наблюдать,как по узкоколейке ехала мотодрезина с немецким экипажем. На ней был установлен пулемет, направленный стволом в нашу сторону и, надо полагать, по наши души и души таких же, как мы, окруженцев. Это выходило, что немцы замкнули очередное кольцо окружения. Узкоколейку мы перешли с надеждой на то, что выбрались из последнего кольца, но дальнейшее показало, что мы опять ошибались.Тем не менее, дело шло к тому, что вскоре нам придется пройти через наш пункт приема и фильтрации окруженцев. А в этой процедуре имелись свои нюансы.


Дело в том, что все окруженцы должны были проверяться особистами на предмет либо недостойного поведения в окружении, либо на предмет предательства,а также с целью выявления шпионов и диверсантов. Как это ни странно покажется на первый взгляд, но особисты больше внимания уделяли группам, вышедшим из окружения, а не одиночкам. Объяснялось это тем, что с группой легче было работать. Методика же работы состояла в том, что членов группы заставляли писать не только объяснения касательно себя, но и описывать поведение своих товарищей. Потом эти показания сверялись-сравнивались...
В них находили несоответствия, которыми потом оперировали на допросах,и таким образом, как считалось, выявлялись неблагонадежные элементы и предатели Родины, наименее виновными из которых впоследствии пополнялся штрафбат.


Казалось бы, что одиночный окруженец по идее должен вызывать большее подозрение, ибо охарактеризовать его со стороны вроде бы и некому: что сам о себе написал, то и принимай за правду. Но эдак много предателей и шпионов не наловишь, а начальству результат работы подавай: отчитайся по количеству предателей и шпионов. Там, где бал правит отчетность, логика и здравый смысл отходят на второй план.


Я-то обо всем этом еще не был наслышан, и мне еще было невдомек, что какое-то время мне придется носить на себе клеймо «окруженец».Но мои товарищи какими-то неисповедимыми путями уже были в курсе методики существующей системы проверок. И хотя мы не чувствовали за собою никакой вины, не считая, конечно, того, что остались в живых, тем не менее решили, что пора расходиться по одному. И если на сборном пункте мы и повстречаемся вновь, то сделаем вид, что не знаем друг друга.


В принципе все мы понимали необходимость подобных проверок, но, с другой стороны, кому приятно, когда тебя подозревают, просвечивают рентгеном и придираются к каждой запятой. И мало ли что кто-то про тебя напишет.Может ведь написать и такое, чего ты и сам о себе не знаешь...


Когда я, наконец, оказался на сборном пункте для окруженцев, то, как и предполагалось, заметил там кое-кого из своих недавних попутчиков. Но все мы грамотно делали вид, что не знакомы.Вскоре пришел особист, раздал всем листки бумаги, огрызки карандашей и велел подробно описать весь процесс выхода из окружения.


Сначала все обособились и, нахохлившись, с энтузиазмом зацарапали карандашами.Но к исходу первого часа стали пытаться заглядывать через плечо товарищам, советоваться, что-то зачеркивать, переправлять, добавлять... В конце концов, я думаю, получился некий усредненный вариант легенды о выходе из вражеского окружения, эдакий плод коллективного творчества.


Несколько представителей нацменьшинств, почти не говорящих по-русски,растерянно бродили по помещению со своими листками и приставали то к одному, то к другому с просьбой написать что-нибудь за них. До поры до времени им никто не помогал. Все были поглощены творческой работой. Потом один разбитной боец подозвал их к себе с намерением помочь, как он выразился, землякам.


— Ты кто? — спросил он первого.
— Узбек, — ответил тот и вдобавок назвал фамилию — Рахимов.
Тогда разбитной боец написал на его листке «Я, неграмотный узбек Рахимов». Ниже он добавил слово «подпись» и предложил узбеку поставить рядом крестик что тот и сделал. Такой же текст, но с указанием других фамилий получили и пятеро остальных.После чего узбеки отошли в сторонку и принялись что-то горячо обсуждать на своем языке. Через какое-то время они опять приступили к разбитному бойцу с претензией, суть которой сводилась к тому, что он им слишком мало написал. У других вон, мол, целый лист исписан, а у нас всего одна строчка.Они опасались, что этого не хватит.
— Хватит-хватит, — весело заверил их боец. — Для вас как раз хватит, и
того еще много.
«Земляки» несколько успокоились.


Через два часа пришел встревоженный особист, не глядя, собрал листки и объявил, что всех срочно отправляют в Тулу. Обстановка изменилась, в связи с чем обедом нас покормят уже там. Скорый отъезд в Тулу мы восприняли как радостную весть, но отсрочка обеда все же серьезно огорчила.


Нас погрузили на полуторки, и мы двинулись в путь. Сидя в углу кузова,поплотнее запахнув ставшую мне свободной шинель, я думал о том, что пробыл в окружении всего пятнадцать суток, а кажется, что прошла целая жизнь.Мои философские размышления были прерваны внезапной остановкой колонны как раз посреди села Крапивное. По дистанции пронеслась тревожная весть: немцы выбросили крупный десант на подступах к Туле с целью перекрыть
все подъезды к городу. Главное шоссе, по которому мы движемся, уже перекрыто. Было принято решение искать объездной путь, еще не контролируемый противником. Мы довольно долго кружили на подъездах к городу, но все же, наконец, въехали в него.


Тула пребывала в ожидании попытки захвата ее врагом. Улицы, перегороженные баррикадами из булыжника, заграждения из колючей проволоки, противотанковые ежи... Я, правда, не заметил там значительных скоплений наших войск...


Больных, раненых и меня в их числе отделили от остальных и теперь уже на автобусе через Серпухов повезли в Москву на долечивание. Я долечивался в Лефортовском госпитале, через две недели был направлен в Московский медицинский резерв, а оттуда во Владимир для получения нового назначения. Там я был назначен начальником отделения сортировочно-эвакуационного госпиталя №2639. Тогда госпиталь располагался в городе Орехово-Зуево. С этим госпиталем я был отправлен на фронт и прослужил в нем до конца войны.


Однако до конца войны было еще далеко. А пока что, как бывший окруженец,я был отправлен в штрафную командировку, в город Загорск, где неподалеку,а именно под Дмитровом, разгорелись упорные кровопролитные бои. Там решалась судьба Москвы. В этом госпитале положение было поистине кошмарным.


Госпиталь, изначально рассчитанный на триста человек, принял уже более тысячи. В подвальное помещение беспрестанно сносили прибывающих раненых.Они лежали прямо на полу один к одному. Даже оставить проходы между людьми было невозможно. Ни хирургическое отделение, ни перевязочная, ни кухня не могли обслужить такое количество раненых. В связи с тяжелым оперативным положением эвакуация в глубокий тыл не производилась.
Положение усугублялось сильными морозами и обильными снегопадами. Машины с ранеными застревали по дороге. Из госпиталя навстречу им высылали измученный медперсонал с лопатами, чтобы вызволить их из сугробов и не дать раненым замерзнуть окончательно. Но, к сожалению, таких досадных случаев избежать не удавалось.


Раненые поступали в госпиталь в крайней степени завшивленности. Эти кровососущие насекомые являлись просто бичом для и без того вконец измученных людей. Насекомые обитали не только в белье, но в изобилии ползали даже поверх шинелей, массами собираясь у воротников. Они ползали по полу и вообще были вездесущи. Весь медперсонал, и я в том числе, были заражены этой нечистью, и избавиться от них пока не было никакой возможности. По мере того, как раненый человек слабел, натиск вшей на него пропорционально возрастал, и только с наступлением смерти их как ветром сдувало с трупа: они расползались в поисках нового хозяина. Трудно вообразить себе страдания людей, усугубляемые этими мерзкими тварями, размножающимися с поразительной скоростью. Особенно страдали те, кому был наложен гипс на поврежденные конечности. Насекомые заползали под гипсовые повязки и, будучи недоступными, устраивали там свои многочисленные колонии, вызывая нагноения,а затем и сепсис. Раненые, доведенные до отчаяния, в приступах безумия
разбивали гипс, чтобы избавиться от этой пытки, нанося при этом себе вред смещением сломанных и раздробленных костей. Некоторые впадали в буйное состояние: начинали бесноваться, требуя отправки в тыл. Но такой возможности не существовало. Нет ничего хуже, чем ощущение своей беспомощности перед навалившимися на тебя проблемами.


Иные медсестры и санитарки проявляли себя как талантливые психологи,успокаивая буйных страдальцев. Одна из сестер в моем присутствии так живописалаьраненому бойцу, что она сделает с мерзкими насекомыми, когда представится такая возможность, что я был немало удивлен образностью ее мышления.Но не на всех действовали эти психологические приемы.


Позднее дело приняло совсем дурной оборот. Из-за перебоев в снабжении остро не хватало всего, в том числе и продовольствия. Все сидели на сухом пайке. Кончилось топливо для движка, и операции проводились при свечах.Этот кошмар продолжался две недели. Потом обстановка на фронте изменилась к лучшему. Один за другим прибыли два санитарных поезда, и напряжение заметно спало. Вместе с этими поездами вглубь страны отправлялись мириады
насекомых. Трудно себе представить катастрофичность ситуации, если бы на фоне такой завшивленности началась эпидемия тифа, переносчиками которого они и являются.


В ходе войны я пережил немало критических ситуаций, связанных с исполнением своего врачебного долга, но такого кошмара, как в Загорске, больше не наблюдал нигде и никогда.


В одном из помещений монастыря где размещался госпиталь, я видел, как мне объяснили, старинное приспособление для пыток врагов. Оно представляло собою большую железную лапу с хищно растопыренными когтями. Стержень,на котором она крепилась, был вмурован в кирпичный потолок, а сама лапа висела над самым полом. Я не знаю, как действовало это приспособление,но в моем сознании оно на всю жизнь осталось символом опасности, нависшей
в тот период над Москвой, и символом великомученичества тысяч раненых воинов, прошедших через госпиталь в Загорске.


Мне запомнилась стоянка нашего госпиталя №2639 между Вязьмой и Смоленском по Наполеоновскому шляху летом тысяча девятьсот сорок третьего года.Местом дислокации было определено большое село Мясищево. Но когда мы прибыли на место, то увидели, что от села ничего не осталось. Отступая, немцы разрушали даже печи сгоревших хат, бросая в них гранаты. Уцелевшие местные жители ютились в землянках. Они рассказывали, что возле села при немцах существовал полевой концлагерь, то есть лагерь для военнопленных под открытым небом. Но заключенные этого лагеря вовсе не были военными.Все они были одеты в гражданское. Это были студенты и старшеклассники московских школ, которых осенью сорок первого определили рыть противотанковые рвы на подступах к городу. Они работали безо всякой охраны. Как-то ясным днем к ним подъехали немецкие мотоциклисты, построили их в
колонну по четыре и пригнали сюда. Было их человек триста, все с лопатами.
По приказанию немцев они сами себя обнесли колючей проволокой и стали мыкать горе. Немцы кормили их очень плохо: один корец баланды на десятерых.Смертность была очень высокая. Орудуя своими же лопатами, ребята каждый день хоронили умерших товарищей, а их лопаты сдавали. Ко времени отступления немцам не пришлось никого угонять: умерли все. А вот лопаты этих защитников Москвы хозяйственные оккупанты забрали с собой.


Весь медперсонал был привлечен к устройству госпиталя на пустом месте.Я работал на пилораме. Другие копали большие и малые землянки, сколачивали домики. Все лето мы занимались строительством. Но когда уже пошел к нам поток раненых, был получен приказ передислоцироваться в Смоленск. Фронт продвигался быстро, и трудно было предугадать, сколько мы пробудем на одном месте. Пока наш госпиталь пребывал в нерабочем состоянии, раненых принимали другие, подобные нашему. Их на данном участке фронта было сорок.Если Вязьму бои разрушили на сто процентов, то в Смоленске осталось пять процентов целых зданий, но те, как выяснилось позже, были почти все немцами заминированы.


Под госпиталь нам отвели уцелевшее трехэтажное здание на окраине города по шоссейной дороге на Киев. Два года немцы использовали его для содержания советских военнопленных. Вокруг здания была возведена двойная изгородь из ключей проволоки. По углам торчали вышки для часовых. Прямо за зданием тянулось поле, левую часть которого немцы отвели под кладбище для военнопленных. А поскольку хоронили их сами же военнопленные, часто в
братских могилах, то на местах захоронений стояли столбики с прибитыми фанерками, на которых были указаны фамилии и даже воинские звания захороненных.На одной из табличек коллективного захоронения рядом с фамилией указано было звание гражданского состояния «Доцент Орлов». Этот доцент Орлов, по рассказам местных жителей, был знаменит тем, что организовал побег.


Вместе со своими четырнадцатью товарищами он сделал подкоп длиною в несколько десятков метров, и по нему они выбрались за пределы охраняемой территории. Беглецы разошлись в разных направлениях. Однако с помощью собак немцы переловили всех до одного и расстреляли их в назидание другим. Вся группа была похоронена в братской могиле.


По поводу захоронений на этом кладбище приезжала из Москвы комиссия
во главе с академиком Бурденко. Производилась выборочная эксгумация, составляли
акты…

Правая сторона поля, гектаров пятнадцать, использовалась немцами под
огород. В основном там выращивалась белокочанная капуста.Под руководством немецких специалистов ухаживали за капустой наши пленные. Меня поразил размер кочанов. Все один к одному, они весили приблизительно по шестнадцать килограммов каждый. Какую-то малую толику использовала наша госпитальная кухня, а основная масса урожая так и погибла
под снегом.


При немцах в переданном нам здании размещался и госпиталь для военнопленных,и кухня со столовой, и прачечная, и другие хозяйственные службы,но оно, разумеется, пребывало в очень запущенном состоянии. Помещения отапливались печками-буржуйками с трубами, выведенными в окна. Из-за возникшей срочности у нас не было возможности произвести не то чтобы ремонт помещений, но даже их санобработку. Как приняли здание, так госпиталь и
стал размещаться в помещениях с обвалившейся штукатуркой, потрескавшимися стенами и колониями клопов. Они, особенно по ночам, выползали из щелей на стены и потолок, образуя характерные гирлянды. В результате такой низкой санитарии доставшегося нам помещения и из-за обычной завшивленности поступающих раненых опять возникла проблема с гипсовыми фиксирующими повязками. Эта проблема вызывала сотни нервных срывов у несчастных людей.


Усугублял положение и тот факт, что немцы, уходя, минировали оставшиеся здания, и эти здания время от времени взлетали на воздух. При этом,конечно, не обходилось без жертв. По этой причине опять же страдали раненые,чья нервная система была на пределе. Если кому-то вдруг чудилось, что он слышит тиканье часового механизма, все, кто мог, в панике выбегали из здания под отчаянные крики тех, кто не был в состоянии передвигаться самостоятельно.


Бывало, что люди коротали ночи на улице в ожидании взрыва. И это несмотря на то, что саперы уже не раз тщательно все проверяли. Но, правду сказать, в городе были случаи, когда они ошибались, не находя заложенных мин. И об этих случаях было широко известно.
В таком положении мы провели всю зиму. За это время через наш госпиталь прошло более десяти тысяч раненых, которых мы далее санитарными поездами отправляли вглубь страны.


Я уже писал о таких печальных моментах нашей жизни, как головотяпство и разгильдяйство. Хочу еще раз вернуться к этой теме, поскольку того и другого было достаточно и в условиях войны.Когда явление разгильдяйства демонстрирует себя на низовом уровне, невольно возникает вопрос, а не присуще ли оно русскому человеку изначально: ведь не случайно же так трудно бороться с этим явлением как с негативным общественным феноменом, и не случайно же разгильдяйство на низовом уровне видится настолько обреченно-неизбежным. Любая попытка пресечь его —это удар в ватную стену. Приведу только один случай.

 
Приблизительно в километре от госпиталя на нашу госпитальную конную упряжку налетел немецкий самолет и обстрелял ее из пушек и пулеметов. В результате была убита лошадь и ранен солдат-возница. А в санях находились двое наших санитаров с носилками. Они не пострадали. Санитары положили своего раненого товарища на носилки и своим ходом направились к госпиталю.


Я увидел их издали и сразу заподозрил неладное. Дело в том, что с носилок свисало что-то вроде веревочной петли. Эта петля временами касалась грязного снега и волочилась по нему. Не трудно было догадаться, что это кишки раненого,находящегося на носилках.


Размахивая руками, я побежал им навстречу, требуя, чтобы они остановились.Санитары остановились, но при этом я заметил их поползновение опустить носилки на снег. Я закричал им, чтобы они не делали этого. Подбежав, я убедился в том, что был прав: кишки раненого из распоротого осколком живота частично вывалились из брюшной полости и волочились по грязному снегу.Осколок таким образом распорол брюшину, что не нанес им видимых повреждений.Зато теперь по причине разгильдяйства санитаров дело могло осложниться.Раненый находился в сознании. Сильного кровотечения не наблюдалось.
Если бы так вели себя люди, далекие от медицины, это еще как-то можно было бы понять. Но оба санитара уже давно служили при нашем госпитале и,как говорится, уже давно нахватались элементарных понятий.
— Почему вы не подобрали кишки?! Почему аккуратно не сложили их на носилках рядом с раненым?! Ведь вы же могли их повредить, или даже порвать!..
Я кричал, возмущался, а они молча стояли, отведя глаза в сторону, переминаясь с ноги на ногу, и просто равнодушно ждали, когда я угомонюсь и дам им команду двигаться дальше. Их разгильдяйства не остановило даже то обстоятельство, что они сами лишь случайно не оказались на месте своего раненого товарища.


И вообще, я давно убедился в том, что если дать кому-то задание, тем более ответственное, и не проконтролировать ход его исполнения, то, скорее всего,оно либо не будет выполнено, либо будет выполнено формально, а не с целью достижения результата.


Не менее удивительным и вредоносным явлением нашей жизни является кляузничество. Под термином «кляузничество» я подразумеваю пустые злонамеренные наветы на людей или организации. Как это ни печально, но приходилось с этим сталкиваться и во время войны, когда, казалось бы, не до того.Одна из кляуз навредила и лично мне.


Так вот, на наш госпиталь в Москву был направлен сигнал о том, что госпиталь крайне расточительно расходует солдатское белье. За этим стояло всем известное положение вещей.
Когда раненых привозят в госпиталь, то, как правило, раздеть их, не повредив белья, совершенно невозможно. Общепринятой практикой, кстати, подтвержденной соответствующей инструкцией, является то, что белье сестры и санитарки просто разрезают ножницами, а окровавленные, пропитанные гноем,завшивленные обрывки просто выбрасывают из-за невозможности их дальнейшего использования. Вполне естественно, что на помойке скапливаются большие кучи этого белья, заметные для всех, глаза имеющих. Видимо, этим обстоятельством и была вызвана данная кляуза, в основе которой лежит либо зловредность,
либо просто некомпетентность.


По этому сигналу из Москвы приехала комиссия в составе трех человек.Сначала приступили к начальнику матчасти, который, в общем-то, и нес ответственность,в том числе и за белье. Выяснили, что надлежащих документов на списание белья в свое время не составлялось. В результате у него была выявлена большая недосдача. /А где ее не было в условиях войны?! Пришло время определить виноватых. И тут мне стало известно, что ни с того ни с сего
виноватыми были назначены начальники двух отделений: я и врач Рубцов.


Начальник третьего отделения этой участи избежал, так как это была жена начальника госпиталя. Такое решение было вопиющей несправедливость и даже,вернее, нелепостью.
Я обратился к начальнику госпиталя за разъяснениями. Ведь мы — начальники отделений — материально ответственными лицами не являемся и никаких учетов вести не обязаны и не уполномочены. Списывать белье — прямая обязанность начальника матчасти... На это начальник госпиталя ответил, что он тут не при чем, что решение принимала комиссия, а он только подписал. И что если вы не согласны, обращайтесь к ним, пока они не уехали.Я пошел к Рубцову и спросил его, собирается ли он воевать за правду. Ведь согласно решению комиссии, нам надлежало ежемесячно выплачивать двадцать пять процентов своего денежного содержания в течение года непонятно за что. А эти двадцать пять процентов пригодились бы и нашим семьям в тылу. Рубцов ответил, что он человек нервный, больной и что ему эта война себе дороже выйдет. Оставшись в одиночестве, я не придумал ничего лучшего, как
последовать его примеру.


Как-то вскоре после отъезда комиссии мы с начальником госпиталя встретились в коридоре, и он, видимо, желая хоть отчасти утешить меня, сказал, что теперь выбил почву из-под ног кляузника, распорядившись о том, чтобы санитары не просто выбрасывали белье, а предварительно облив бензином, сжигали его, дабы оно никому не мозолило глаза. Я спросил его, а не боится ли он, что наверх уйдет очередная кляуза о расточительном использовании дефицитного бензина? Начальник госпиталя задумался. Потом мне стало известно, что он
переиначил свое распоряжение. Теперь санитары должны были отрывать траншеи и закапывать белье на глубину не менее пятидесяти сантиметров. Впоследствии мне не раз приходилось наблюдать, как санитары долбили мерзлую землю,костеря на чем свет стоит и комиссию, и начальника госпиталя. При этом они не подозревали, что объектом их проклятий должен быть еще и я.


Рядом с деревней, находящейся неподалеку от нашего госпиталя, в период оккупации располагался очередной так называемый немецкий полевой концлагерь,где заключенные круглый год содержались под открытым небом. Они рыли себе землянки, если было из чего, строили шалаши, в общем, выживали,как могли. По свидетельству местных жителей, национальный состав заключенных в этом лагере был однороден: там были одни узбеки. Немцы якобы и пленили их приблизительно на этом месте, и тут же устроили для них лагерь,
обнеся территорию колючей проволокой.


В начале войны представители национальных меньшинств особенно охотно сдавались в плен, тем более, если воинское подразделение из них преимущественно и состояло. Были случаи, когда русских командиров при этом и убивали.Так как местное мужское население было основательно выбито войной и матери молодых девушек уж и не чаяли дождаться хоть каких-нибудь женихов для своих дочерей, они стали присматриваться к пленным узбекам, ходить к
колючей проволоке, подкармливать тех, кто им приглянулся. Потом мамаши обращались к лагерному начальству с предложениями уступить им пленников за плату продовольствием. И лагерное начальство шло на эти сделки, списывая проданных как умерших, а мамаши получали мужей для своих дочерей.


Именно таким образом за килограмм сала и десяток яиц был куплен узбек,который одно время находился на излечении в нашем госпитале. Во время отступления немцев он был ранен в собственном дворе шальною пулей в правое плечо с раздроблением кости.Когда пришла красная армия, всех этих узбеков изъяли из местных семей и снова поставили под ружье, но теперь уже в штрафбате. В этом селе таких оказалось четверо, и одного из них, раненного в руку, направили в наш госпиталь.


Мне не раз приходилось наблюдать, как его навещала молодая особа с годовалым мальчонкой узбекской внешности. Потом узбека отправили в тыл на долечивание с дальнейшей перспективой опять встать в строй. Перед самым нашем отбытием из Смоленска я встретил эту молодую женщину и поинтересовался, не пишет ли ей узбек. На мой вопрос она с сожалением ответила, что не получила от него пока ни одного письма.Так в местное исконно славянское население влилась струйка среднеазиатской крови.


Хочу описать, может быть, не уникальный, но все-таки, думаю, очень редкий
случай ранения в голову навылет.В нашем госпитале проходил лечение боец, которому винтовочная пуля угодила точно между глаз. Выходное отверстие наблюдалось в полутора сантиметрах правее средней линии затылочной кости. Заживление шло очень хорошо.Боец ни на что не жаловался. Никаких нарушений — ни физических, ни психических — у него не было. По его словам, даже в момент ранения он не потерял сознания. Он провел в госпитале восемнадцать дней, после чего был направлен в свою часть. Как пуля, пройдя такой путь по основанию черепа, не задела ни один нерв из двенадцати пар, там проходящих, — это остается для меня загадкой.


Еще один удививший меня случай был связан с нашим госпиталем. Правда,этот случай не медицинского характера.
Одно время у нас на излечении находилась группа легко раненных пленных немецких солдат в количестве тридцати человек. Они содержались в отдельном помещении под охраной и привлекались для выполнения хозработ. При этом за ними постоянно наблюдал конвоир. Но в один прекрасный день двоим пленникам удалось незаметно ускользнуть, да так ловко, что их еще не сразу и хватились. Когда побег был обнаружен, то о нем было немедленно доложено в
штаб фронта, и по фронту был издан приказ о поимке беглецов. Один из них неплохо говорил по-русски, а другой знал лишь отдельные слова.Срочно были приняты меры к розыску, но немцы как сквозь землю провалились.Однако через десять дней они были задержаны в непосредственной близости от передовой при попытке уйти к своим. При этом они были одеты в красноармейскую форму и в качестве документов имели при себе свои истории болезней, которые, как оказалось, они каким-то образом предварительно выкрали и подправили имена и фамилии на русский манер. До поры до времени при встрече с патрулями они представлялись выздоровевшими ранеными, возвращающимися в свою часть.


При расследовании этого случая оказалось, что более недели они провели в городе, где их прятала пожилая русская супружеская пара. Мало того, эти люди раздобыли им где-то два комплекта красноармейского обмундирования и суток на двое снабдили их продовольствием на дорогу, хотя сами во всем нуждались.


Мне так и остались неизвестны мотивы поведения этих людей. Ведь кроме всего прочего, они неоправданно сильно рисковали. Успех затеи был более чем сомнителен, а такое деяние в военное время суд запросто мог бы квалифицировать как измену Родине с вытекающими отсюда последствиями. Я не знаю, что стало с этими пережившими оккупацию русскими людьми, но мне хотелось бы хоть отчасти оправдать их поведение версией о том, что они, поднявшись до
философского уровня понимания действительности, считали, что воюют правители,а все молодые ребята, вовлеченные в это безумие, являются просто жертвами своих сумасшедших лидеров.


В нашем госпитале имела место и небоевая потеря из числа санинструкторов.Когда потребовалось разлить по малым емкостям из большой емкости спирт,из их числа выделили двух человек для этой работы. Они должны были при помощи шланга осуществить эту операцию. А поскольку спирт понуждали к вытеканию из шланга методом засасывания, то они, конечно, пользуясь случаем,с удовольствием глотали огненную воду. В результате один из них — здоровенный сибиряк — умер, не приходя в сознание, а второй — высокий украинец — через восемнадцать часов пришел в себя и стал горько оплакивать гибель своего товарища. Когда его спросили, сколько же он выпил спирта, он ответил: «Столько, сколько вместил желудок».



Незадолго до того как наш госпиталь, догоняя фронт, отбыл из Смоленска, я по делам службы был командирован в Москву сроком на пять дней. Всё необходимое я сделал за четыре дня, а пятый день решил потратить на экскурсию по столице.


Для начала я отправился в центр города и там  нос к носу столкнулся с капитаном, который некоторое время назад заведовал хозчастью нашего госпиталя, но, не удержавшись от соблазна, стал продавать налево неучтённые излишки, скопившиеся на складах, попался на этом, был арестован и помещён под домашний арест, так как с приездом следователя возникла какая-то заминка. Но, не будь дурак, капитан скрылся в первую же ночь. Вообще, человек он был любезный. Всегда внимательно относился ко всем моим просьбам.


Он был облачён в военную форму всё с теми же капитанскими погонами.
Увидев меня, капитан сделал вид что страшно рад нашей встрече. Он бросился меня обнимать и жадно расспрашивать о сослуживцах, стал живо интересоваться последними событиями, имевшими место, как он выразился, в родном подразделении и в конце концов даже прослезился, чем окончательно сбил меня с толку. Не дав мне опомниться, он тут же предложил мне посидеть в одном из заведений общепита, где, по его словам, у него всё схвачено, кстати, оно и оказалось рядом.


Усадив меня за столик, он тоном заговорщика сообщил мне, что сейчас обратится к своему приятелю, который заведует  точкой, и нас обслужат по первому разряду как будто и нет этой проклятой войны после чего, подмигивая мне на ходу и делая рукой жест, демонстрирующий уверенность в себе, скрылся за дверью служебного помещения. Больше я его не видел.


Полчаса спустя, находясь под впечатлением от этой встречи, я не спеша без определённой цели шёл по улицам Москвы, и вдруг моё внимание привлекла вывеска, гласящая о том, что в здании находится музей Минздрава СССР. Это было очень кстати, ибо, во-первых, соответствовало задаче дня, а во-вторых, кто как не я имел прямое отношение к здравоохранению.


Но прежде чем приступить к описанию музейных экспонатов, а вернее одного из них, нам необходимо вернуться в моё далёкое детство почти на полвека назад и вспомнить о мощах русских святых, которые до революции трепетно почитались православными верующими.
Жарким летним днём тысяча восемьсот девяносто шестого года я со своими родителями шёл в соседнее село, куда привезли мощи святого Тихона Белгородского, чтобы дать возможность как можно большему числу верующих приложиться к ним.


После долгой, утомительной дороги мы, наконец, отстояв очередь, оказались у открытой раки с мощами. Прикладываться надлежало непосредственно к кисти руки останков святого. По своему виду кожа на руке напомнила мне кожуру высохшего яблока. Я до сих пор хорошо помню своё ощущение от прикосновения, сильный запах мирры и ладана, от которого сначала закружилась голова, но тут же у меня как будто извлекли вату из ушей, шум толпы показался мне теперь мелодичным, и усталость моментально прошла…


Итак, не торопясь, я переходил от экспоната к экспонату, но вдруг застыл в изумлении: передо мною в стеклянном саркофаге лежали мощи святого Тихона Белгородского. Всё так же, будто в ожидании ритуального поцелуя, на зелёной подушечке покоилась кисть руки и слабый запах благовоний всё ещё исходил от мощей, видимо, проникая в помещение через негерметичные стыки саркофага.


Но в саркофаге святой лежал не один. Рядом с ним лежали останки, вернее, мумия ещё одного человека, и было с первого взгляда понятно что при жизни он отнюдь не был святым. Из пояснительной таблички я узнал о происхождении вторых останков. Оказывается, это была мумия некого московского булочника, убитого собственным братом во время пьяной ссоры.


Чтобы скрыть своё преступление, происшедшее ещё в начале двадцатых годов, убийца затолкал мёртвое тело в каминную трубу, где оно и пребывало в течение многих лет, подвергаясь воздействию сухого, горячего воздуха, в результате чего идеально самомумифицировалось, приобретя по виду очевидное сходство с мощами святых.
Далее экскурсантам на основании увиденного предлагалось сделать вывод о том, что самомумификация не является признаком святости, а всего лишь следствием условий, в которых, может быть, случайно находилось мёртвое тело.


И действительно, кожные покровы убиенного булочника сейчас имели большое сходство с кожными покровами святого старца, но в целом булочник выглядел жутковато. Меня удивило и то, что даже на его одежде не было видно следов копоти и сажи. На нём была светлая рубаха в красный горошек, подпоясанная тонким ремешком и тёмные штаны, заправленные в сапоги. Лицо булочника выглядело так, что не возникало желания задерживать на нём взгляд. И хотя к православным святыням, как и ко всем прочим, я относился без религиозного трепета, мне стало не по себе от того, что мощи святого – покровителя моих родных мест выполняют теперь роль экспоната, да ещё в таком соседстве.


Я покинул музей с тяжёлым чувством, думая о превратностях судьбы не только живых людей, но и ушедших из жизни. Когда- то мощи Тихона Белгородского служили делу укрепления православной веры. Теперь же они служили прямо противоположному делу – делу приверженцев воинствующего атеизма.





По мере продвижения фронта на запад перемешался за ним и госпиталь…
Ненадолго задержались мы на латвийской земле, а потом двинулись по направлению
к Восточной Пруссии. А навстречу нам то и дело попадались с первого взгляда непонятного происхождения беженцы. Оказалось, что это русские люди, так называемые немецкие
угодники, которые, рассчитывая на победу Германии, пошли на активное сотрудничество с оккупантами. Когда немецкая армия покатилась назад,им не оставалось ничего иного, как уходить вместе с ней со своими пожитками,чадами и домочадцами. Поначалу немцы не препятствовали этому, но на границе собственно Германии выставили кордоны и дальше пускали только лиц немецкой национальности — фольксдойч. А нашим немецким угодникам
пришлось возвращаться назад. Мне не раз довелось беседовать с ними и выслушивать их истории. Обиженные на весь белый свет, они понуро тащились к местам своего постоянного проживания навстречу неизбежной расплате за свое угодничество. Но так получилось, что немцы, не впустив этих людей на территорию Восточной Пруссии, тем самым спасли им жизнь. Ведь попади они туда,им бы не было другой дороги, кроме как попытаться укрыться в Кенигсберге,который гитлеровская пропаганда объявила неприступной крепостью. Там бы
они и нашли свою могилу. Десятки тысяч местного немецкого населения, обманутые этой бравадой, устремились туда навстречу своей погибели.


Армада англоамериканских бомбардировщиков сбросила на Кенигсберг свой смертоносный груз. Потом самолеты совершили посадку на аэродромах Белоруссии и Украины, получили там новую порцию бомб и на обратном пути снова обрушили на город массу смертоносного железа и взрывчатки. Дело завершила наша авиация и тяжелая артиллерия. Как я потом убедился, город был разрушен настолько сильно, что было удивительно, как там вообще кто-то мог
остаться в живых. Не спасали и глубокие подвалы. Они были засыпаны настолько толстым слоем битого кирпича и мусора, что живые люди медленно задыхались в них, принимая мучительную смерть в течение многих дней.


Первый немецкий город в который мы вошли, был Эйдкунен. При въезде в город на высокой каменной стене было написано метровыми буквами «Гори,Германия». При виде этой надписи наши солдаты разражались громкими криками «Ура!..» У всех теплело на душе при мысли о скором окончании войны.


Но пока что, перейдя границу, воинским подразделениям надо было преодолевать упорное сопротивление отдельных укрепленных пунктов. Одним из таких очагов сопротивления оказалось хорошо укрепленное возвышенное место поблизости от дороги. Все попытки взять его приступом терпели неудачу. Тогда было принято решение уничтожить его с помощью авиации и тяжелой артиллерии. В развалинах были обнаружены мертвые тела и несколько тяжелораненых женщин-немок, одетых в военную форму. Это было подразделение,состоящее из жен погибших на восточном фронте офицеров. Раненые немки поведали нам о том, что они поклялись отомстить русским за смерть своих мужей и сыновей. Данный эпизод запомнился мне как пример бессмысленного фанатизма.


До города Инстербург, находящегося недалеко от нашей границы, мы ехали на поезде по перешитой нашей железнодорожной колее, а дальше шла уже европейская колея, это обстоятельство вызвало задержку на два дня.Утром мы с товарищем решили пойти посмотреть город. Нам сказали, что там не осталось ни одного жителя: все укрылись в Кенигсберге.
И действительно, перед нами открылась необычная картина. Город в общем-то почти не был разрушен войной, но был совершенно пуст. Кое-где горели дома, но их никто не тушил. Центр города, застроенный четырехэтажными жилыми зданиями, на первый взгляд, вообще не пострадал от военных действий.


Сначала мы зашли в кирку, где смогли оценить следы недавнего погрома.Затем решили поближе осмотреть жилые четырехэтажные здания, в которых издали не заметили никаких признаков присутствия людей. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что здесь уже в отсутствии хозяев побывали наши солдаты. Все двери были распахнуты настежь. Движимые любопытством, мы вошли в один из четырехэтажных домов. Квартиры состояли из пяти или
шести комнат и были обставлены, по нашим понятиям, очень богато.Мне и раньше, конечно, приходилось видеть отдельные экземпляры хорошей мебели, порой плохо сочетающейся с остальной обстановкой и в итоге лишь подчеркивающей общее убожество. Здесь же были представлены цельные гарнитуры, все в тон, со вкусом и к месту. Но вся эта красота была вспорота,прострелена и опрокинута. Особенно наших воинов почему-то раздражали зеркала.


Мы обошли несколько квартир и не встретили ни одного целого зеркала. В основном они были прострелены, а некоторые выбиты, наверное, прикладами.Так мы поднимались с этажа на этак все выше и, наконец, дошли до двери,ведущей в чердачное помещение. Нам захотелось посмотреть на город с высокой точки. С этой целью мы открыли дверь и сразу за дверью увидели лежащего на полу нашего мертвого солдата с простреленной головой. В его руке
был зажат узелок, видимо, с бельем.


Эта картина сразу отбила у нас охоту продолжить экскурсию, и мы поспешили вернуться к своему вагону. К вечеру стало известно, что старшая медсестра была тяжело ранена в голову пулей немецкого снайпера на одной из улиц Инстербурга.



Климатические условия Восточной Пруссии издревле способствовали развитию на этой территории сельского хозяйства. Мясные и молочные продукты поставлялись отсюда всей Германии. Немецкие фермы представляли собою высокорентабельные  агропредприятия, где всё было организовано по последнему слову сельхознауки.


 Теперь  все они были брошены своими хозяевами, но в основном не были преданы огню.Только породистых лошадей фермеры перед уходом всех уничтожили, и теперь они лежали в своих дённиках с перерезанным горлом. А пёстрые, чёрно-белые лоснящиеся и ухоженные, как на картинках, коровы голландской породы неприкаянно бродили по бархатным лугам вперемежку со стадами гусей.
Для нашей армии настало время мясного изобилия. В кухонные котлы закладывалось мяса из расчёта по килограмму на человека.



Незадолго до начала штурма Кенигсберга наш госпиталь расположился километрах в двенадцати от него. Уже после англо-американской бомбардировки крупнокалиберная артиллерия обстреливала его три дня подряд, а в заключение он еще раз подвергся бомбардировке уже нашей авиацией. В итоге сильных наземных боев там не было. Об этом можно было судить по немногочисленному потоку раненых. Остатки немецкого гарнизона, несмотря на запрет Гитлера,вскоре сдались.


После этого госпиталь был развернут на окраине города и пробыл там десять дней. За это время мне не раз приходилось бывать на месте, где стояла якобы неприступная крепость Кенигсберг. Разрушения были таковы, что местами не представлялось возможным определить геометрию улиц. В намертво засыпанных подвалах началось разложение десятков, а может, и сотен тысяч тел жителей Восточной Пруссии, которые поверили в миф о неприступности
города. Из-за вездесущего смрада находиться на территории Кенигсберга было тяжело. Первое время ходили разговоры, что город восстанавливать не будут,что будут восстанавливать только порт.


Через десять дней для погрузки госпиталя подали эшелон, и, судя по вагонам,можно было предположить, что эшелону предстоит дальняя дорога. Никто не знал пункта назначения: царила атмосфера строжайшей секретности. Ходили слухи, что и начальство не в курсе. Не в курсе было и железнодорожное начальство.Военный комендант имел приказ передать нас по этапу следующему военному коменданту и так далее. Только когда мы пересекли Октябрьскую
железную дорогу и поехали по транссибирской магистрали, всем стало ясно,что путь наш лежит на Дальний Восток.


Путешествие по железной дороге продолжалось тридцать три дня, и его конечным пунктом стал порт Посьет. Из Посьета на большом корабле американской постройки, полученном нами по Ленд-лизу и носящем теперь название «Саратов», мы пошли в корейский порт Вонсан, где и высадились на берег.


Бухта порта Вонсан представляет собою огромную чашу с отломленным краем. Этот отлом и является выходом в океан. Она чрезвычайно удобна для использования ее в качестве военно-морской базы, что и делали японцы. Теперь японский флот ушел на острова, но дно бухты было нашпигованно американскими минами и бомбами замедленного действия, так как американцы в свое время совершали на японскую базу интенсивные авианалеты. Разминирование
производилось нашими тральщиками, один из которых на наших глазах взлетел на воздух, сам подорвавшись то ли на мине, то ли на бомбе замедленного действия.Взрыв был такой силы, что корабль разорвало на куски. Из двадцати пяти членов команды удалось найти на поверхности только одно тело радиста. Всех остальных поглотила морская пучина.


В Вонсане госпиталь находился в полуразвернутом состоянии, а продуктами его обеспечивала по указанию военного коменданта некая протестантская община, располагавшаяся в трех километрах от города.Я видел настоятеля этой общины. Он приезжал к начальнику госпиталя на мотоцикле с кабинкой. Одет он был в черную сутану и, действительно, внешне походил на протестантского пастора. Он заверил начальника госпиталя в том,что община поставит нам все требуемое. Его волновал только один вопрос,чтобы наши люди не прибегали к самочинству и разбою. После получения соответствующих заверений он отбыл восвояси.


По рассказам тех наших сотрудников, что ездили в общину за продуктами,это была очень благоустроенная территория на берегу моря, утопающая в экзотических растениях. Нашим людям показалось, что в общине проживают люди и других вероисповеданий. Ходили слухи, что община дает убежище тем, кто может хорошо за это заплатить, и далее им не задают никаких вопросов. Говорили,что среди общинников есть и наши белоэмигранты... Но это только слухи.


После недолгого пребывания в Вонсане госпиталь по железной дороге был передислоцирован в столицу Северной Кореи город Пхеньян.Там перво-наперво мне довелось быть членом медицинской комиссии, обследовавшей заключенных Пхеньянской тюрьмы, из-за перенаселенности которой военное командование опасалось вспышки какой-нибудь эпидемии.
Когда наши войска надавили на японцев с севера, те покинули Пхеньян и убрались на острова. Своих заключенных японцы содержали только на островах,а в Пхеньянской тюрьме содержались исключительно корейцы. Поэтому они попросту бросили их, не открыв камер. Это сделали родственники заключенных,когда обнаружили бегство тюремщиков. Но тюрьма пустовала недолго.


Она стала заполняться нашими военнослужащими, арестованными за пьяные драки, грабежи местного населения, изнасилование кореянок и тому подобное.Нашим людям пришлись по вкусу и японская саке, и корейская сури.Но, конечно, дело не только в водке.


Этот «марш-бросок» на Дальний Восток был для всех полной неожиданностью.После разгрома Германии люди были крепко настроены на мирную жизнь,а теперь их не покидало чувство, что эта проклятая война никогда не кончится,и дом родной от них был географически намного дальше, чем ранее. Такие настроения неизбежно подрывали дисциплину в войсках, способствуя тому,что вместо долгожданного возвращения домой некоторые получили большие
сроки заключения в сибирских лагерях.


В ходе проведения медкомиссии я среди арестованных встретил солдата — своего земляка из Курской области. Расспросив его потихоньку, за что он арестован, я сказал:
— Что же ты наделал, брат. Тебе ж за такое в лучшем случае десять лет
дадут, а то и расстрелять могут.
— А...а…, майор, — досадливо отмахнулся он. — Все равно жизнь поломатая...


Еще одно обстоятельство обратило на себя мое внимание. Часть русских заключенных солдат была почему-то одета в гражданскую одежду корейского покроя. Я спросил у одного компетентного человека, как нужно понимать этот странный факт. Он рассказал мне о том, что, пока война шла на западе, солдаты дезертировали и на востоке. Не вынеся тягот службы, пограничники покидали свои посты и с оружием уходили в Корею, где тогда хозяйничали японцы.

 
Для этого им было необходимо преодолеть значительное расстояние по труднопроходимой местности, из-за чего многие погибали, так и не добравшись до человеческого жилья. Но некоторым это удавалось сделать. Японцы встречали наших перебежчиков весьма дружелюбно. Они определяли их на жительство в корейские семьи, помогали находить им корейских жен... Короче говоря, всячески способствовали их ассимиляции, рассчитывая в случае начала
военных действий с Россией использовать их в качестве переводчиков и для проведения разведывательных операций. Многие из них успели обзавестись детьми и хозяйством, освоили традиционные корейские промыслы. Но когда пришла советская армия, их, естественно, арестовали, чему очень помогали корейские мужчины, указывая места, где те могли прятаться. Корейские мужчины крепко недолюбливали русских Иванов за их физическу силу и любвеобильность.Позже я слышал, что вместо ожидаемого расстрела им всем дали по десять
лет.


В Пхеньяне вдобавок к своим обязанностям я был назначен личным врачом командующего двадцать пятой армией генерал-полковника Чистякова Ивана Михайловича. Даже если он ни на что не жаловался, я был обязан один раз в десять дней приезжать к нему со всем необходимым и производить очередное обследование. Результаты обследования заносились в специальный журнал, заведенный еще моим предшественником. Мне было дано право в том случае, если я посчитаю нужным, вызвать для консультации любого узкого специалиста
из числа подчиняющихся нашей армии. Обо всех переменах состояния здоровья генерала я должен был докладывать начальнику санитаркой части армии полковнику Степанову.


Во время одного из плановых визитов генерал рассказал мне, как он воевал на Курской дуге. Оказалось, что его командный пункт располагался совсем недалеко от моих родных мест. Мы разговорились, и впоследствии у нас сложились теплые отношения.Однажды ночью я был поднят телефонным звонком с указанием срочно ехать к дому генерала. Он жил в особняке, ранее принадлежавшем японскому торговому магнату.


Подъезжая к особняку, я увидел, что весь дом охвачен огнем в такой степени,что тушить его уже бесполезно. Генерал стоял неподалеку в одном белье и в накинутой на плечи шинели. Я спросил его, не пострадал ли он.
— Нет, — ответил Иван Михайлович, — только вот остался без брюк и однако ж чуть не грохнулся со второго этажа, где находилась наша спальня.Мы с женой покидали ее через окно по лестнице, приставленной караульной командой. Если мою генеральшу лестница выдержала, то подо мною затрещала.Спасибо, меня, можно сказать, поймали на руки караульные... Я вас прошу оказать помощь моему вестовому. Он бросился в уже горящий дом спасать мой парадный китель с наградами и немного обгорел.Я осмотрел вестового. Он имел ожоги лица и кистей рук.Что касается пожара, то сначала рассматривалась версия теракта, но она не подтвердилась. Проникнуть в особняк незаметно крайне сложно. По всему
периметру он круглосуточно охранялся караульным взводом, а ночью охрана усиливалась. Следствие пришло к выводу, что возгорание произошло от окурка,закатившегося под ковер. Накануне у генерала были гости. Конечно, выпивали,курили, и кто-то проявил неаккуратность. Особняк внутри был весьма богато декорирован ценными породами дерева с лаковым покрытием. В помещениях было много ковров, циновок и занавесок. То есть пожароопасность помещений была очень высокая. И все-таки я сомневаюсь, что причиной пожара был окурок...


На следующий профилактический осмотр уже в другой особняк я прибыл с помощницей-медсестрой. Естественно, что разговор только и был что о пожаре.В какой-то момент медсестра решила поделиться с генералом и своим горем.Она со вздохом сказала:
— Вы вот, товарищ генерал, погорели, а меня вчера обокрали и обчистили,
доложу я вам, на совесть.
— Ну, это мы, хоть, может, и отчасти, но поправим, — сказал генерал,
достал из ящика стола триста иен и протянул ей.
Сестра сильно засмущалась и стала отказываться, но генерал настоял.
— Берите, когда дают. Эти триста иен из тех денег, что дал мне Ким Ир Сен, как говорят, «на погорелое». А мне и без денег столько всего натащили,что не знаю, куда и девать. Одних подушек вон двадцать штук...


Несколько слов хочу сказать о корейской медицине.Мне не раз доводилось принимать участие в консилиумах при диагностировании заболеваний наших высокопоставленных военных с участием местных специалистов. Так вот. Методы диагностики, практикуемые корейскими врачами,показались мне весьма оригинальными, но вместе с тем сильного впечатления на меня не произвели. По словам местных эскулапов, их методика опирается на принципы тибетской медицины. Пожелал испытать ее на себе и генерал Чистяков.


Накануне мы провели ему плановое обследование почек: сделали необходимые анализы. Результаты анализов показали, что нарушений в работе почек нет. Но ради любопытства, не скрывая этого от меня, Иван Михайлович пригласил к себе для широкого обследования местного светилу, который о нашем обследовании не знал, и на почки ему генерал, как, впрочем, и мне, не жаловался.


Но словам генерала, обследование проводилось следующим образом. Врач-кореец тщательнейшим образом исследовал кожные покровы пациента на всем теле. Каждая складочка и морщинка на коже не ускользала от его внимания.После этого кореец заявил, что находит у генерала нарушение в работе почек.Иван Михайлович, зная о результатах анализов, спросил корейца, не хочет ли он поделиться своими выводами с врачом, который ведет за ним постоянное наблюдение, то есть со мной. На это корейский врач через переводчика ответил, что в этом нет смысла, так как мы исповедуем разные принципы диагностики
и друг друга не поймем.


Достойны упоминания и гастрономические пристрастия корейцев. Значительную часть их рациона составляют морепродукты. Кроме рыбы, они употребляют в пищу, например, осьминогов.Мне довелось видеть на рынке, как туша осьминога варилась в котле, а
покупатели терпеливо ждали, когда она будет готова. Затем продавец большой вилкой достал дымящуюся тушу из котла и подвесил ее на крюк. Покупатели начали выбирать себе щупальца и заинтересованно, оживленно торговаться.Затем хозяин закругленным ножом отсекал выбранное щупальце у головы, и покупатель прямо на месте с видимым удовольствием приступал к трапезе. По выражению лиц было видно, что эта пища корейцам очень приятна.
Рыбаки старались продать свой утренний улов как можно быстрее, так как в жарком и влажном климате рыба быстро портится. Я не заметил, чтобы кто-либо из продавцов пользовался весами. Торговля производилась на глаз.


Молока корейцы в пищу не употребляют. Опять же из-за жаркого и влажного климата молоко быстро портится, в нем очень активно развивается патогенная микрофлора, и оно вызывает у местного населения расстройство кишечника и даже отравления.Хлеба корейцы не едят, заменяя его рисом.


Употребляют они в пищу и собак. Корейские собаки в основном мелкие,жирные и, в отличие от наших, совершенно не агрессивные. Видимо, длительный искусственный отбор сделал свое дело. По манере поведения корейские собаки напоминают наших свиней. По случаю какого-либо события корейцы, в отличие от привычного нам поросенка, забивают песика. С их тушками и обращаются так же, как с тушками поросят: опаливают на огне, скоблят ножом,
потом моют и зажаривают, как правило, целиком. Если мясо не было съедено полностью, то утром все собираются и доедают блюдо, так как из-за жары хранению оно не подлежит.


Широко употребляют корейцы в пищу мясо фазанов, многочисленные стаи которых прилетают на их поля и огороды. Мясо фазанов приятно на вкус,особенно самок.Еще корейцы едят змей, но у меня не возникло желания попробовать этот деликатес.


Во второй половине января и в первой половине февраля ночью температура в Корее опускается до минус десяти, но стоит подняться солнцу, сразу значительно теплеет. Однако все равно в этот период и в целом может быть довольно прохладно. Несмотря на это, корейцы обходятся без теплой одежды,объясняя такое положение вещей тем, что они привыкли безболезненно переносить этот короткий период относительного холода.

 
Мои отношения с генералом Чистяковым развивались в положительном направлении и, наконец, достигли такого уровня, когда Иван Михайлович обратился ко мне с вопросом, что бы он мог для меня сделать. Тогда я без стеснения попросил его способствовать моей скорейшей демобилизации. Генерал, улыбнувшись, признался, что эту просьбу он и ожидал услышать. И в
этом не было ничего удивительного: все мечтали поскорее вернуться домой,как, наверное, и сам Иван Михайлович. Но генерал посоветовал мне не торопиться.
Он сказал:
— Ты знаешь, Алексей Тимофеевич, в России сейчас жить очень тяжело.Лучше бы тебе было остаться пока здесь. Если ты очень уж тоскуешь по семье,по своей жене и дочке, то их можно было бы вызвать сюда. Это в наших силах.Поживут здесь с тобой. А когда придет время, поедем вместе в Москву. У меня тем крепкие связи, я помогу тебе хорошо устроиться. Ты мне сейчас не отвечай,а завтра скажешь, что решил. На том мы и расстались.


Я почти не спал ночь, понимая, что решение я должен принять очень важное. Но к утру пришел к выводу, что время для принятия судьбоносных решений для меня уже позади. Мне шел пятьдесят седьмой год. К этому возрасту жизнь меня уже достаточно помотала, и главное, чего мне хотелось, — это,наконец, обрести покой. И для этого у меня уже в принципе имелось все необходимое — это дом, сад, гарантированная работа. Из писем я знал, что наша дочь Маргарита устроилась на работу ассистентом в местный учительский
институт. И опять срываться с места мне решительно не хотелось. Да и жизнь в большом городе имела свои особенности, которые меня уже не привлекали.


Утром я сказал Ивану Михайловичу о своем решении.
— Ну что ж, будь по-твоему, — в ответ мне с сожалением сказал генерал.
Мы тепло простились. Мой отъезд зависел только от его звонка в штаб, и я предполагал что, скорее всего, уже сегодня я отправлюсь в дальнюю дорогу.В штабе все меня поздравляли и завидовали. Одна женщина-машинистка даже расплакалась со словами, что если бы ее отпустили, то она бы пешком пошла домой. Это был, конечно, крик души.


До Владивостока я добрался известным путем и без особых приключений.Но не успел я войти в здание вокзала, как был задержан комендантским патрулем.
Начальник патруля, едва развернув мои документы, обрадовано сказал:
— О... А вот как раз и еще один...
После чего положил мои документы к себе в карман и, не отвечая на мои вопросы, предложил проследовать с ним в комендатуру. В комендатуре он усадил меня в коридоре рядом с двумя другими майорами медицинской службы,насколько я понял, также задержанными ранее меня. Они, как и я, были демобилизованы из своих частей. Ни я, ни они не понимали, что происходит.Через несколько минут нас принял военный комендант и объявил, что все мы
мобилизованы в ходе формирования новой армии, согласно приказу министра обороны. Мы были в шоке. Мы попытались возражать, но комендант решительно остановил нас, сказав, что это совершенно бесполезно и что завтра же мы должны приступить к исполнению своих обязанностей пока как члены призывной медицинской комиссии. А жить нам, опять же пока, надлежало на территории одной из воинских частей в казарме.


На следующий день с утра мы приступили к исполнению своих новых обязанностей, но все наши помыслы были направлены на то, как бы нам выйти из создавшегося положения. Один из двух моих товарищей по несчастью предложил обратиться к военному прокурору округа. Он сказал, что слышал о недавнем приказе с самого верха о безусловной демобилизации наших возрастов.


Кстати, оба майора были еще старше меня. Хочу признаться, что я уже жалел о непринятии предложения генерала Чистякова.Отстояв очередь, мы попали на прием к прокурору в один из дней, когда были свободны от исполнения своих обязанностей. Он принял нас, несмотря
на то, что мы были без документов, которые нам так и не вернули.В отличие от импульсивного коменданта, прокурор с первого взгляда показался мне человеком спокойным и даже флегматичным. Он принял нас всех сразу. Предварительно ему доложили о сути нашего вопроса. Не перебивая, он выслушал наши претензии, прихлебывая чай из стакана в подстаканнике, а потом снял телефонную трубку и задал вопрос, касающийся нас, абоненту на
том конце провода. Слышимость была очень хорошая, тем более что прокурор неплотно прижимал трубку к уху. На том конце раздался знакомый нам голос коменданта. Он излагал свою точку зрения напористо и даже агрессивно. На повышенных тонах он объяснял, что у него приказ и что если он будет распускать слюни по поводу каждого майора, то он никогда не выполнит приказ. Что не только он обязан выполнять приказ, но и все должны содействовать выполнению приказа…, и так далее. Он говорил минуты две подряд, причем слово «приказ» являлось самым частоупотребляемым и просто отскакивало у него от зубов. Когда, наконец, он запнулся, наверное, для того чтобы сделать вдох,прокурор спокойно сказал:
— Я Вас прекрасно понимаю, но все же подход должен быть индивидуальным.
После чего положил трубку и посоветовал нам сходить в комендатуру.


Мы шли туда без особой надежды на успех. Я в который раз досадовал на себя за непринятие предложения генерала Чистякова, но, когда мы пришли в комендатуру, наши документы уже ожидали нас.После этого эпизода я проникся еще большим уважением к институту власти
под названием «прокуратура», вспомнив при этом и моего сослуживца,молодого помпрокурора из Борисоглебска.


Теперь мне было необходимо как можно быстрее покинуть Владивосток,чтобы не дай Бог не попасть под горячую руку еще какого-нибудь приказа. Но сделать это оказалось совсем непросто. Здание вокзала было забито людьми в военной форме, и все хотели ехать в одном направлении и по единственной дороге. Билетов ни в воинской кассе, ни в гражданской не было, как мне сказали, на две недели вперед. Обескураженный, я стоял в невеселых раздумьях,когда ко мне подошел человек в военном обмундировании, но без знаков различия и спросил, не нужен ли мне билет. Мой ответ был предсказуем, после чего он поведал мне о том, что билет можно достать через агитбригаду, и подсказал, где ее найти.Агитбригада базировалась в том же здании вокзала, и я без труда отыскал ее. Представитель этой организации рассказал мне, что их недавно обокрали,похитив все духовые инструменты, что сделало ее агитационную деятельность невозможной. И если я помогу агитбригаде восстановить оркестр, она поможет мне с билетом. Я спросил, сколько же с меня требуется на восстановление оркестра? Представитель ответил, что конкретно с меня бригада хотела бы получить на восстановление оркестра двести рублей. Деньги у меня были, и я с
готовностью пожертвовал двести рублей на «благое дело». Через пятнадцать минут билет был у меня в руках.


В мае тысяча девятьсот сорок шестого года я вернулся домой, где меня с нетерпением ждали жена, дочь и моя старенькая тетя. Расспросам и рассказам не было конца. И до глубокой старости мы с Шурой часто вспоминали эпизоды наших мытарств в годы войны.


Моя должность в поликлинике, которую я занимал до войны, была свободна,но вскоре управление Юго-Восточной железной дороги приняло решение об организации в Борисоглебске железнодорожной туберкулезной больницы, и мне было предложено возглавить это дело. Я согласился и заведовал больницей до ухода на пенсию в возрасте шестидесяти восьми лет.


Спустя тридцать пять лет после известных событий мне через областную газету удалось разыскать моего доброго фронтового товарища Иосифа Рожека.Он оказался совсем неподалеку. В городе Тамбове Иосиф Семенович заведовал хирургической больницей. Мы с ним списались и летом семьдесят шестого года он с семьей на своей машине приезжал навестить меня. Мы хорошо поговорили,вспомнили былое. Его военных приключений хватило бы на хороший роман. Год спустя он снова навестил меня и пригласил к себе. Но эта поездка не состоялась, так как мне было уже около восьмидесяти восьми лет и я не рискнул отправиться в столь далекое для меня путешествие.


В ноябре семьдесят пятого года по центральному телевидению я увидел встречу с московскими школьниками генерала Ивана Михайловича Чистякова.Это побудило меня через центральное телевидение узнать его домашний адрес и направить ему письмо, напоминающее ему о нашей службе в Корее. Но, к сожалению, ответа не получил. Однако я не в обиде: у генерала очень широкий круг сослуживцев и, конечно, много важных дел.


Теперь мое жизненное пространство ограничено пространством нашего дома,где я живу вместе с семьей дочери и внука. Есть и маленькая правнучка Наташа.Она как цветок в доме.


Четыре года назад в возрасте восьмидесяти двух лет ушла из жизни моя жена Шура. Всю жизнь она была моим верным другом.


Окидывая мысленным взором свою жизнь, я теперь думаю о том, что в каких-то моментах нужно было поступить иначе, что-то сделать не так... Но уже ничего не изменишь: жизнь ушла безвозвратно, и скоро я последую за своею верною супругой.


ГЛАВА 6
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В заключении хочу сказать следующее.
Сам жанр моего повествования — воспоминания — обязывает меня к тому,чтобы я описывал только то, что видел сам, в чем участвовал лично, чему был,может быть, и косвенным, но свидетелем, получая информацию из первых рук. К этому меня обязывает, прежде всего, ответственность перед читателем.


Я отдаю себе отчет в том, что мои воспоминания не звучат в унисон с официально принятой точкой зрения на события прошедших десятилетий. Однако считаю, что эта точка зрения рисует ситуацию однобоко, удаляя все негативные моменты, от которых жизнь никогда не была избавлена, и, к сожалению, думаю, не будет избавлена и впредь. Вместе с тем такой подход таит в себе и коварную ловушку, исподволь убеждая молодое поколение в том, что де,
мол, раньше все было хорошо, правильно, героически, близко к идеалу. Тогда у молодежи возникает резонный вопрос: а не являются ли все те негативные явления, непосредственными свидетелями которых является уже она сама, прерогативой сегодняшнего дня — результатом неверной политики руководства страны. А ведь за постановкой вопроса в такой плоскости могут последовать и далеко идущие умозаключения...


Хочу обратить внимание на то, что при написании своих мемуаров я не ставил себе целью следовать некоему принципу подборки фактов, а просто был движим желанием перенести на бумагу свои личные наблюдения, описать ситуации,в которых довелось побывать самому.


Если иметь в виду Отечественную войну, то о великих сражениях пишут те, кто принимал в них непосредственное участие. Жаль только, что почти не будет воспоминаний простых солдат в силу известных причин. Из высоких военных штабов, где массы войск передвигаются по макетам и картам мановением начальствующей руки, что зрительно напоминает детскую забаву, война видится не так, как из окопа на передовой или, как в моем случае, из фронтового госпиталя.


Крупными военачальниками уже написано немало произведений мемуарного характера. Это ценные для истории и, бесспорно, правдивые, масштабные произведения. Однако за масштабностью и величием теряется многогранный портрет рядовых участников этого великого явления. Их принято изображать либо как хрестоматийных героев, либо в качестве массовки. Рядовой участник войны, если и переживает, то исключительно о Родине, сдобрив эти переживания парой дежурных фраз о сожженной врагами хате. И, конечно же, он не имеет права на сомнения и слабость.


Наша победа, казалось бы, и оправдывает такой подход, но все-таки я думаю,что и рядовые участники войны имеют право на свои воспоминания,которые подчас и раздражают записных предержателей исторической правды.


Если задаться вопросом, является наш народ народом-героем или народоммучеником,то я прихожу к банальному выводу о том, что, переведя эту дилемму в классическое цветовое отображение «черное и белое», невозможно рисовать объект исследования только одним цветом.


Мне уже восемьдесят восемь лет, но я, несмотря на известные обстоятельства,
все еще надеюсь увидеть свои воспоминания в печатном виде.


                Алексей Ткаченко  1978г


Литературная обработка, публикация и предисловие Матвея Александрова.


1 Цигловые блоки — блоки из необожженной глины с добавлением резаной соломы.