Гой, Брате Славяне!

I

Свет мягким покрывалом застилал нашу скромную лачугу. Мягкими, трепещущими волнами, он распространялся от чадившей на тяжёлом дубовом столе лучины, освещая лежащий рядом деревянный коловрат – оберег, который мне вырезал некогда старший Брат, перед тем, как отдал всего себя служению Перуну. «Вот, - сказал он тогда. – Будешь за меня, да за родителей наших просить Даждьбога светлого! От любой напасти избавит, всё, что захочешь даст, стоит только попросить. Вырастишь – станешь подмогой Матери да Отцу нашим! По хозяйству, да и на охоте сгодишься!». Давно это было. Теперь я вырос, уж пятнадцать от роду, всё как и сказал брат получилось. Помогаю теперь и с Сёстрами малыми, пестую их как могу, да и в хозяйстве толк знаю. Вот и сейчас Мать поручила мне за Сестрицами приглядеть, як бы чего не наворотили, пока она над ступой с просом пестом орудует – сегодня будет пшенная каша. На дворе ждут своего часа сложенные в несколько стопок берёзовые чурки. Вот дотолчёт Мать крупу, да нужно будет обух вырезать для колуна, старый уж совсем негодным стал. Лучина на столе задрожала – настал её час. Пора запаливать новую. Привстав, я выдернул ещё парочку заготовленных щеп, закурил их о гаснущую, подлил ещё воды в ушат, и в который уже раз покосился на подарки странного гостя нашей деревни, не так давно заходившего к нам на завтрак. Назвался он странствующим искателем мудрости, рассказывал нам небылицы про какого-то единого Бога их краёв. Оставил нам две вещицы, назвал одну Ладанкой, вторую – Иконой. Значение ладанки мы кое-как ещё поняли – своеобразный амулет на шею. С иконой пришлось посложнее. По словам странника, изображённый на ней мужчина лет тридцати от рождения своего, оказывается Святым Сыном этого самого Бога. В общем, это похоже больше на бред сивой кобылы, чем на правду. Но подарки всё-таки мы приняли, ведь не вежливо отказывать гостю своему, с кем хлеб да соль разделил. Завтра пожалуй стоит сходить на его «проповедь», послушать, может есть в его сказках частица правды. А в сей час пора заняться колуном…

* * *



–  Иисус повелел наполнить сосуды водой. Слуги тотчас выполнили повеление. Для совершения чуда Господь использовал доступные средства. Он распорядился, чтобы люди наполнили сосуды водой, а затем сделал то, чего ни один человек не может сделать: превратил воду в вино! Именно слуги, а не ученики, наполнили сосуды водой. Таким образом Господь предотвратил возможность любого обвинения в обмане. Сосуды были наполнены водой доверху, поэтому никто не мог сказать, что в воду добавили вино.
    Таким и было очередное чудо, совершённое Сыном Божьим, – закончил свою речь гость нашей деревни.
    Да, было здесь, над чем задуматься, чему удивиться и во что не поверить. Я заметил, что Иисуса странник называет то Господом, то сыном Господа. Это никак не укладывалось в моей голове, и я поспешил поделиться с ним своими мыслями, на что тот не преминул ответить:
– Иисус – он Слово Божье, он часть его, как и все мы. Словом  Своим и творил он всё, что знаем мы. И да облёк он Слово своё в человеческого младенца, и прозвали его Сыном Божьим, сиречь, Господом.
    Долго ещё задавали вопросы бабы деревенские да мужи крепкие о Господе да Сыне его. Много чего было услышано и мной. Для себя я уже тогда крепко решил – сказки всё это. Как может один только Бог давать, забирать, возвышать и карать? Нет, в это решительно нельзя поверить.


* * *
    Дни шли за днями; уж давно прошло бабье лето, плаксивая осень вступила в свои права. Минул Велесень, настал Жовтень. Всё больше узнавали мы от назвавшегося датским именем гостя. Эмиль поведал нам и о других делах Иисуса, о многих притчах и Евангелие от его современников да последователей. О Церкви Христа Спасителя, о главных молитвах да крещении водой. О землях, где он родился, жил, и где отдал жизнь на Кресте распятым за род весь людской, и о воскресении его чудесном. Его не совсем совершенная речь становилась всё складней, и складней. Всё же немало времени провёл он среди нас, подучил язык. Многие приходили на его «проповеди» послушать «байки бродяги», кто-то всерьёз заинтересовался, третьим же и вовсе перестали быть милы Боги Наши Родные, любящие, но разящие. С одной стороны я понимал их, очень удобно иметь покровителя, который всё простит, стоит лишь покаяться. Но с другой же – ведь это же предательство чистой воды!
    Впрочем, сейчас у меня другие заботы. Пора уже и жену-мастерицу себе подыскивать. Поговаривали в деревне, что Младый Бог Ярила уж вдохнул женскую силу в молодок старостовых. Оно и ясно, одной уж тринадцатый пошёл, второй и вовсе четырнадцатый. Мне отчего-то мила стала старшенькая, Божедана. Белокурые волоса её, стянутые в тугую косу; светлый взгляд голубых глаз; нежный стан: всё это кружило голову, заставляя сердце, сжимаясь, петь.
    Сегодня, прогуливаясь по берегу, я узрел знакомую фигурку на мостках. Сердце подпрыгнуло, сделало пируэт, и толкнуло меня вперёд. Божедана стирала одежды младших сестёр. Вымокшая рубаха плотно облегала её казавшееся совершенным тело, открывая всё, что обычно было скрыто. Я скромно поздоровался, присел рядом на берегу, прямо на траве. Она сначала смутилась, ну а потом мы разговорились. Долго говорить не получилось: и её, и меня ждали домашние дела. Но зато мы договорились встретиться на следующий день. Я ликовал.



II

– Мартин! Я тебе говорю, дело стоящее. Нужно только заручиться поддержкой церковников, и дело в шляпе. Точнее, в огне и мече, – поглаживая аристократическую бородку, горячо произнёс с блеском в глазах барон Аарструп.
– Кристиан, друг мой, ты ведь и сам прекрасно знаешь, что с ними договариваться себе дороже. Может и так случиться, что и своего не добьёмся, и подати в Святую Церковь с земель наших поднимут. А нам от этого один убыток! – не менее горячо возразил ему барон Йохансен.
   Разговор этот состоялся в главной зале поместья Мартина Йохансена, барона небольших земель восточнее Нейсе. Своей бредовой идеей Кристиан его доставал уже полгода. И вот сейчас Крис имел все шансы наконец-то прорвать все защитные барьеры упертого Мартина, и воплотить в жизнь свой гениальный план.
– Мартииин! Подати и так могут повысить, а такое дельце подворачивается раз в жизни! Да пойми ты, люди потом о нас легенды ещё передавать будут из уст в уста, а может, даже и запишут кое-что. Что же ты ведёшь себя как неподатливая деваха пред сношением? Мы же друзья, ну разве я посоветую другу плохого? Хоть раз советовал?
– Нет, конечно, но всё же… Почему бы тебе самому не договориться с отцом Андерсом о его поддержке?
– Не дури, друг! Ты ведь сам прекрасно знаешь моё отношение с церковниками. А ты у него на хорошем счету.
– Ну, хорошо, хорошо. Я попробую. А как мы поступим, если он даст согласие?
– А это уже мои заботы, дружище, - ухмыльнулся Аарструп.

* * *

– Добрый день, Падре, - сдержанно поздоровался Мартин со священником.
– Воистину, добрый! – осеняя барона крестным знамением, ответил тот. – С чем пожаловал? Поди-ка опять за индульгенцией?
– Ну что вы, Святой Отец! Пришёл я к вам с просьбой, а точнее, предложением.
– Слушаю, сын мой, коли нет греха в словах и помыслах твоих.
– Отец Андерс! Слухами земля полнится. Сказывает молва, дескать, посланные на славянские земли проповедники не пользуются там большой популярностью? Не хотят дикари от язычества богомерзкого отрекаться? Вот и родилась у нас, баронов идея такая, почему бы и нам не попытать счастья? Со свитами своими по деревнях близ Одера пройти? Может простой-то народ язычники-то больше поймут, да и примут Веру Истинную?
– Ох, чувствую, неспроста вы затеяли это. Ну да не я судья вам. Не скроешь от Господа ничего, ему и судить на Страшном Суде деяния людские. Будь по-вашему, считайте, что санкцию Церкви вы уже получили.

* * *

– Ну, как всё прошло? – жадно поедая глазами друга, поинтересовался Кристиан.
– Дал добро, - выдохнул Мартин. – Что теперь?
– Собирай дружину, друг. Пойдём вбивать дикарям в их тупые головы веру священную, - гнусаво рассмеялся Аарструп.


Будет скидываться по мере написания.