Меня зовут Герхард Бауер

               

                Херберту и Вальдраут К.

  -Герхард, будь добр, садись за стол. И не топай, пожалуйста, так. Аккуратней, аккуратней… Обходи вот здесь. Ну, слава Богу, все сели наконец. Через пять минут начнется, - мать торжественно подошла к круглому обеденному столу и поставила в  его геометрический центр семейную реликвию, мейсенскую супницу.  Ароматный дух клецок в сочетании с благородным узором на белой поверхности фарфора на пару мгновений разбавили концентрацию внимания  Герхарда и его отца, прикованных взглядами и слухом к домашнему божеству – недавно приобретенному радиоприемнику Телефункен. Чудо техники занимало в комнате почетное место, потеснив старые привычные предметы мебели и принуждая  ходить мимо чуть ли не на цыпочках. Рядом с радио даже говорили полушепотом, что было уже явно лишним осторожничаньем по отношению к громоздкому агрегату, действительно довольно чувствительному к любого рода колебаниям и толчкам.  Телефункен смотрелся  первоосновой всего имеющегося в квартире, словно не он недавно вошел в быт семьи, а все остальное нарастало вокруг него. Бордовый плюш, которым его заботливо укрыли сверху от пыли, выглядел как мох на древнем пне. Телефункен прочно укоренился в комнате и в сознании всех членов семьи. А вместе с ним укоренились и сделались естественной составляющей жизни обеды под классическую музыку, оперу или спортивные репортажи. Сегодня к супу с клецками ожидался концерт франкфуртского симфонического оркестра.
Ко ртам уже были поднесены вторая и третья ложки, когда шорохи и щелчки в недрах радио сменились голосом невидимого кумира, диктора регионального вещания. Обычно такой приятный для слуха баритон неожиданно заговорил  несвойственным ему ледяным тоном:
 - Как только что стало известно, Президент Рейха, генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, назначил рейхсканцлером вождя национал-социалистической немецкой рабочей партии, Адольфа Гитлера.
   Ложки  зависли над тарелками. Некоторое время из радио раздавались только тихие щелчки и потрескивания, напоминающие возню насекомых. Отец поперхнулся и закашлялся. Мать стукнула его раскрытой ладонью по спине, и тут же этот звонкий  шлепок  перешел в первый  удар барабана, раздавшийся из Телефункена. Поддержанный другими инструментами, по комнате загрохотал и заулюлюкал карнавальный марш шутов, вогнав родителей и сына в оцепенение. Ложки так и продолжали висеть над супом.
- Рицамба! Рицамбa! - заорали свистки и флейты. 
- Какая «рицамба» сейчас? До карнавала еще целых три недели, - подумал Герхард. «Рицамба!» - кричат жители Майнца во время развеселых гуляний в феврале, между поеданием бараних ребрышек с кислой капустой и поглощением неумеренного количества пива. «Рицамба» - это, когда напившись, наевшись и нацепив страшнющую маску можно дать волю всей дури, которая скопилась за год - петь, плясать и рифмовать «рицамбу» с чем хочешь. Толпа марширующих болванчиков. Отрезвев, в пепельную среду верующие направляются в церковь, и там им рисуют сажей черный крест на лбу – наступает постное время. Хорошо, что у шутовского времени есть четкое начало и конец, но страшно, когда оно приходит несвоевременно и у креста намечаются загнутые вправо концы.
     Так попрощался с эфиром популярный диктор и вся команда регионального радио. Как сложилась судьба этих людей, которых уволили на следующий день, Герхард так никогда и не узнал. В новостях об этом не говорили, а шептаться стало опасно.
    В тот памятный день Герхард почувствовал, что происходит нечто необычное, удручающее, но, когда он, двенадцатилетний мальчик, попытался расспросить отца и мать, они  испуганно и неловко ушли от разговора.
    Любопытство потянуло Герхарда на улицу. Она была безлюдна, что и не удивительно - все-таки конец января - самое промозглое  время года. Дома стояли, как и положено стоять домам - по стойке «смирно», только на балконе Шубертов происходило неуместное в чинной обстановке движение - суетилась рыжая такса Леди. Появление Герхарда в поле собачьего зрения так возбудило заскучавшее  животное, что по визгу, свисту и гавканью можно было вообразить, что по улице прогуливается кошка.
Балконная дверь за спиной собаки  приоткрылась, и высунувшаяся рука  бесцеремонно втянула Леди вовнутрь. Одновременно раздались щелчки открываемых задвижек, и из  окон стали вылезать древки, на которых зловеще, как пауки, разворачивались полотна со свастиками. Руки неразличимых снизу хозяев закрепляли флаги на карнизах и пропадали в недрах домов.
Рицамба! Рицамба!... Кениги, Кохи, старуха Дуршдевальд, Хуслик, Хессы - все они, видимо, давно подготовились  к сегодняшнему дню - 30 января 1933 года, от которого пошел для Германии новый отсчет времени.
   Несколькими годами позже с Герхардом приключилась странная история, после которой он полмесяца заикался. Выйдя на парадную аллею города во время летнего полуденного зноя, он абсолютно раскис от жары и под прикрытием козырька хозяйственного магазинчика стоял и лениво рассматривал в витрине новую модель швейцарского складного ножа.. Голова Герхарда была занята не столько ножом, сколько девчонками, особенно одной, и настроение юноши подогревала популярная песенка «Привет, малышка», которая раздавалась из раскрытой двери магазина. Вслушиваясь в слова песни, он не сразу заметил в отражении витрины колонну из пяти машин серо-коричневой окраски, эффектно  проезжающую по аллее. Когда  музыка внезапно прервалась, в голове успела промелькнуть досадная догадка, что иголка соскочила с пластинки, но тут  из-за ножа возникла испуганная физиономия продавца, который смотрел куда-то через плечо Герхарда. В ту же секунду раздался резкий оклик, моментально выбивший из юношеской головы остатки лирического настроения и развернувший его на сто восемьдесят градусов:
 -Молодой человек! Как проехать до гостиницы «Под липами»?
В открытом, по-нездешнему шикарном автомобиле сидел, судя по погонам, генерал-фельдмаршал ВВС. Герхард не только прекрасно разбирался в погонах и шевронах, он помнил также имена многих их обладателей. Узнав орлиный профиль генерала, он подскочил как ошпаренный и, вытянув руки по швам, отрапортовал: «Добрый день, герр Генерал! Вы на неправильном пути! Улица, которая вам нужна, осталась сзади.» Услышав про «неправильный путь», важный военный неприятно улыбнулся, осмотрел Герхарда с головы до ног, и, потеряв интерес, приказал шоферу разворачиваться.
     У юного неудачника шумело в голове: «неправильный путь» - что я говорю!  Внезапно обожгло другой мыслью - он же забыл вытянуть руку в честь фюрера, и последнее гораздо хуже! Герхард рванул, что было духу мимо дрожек со скучающими от безделья и фыркающими на мух лошадьми, через парк наискосок, вспугнув с лужайки упитанных уток и, совершенно мокрый от бешеного бега по жаре, успел выскочить на перпендикулярную улицу у развесистых платанов, как раз в тот момент, когда мимо проезжала та же генеральская машина. Юноша застыл оловянным солдатиком на краю дороги, вытянув руку вперед, поймал по очереди взгляды  сидящих во всех пяти машинах и стоял так на протяжении всего времени, пока гости города выходили у отеля и пока в дверях не исчез последний чемодан.
    Когда он, запинаясь на каждом слове, пересказал эпизод отцу, тот болезненно поморщился, но уклонился от комментариев. Гримаса отца сначала вызвала в Герхарде сильно раздражение, но очень скоро накатилась волна стыда, причину которого он не смог бы хорошо сформулировать. Однако промучился с ним всю ночь, а после долго  не мог избавиться от привязавшейся икоты и краснел каждый раз при приближении к приснопамятной  аллее и гостинице «Под липами».
   С тех пор он безошибочно угадывал, на какие темы с отцом не стоило заводить разговоров. Герхард не говорил дома про перемены в стране, про новые законы. Он не делился мучавшими его мыслями о цензуре, распространяющейся на все сферы жизни, в том числе и на карнавальные шутки. Он держал при себе  недоумение по поводу запрета на книги любимого Генриха Гейне. Он не беседовал с отцом про расцветающую экономику страны и подобострастный восторг населения в адрес фюрера, благодаря которому Германия вновь обрела потенциал великой державы, утраченный в годы мировой войны... Лишь однажды он захотел услышать от отца оправдание аресту старого еврея с соседней улицы, ветерана мировой войны. Герхарду этот старик всегда казался приветливым и безобидным. Конечно, юноша слышал про массовые аресты, вместе с другими смеялся на карнавалах над поощряемыми правительством антисемитсткими шутками, но одно дело макнуть костюмированного под еврея персонажа в гигантскую чернильницу в веселой толпе, другое, узнать, что забрали и увезли из дома знакомого старика, которого он помнит с самого раннего детства.
     Герхард мгновенно осекся, заговорив  про арест старого соседа – таких глаз у отца он еще никогда не видел. В них не было гнева, раздражения, брезгливости…
-Как у побитой собаки,- подумал сын.
     Герхард рос ни пацифистом, ни коммунистом, ни фашистом, но нацистская пропаганда проработала его юношеские мозги достаточно, чтобы бояться задумываться на тему выбора между этими «истами». Вся страна резонировала в едином порыве доморощенной гордости и раздувания достоинств чистой немецкой породы. Великий Гитлер вернул среднему обывателю чувство собственного достоинста, растоптанное мировой войной и последующими годами беспомощной конвульсивной экономики...  Герхард Бауер к своему  удивлению оказался немцем с большой буквы, арийцем самого высокого класса. Ему повезло оказаться в опасное время таким, как прописывали негласные законы немецкой толпы и официальный арийский параграф. Светловолосый, красивый, высокий, он имел заметный успех у девушек, а толстые пожилые продавщицы в булочных расплывались перед ним в слащавых улыбках и старались подсунуть бесплатно лишнюю булочку или ватрушку.
          Он вспоминал эти булочки и ватрушки, сидя потом в окопах вблизи русских городов с плохо произносимыми названиями. Как больно было осознавать, что в родном городе разбомблено несколько  домов, что булочной «Мак» больше не существует,  а его невеста живет в бункере. Из арийца, полного надуманных достоинств, он превратился в грязного долговязого фрица, ненавидимого той частью человечества, которую посмел потревожить.
     Почему он должен стрелять в русских? Что они ему сделали? В чем смысл этой безумной войны, которая разорила страну и унесла столько жизней, в том числе жизнь его отца, мобилизованного на фронт почти одновременно с сыном? Во время войны, когда в большинстве солдат, отупевших от грязи и приказов, умирали всякие признаки человечности, в Герхарде ясно запульсировал тот «ист», который по достоинству оценил мудрость отца, уходившего ранее от ранящих ответов, но очевидно на каком-то бессловесном уровне сумевшем воспитать в сыне пацифиста.
        И все-таки он стрелял. Герхард стрелял  в пространство, но иногда попадал  в людей. Люди назывались солдатами и, надеясь, что Бога нет, но в глубине души опасаясь, что  есть, он, стараясь не думать об этом, спихивал вину на войну и не считал каждое попадание убийством, избегая даже намекнуть себе про «греховность» происходящего.
         Однажды он убил девушку, которую угораздило во время боя метаться от дома к дому в деревне под названием то ли Лаишевка, то ли Ишеевка, то ли Щукаловка - Герхарду запомнился только шипящий звук на языке. Шло жесточайшее сражение, палили с двух сторон без передыху по всем движущимся объектам, но Герхард точно знал, что именно он попал в несчастную. Когда бой закончился отступлением русских, он подбежал к убитой в надежде, что ошибся, что там между домами промелькнул и упал солдат, но на холодной осенней земле лежала, раскинув руки, мертвая девушка с запоминающимися чертами лица. На мгновенье, ему почудилось, что он провалился на дно зрачков потухших, но все еще синих глаз,  и перед ним пронеслись мгновения незнакомой непонятной жизни, которую так жестоко пересекла линия его судьбы. Он не смог бы оформить в слова и фразы, чем именно запомнилось умершее лицо, или какие мысли промелькнули у него в голове, но с тех пор Герхард стал одержим ненавистью к самому себе. Девушка слилась в извилинах мозга с шипящей согласной в названии поселка, и воспоминание засело в сердце острой иглой. Удручающее алиби – война, сделало его вечным подсудимым самого неумолимого обвинителя – собственной совести. Если бы он верил в Бога, он каялся бы и днем и ночью, но такого пути к спасению он не знал, и единственное, что ему оставалось - довести себя до полного сумасшествия - удалось по крайней мере на время отложить, потому что Герхард попал в плен.
    Те немецкие солдаты, которые оказались с ним вместе, тряслись от страха, предвидя жестокие расправы над ними русскими военными и населением за содеянное.  В Герхарде же заморозились всякие переживания, и только шевелилось тайное злорадство по отношению к самому себе. Он думал, что приближается триумф справедливости, и он будет казнен и избавлен тем самым от бесконечного самобичевания. Его надежды не оправдались. Военнопленных не мучили специально, не морили голодом, не избивали. Один раз разъяренная женщина подбежала к колонне немцев и плюнула в них, но тут же разрыдалась, и подруги увели ее, приобняв. Герхард не мог насладиться даже ненавидящими взглядами, а между тем он видел на каждом шагу, как чудовищно разорительно прошлась война по этой странной коммунистической стране. Их кормили очень плохо, но все-таки кормили, несмотря на то, что в городах и селах царил голод. Мало того, население было не просто снисходительно к пленным - их часто жалели и приносили дополнительно картошки и хлеба из своих скудных сбережений.
Герхард строил дома в небольшом поволжском городе. Когда настала зима, немцы перестали радоваться, что их не послали в Сибирь. Им приходилось расчищать небывалые снежные заносы, да еще и на сильнейшем ветру. От холода, обморожений и недоедания пленники совершенно отупели и почти перестали разговаривать друг с другом. Зиму пережили не все, но к весне вместе с оттепелью стало чуть веселее. Одичавший и изможденный Герхард почувствовал в себе некоторое пробуждение жизни. Он думал, что для жителей города приход дружной весны с ручьями, порозовевшими деревьями и влажным ультрамариновым небом на смену ледяным узорам зимы, равносилен поцелую принцем спящей красавицы в старой-старой сказке. Заколдованный на несколько месяцев суровой снежной королевой город очнулся от тяжелого сна и оказался нарядным, приветливым и полным надежды на хорошее будущее.
Прошло еще несколько тяжелейших лет и зим, прежде чем  к русским словам «работать», «есть», «суп», «снег» прибавилось сладостное и призрачное «скоро домой».
Всю следующую весну,  лето и осень немцы строили дома. Герхард пытался представить себе людей, которые будут жить в этих комнатах, готовить обеды в этих кухнях. Ни один человек не узнает, что это его, Герхарда, заскорузлые руки укладывали кирпичную стену, устанавливали отопительные батареи, вставляли окна. Может быть, он не доживет до освобождения и будет закопан где-нибудь в мерзлой земле и никогда  больше не встретит свою невесту Керстин. Ему вдруг страшно захотелось ее увидеть, он представил как ей тяжело в побежденной разбомбленной стране, захотелось помочь, захотелось укладывать кирпичи в своем жилище. Стало жалко себя, Керстин,  Германию, с новой силой всплыло воспоминание об убитой девушке, и он заплакал - опустился на корточки, прислонился к стене и загородив ладонями лицо, затрясся. Через некоторое время кто-то потрепал его за плечо. Герхард поднял лицо. Над ним стоял хромой охранник Семен: -Ничего, фашист, скоро домой, - ободряюще сказал он и отошел к другим работникам.
Ночью Герхард написал на клочке бумаги: “Mein Name ist Gerhard Bauer. Ich habe dieses Haus gebaut. Ich bin kein Nazi. Ich bin ein Mensch. Ich hasse Krieg.“* Места на листочке больше не осталось, да ничего больше писать и не хотелось. Утром он засунул скрученную трубочкой записку между кирпичами ближе к внешней стороне дома за батареей. Он сам считал свой поступок ребячеством, и не понимал, зачем он это сделал, но, сделав, ощутил облегчение. Делиться своими проявлениями Герхард ни с кем он не стал. Он слыл среди других пленных человеком замкнутым и совершенно «не в себе», что в ту пору и в той среде не было редкостью.
Пережив еще одну зиму и весну, Герхард вернулся в родной город, где его ждали мать и невеста. Керстин приняла его таким, каким он стал, без особого недоумения, потому что сама изменилась  до неузнаваемости. Ее родители погибли при бомбежке, а ей, чудом спасшейся, пришлось некоторое время жить в бункере, пока мать Герхарда не приютила ее в уцелевшей квартире. Переродившись в других людей, а, может быть, наоборот вернувшись к изначальному естеству, Герхард и Керстин остались половинками единого целого и более того, нашли друг в друге любовь и утешение, которые не мог бы привнести в этот союз никто со стороны.
    Щадя постаревшую и сильно сдавшую мать, Герхард делился пережитым лишь с Керстин. Она же рассказывала ему о жизни в тылу - о том как дежурили на крышах, сбрасывая зажигательные снаряды, о том, как в конце войны вышло постановление принести в пункт приема все вещательные приборы, чтобы население не могло слушать на коротких волнах английские передачи. Керстин поведала о том,  как она  помогла матери Герхарда отнести в последний приют тяжелый Телефункен вместе с пыльным бордовым плюшем, и как дежуривший в пункте приема радиотехники молодой солдат грубо крикнул им вслед: «Мамаша, а вашу тряпку заберите! Нам здесь мусора не надо!», и как мать плакала, уткнувшись в плюш по дороге домой. Несмотря на горечь рассказа, ни Керстин, ни Герхард не проронили даже самой скупой слезы.
   Керстин, по-своему пыталась помочь Герхарду отойти от болезненных последствий войны и плена. Она подолгу объясняла ему, что только Бог сможет простить и понять их, и наконец уговорила Герхарда пойти в  церковь Святого Бонифация, где во времена Гитлера находился картофельный склад, а теперь все еще проводились восстановительные работы. Священник Ноеман пригласил Герхарда на ежедневные беседы. Они садились в левом крыле церкви, свободном от строительных лесов, рядом с чудом уцелевшим мраморным распятием, и день ото дня Герхард доверял молодому священнику все больше сокровенного:
-Святой отец, мне невыносимо во время службы стоять рядом с теми, кто в 33-ем выпрастывал фашистские свастики из окон.
-Я Вас прекрасно понимаю, герр Бауер. Но представьте себе, что приходится выслушивать мне во время исповедей. А я ведь живой человек, к тому же стоявший от фашистов всегда по другую сторону баррикад.
-И?
-Ищите во всем искру божью.
-Но как, скажите на милость, я должен бороться с отвращением, которое испытываю к этим людям?
- Вы вовсе не должны. Вы же не Бог.
- Вы тоже не Бог. Зачем же я прихожу сюда? Я знаю, что  Вы просто живой нормальный человек с достоинствами и недостатками.
- Вы в праве не приходить в церковь, но двери храма всегда открыты для Вас. Считайте меня неким проводником к Богу, а если выразиться грубо, но образно,  канализацией, в которую вы спускаете все ваши мысли и тревоги. За мое состояние при этом не переживайте - никто не принуждал меня становиться священником,  и я счастлив, что могу быть полезным людям в трудное время. Герхард, поверьте мне: Вы не одиноки в своих страданиях. Война поломала судьбы многих. И те, кто живет под бременем греха, немногословны. Обратите внимание во время следующей службы на тихих незаметных прихожан, загляните им в глаза. Не найдете ли вы там отражения Ваших мыслей? У меня есть прихожанин, которого призвали на фронт в последний год войны. Ему тогда едва исполнилось шестнадцать. Более мирного человека трудно себе представить. Сколько раз я слышал от него, что он испытывает огромное облегчение от того, что не успел ни разу выстрелить перед тем, как попал в плен... Есть и другие примеры, о которых я лучше промолчу… Даже сюда, в церковь, люди приносят груз тяжелейших преступлений, в которых не в состоянии до конца раскаяться. А какие тайны хранят в себе те, кто в церковь не ходит, я не решусь и предположить. Кто-то раскаялся, а кто-то и сейчас с большим оптимизмом вновь встал бы под знамена Гитлера и маршем отправился бы убивать и грабить. Но, дорогой герр Бауер, нам все равно придется жить здесь и помогать стране выкарабкиваться из разрушительных последствий войны, а  лично я счастлив видеть, как продвигается ремонт церкви,- обычно так заканчивал беседу священник, и с удовольствием и гордостью вел Герхарда вдоль стен, в обход строительных досок, показывая все новые и новые восстановленные участки здания.
Так, постепенно из-под обломков и строительных лесов поднимали голову страна, а вместе с ней и родной город. Когда под куполом церкви установили новый колокол, взамен поврежденному при бомбежке, Герхард заметил первые признаки медленного превращения окружающего его мира  из черно-белого в цветной. В тот памятный день Керстин сказала ему, что у них будет ребенок.
Герхард и Керстин по-прежнему жили с матерью в  старой  квартире Бауеров на улице, которая почти полностью сохранилась после бомбежек. И Хуслики,  и Хессы, и Кениги, и Кохи по-прежнему занимали свои дома. Правда, состав семей потерпел изрядные  изменения. Кто-то умер, кто-то погиб. Подрастали дети, знающие о войне по школьным учебникам и мало себя с ней соотносящие. Американские поселения, окруженные колючей проволокой, и  дорожные знаки «Танкам проезд запрещен», встречающиеся на проселочных дорогах, не вызывали у молодежи ни стыда, ни удивления.
. Следы былого принимались молодым поколением отчужденно, как навязанное ему обременительное наследство, от которого невозможно было отказаться, зато можно было засунуть на самую дальнюю антресоль сознания и забыть об этом неприятном хламе до следующего ремонта.
    Старуха Дуршдевальд давно  умерла,  а в доме, где она когда-то жила,  ее сын открыл погребальную контору, и перед фасадом на лужайке выстроились гранитные и мраморные плиты для будущих кладбищенских памятников.  В дом Шубертов в конце войны попала американская бомба, и теперь на его месте стоял книжный магазинчик. В витрине часто сидела, спала или металась хозяйская такса Бонус, как две капли воды похожая на Леди, обитавшую когда-то у Шубертов. Читать книги перестало быть зазорным. Возвращались имена забытых авторов, появлялись новые книги. Гейне опять появился на прилавках и в школьной программе.
Герхард сблизился с хозяином магазина и пристрастился к чтению, которое не поощрялось в довоенное время. Жизнь закрутилась: учеба, работа, дочка, командировки, отдых.
В книжную лавку он забегал, как только выдавалась возможность. Собака встречала его припадком веселья и провожала в заднюю комнатку, где он и герр Шефлер устраивали короткие кофепития. Однажды, во время одной из таких дневных встреч, Шефлер показал ему книгу воспоминаний о войне бывшего генерала Зессельринга «Солдат в строю».
  - А ведь он посещал наш городок со свитой в темные годы. Приехал тихо, никого не предупредив. Помню, как в его честь поспешно на центральной площади между двух, тогда еще молодых вязов, натянули транспарант со свастикой. Бррр… - Шефлер взял таксу на руки, - знаешь, Герхард, его приговорили в Венеции сначала к повешению, но за него заступился сам Черчилль, и вот, представь себе, преступник наш на свободе, досрочно естественно, и где бы ты думал? Здесь! Нищий и больной. Я его видел – жалкое зрелище. Но ты не переживай за него особенно.  Вот эта книженция  распродается с такой скоростью, что скоро наше сокровище сколотит себе изрядное состояние, - разволновавшись, он неудачно прихватил Бонусу ухо и тот, взвизгнув, устремил на хозяина проникновенные глаза, полные укора. Шефлер погладил собаку ласково и обратился к собеседнику:
 - Возьмешь почитать? Хочешь спросить, зачем я продаю эту дрянь? Не продаю и не буду. Заказал одну, чтобы прочитать и представлять себе, о чем речь…Пара покупателей уже спрашивала меня про эту книгу. Пересилил омерзение – прочел. Противно, но интересно.
    В магазин вошел старый Кениг. Бонус зарычал и стал рваться с рук. Старик посмотрел на зверя неодобрительно и прошамкал: «Э...Я вижу, герр Шефлер, Вы как раз держите в руках книгу, которую я хочу приобрести. Не все так уж плохо было в наше время. А генерал этот - просто гордость немецкой армии. Какой стратег! Правда, говорят, он поселился в нашем городе? Устроили бы Вы, Герр Шефлер, встречу с ним прямо здесь, в этом помещении. Думаю, многие бы пришли, уж мой бы сын точно. И Герхард вот наверняка...
   Шефлер перехватил взгляд своего приятеля, и быстро прервал монолог Кенига:
 - Это у меня последняя книга. К сожалению, я ее уже пообещал кое-кому, а интереса устраивать встречи с ветеранами минувшей войны у меня нет. А у вас, как я посмотрю, ностальгия по прошлому разыгралась...
    Лицо Кенига пошло красными пятнами, и он принялся очень комично и неловко оправдываться. Мол, неправильно его поняли. Мол, раз издают, так значит все по правилам и ничего предосудительного… Мол, против законов да против порядка он никогда бы не пошел. Бонус картинно положил голову на передние лапы и внимательно слушал, двигая рыжими бровями вверх и вниз, и наконец гавкнул, когда старик вышел за дверь.
- Ну что, Бонус, чистопородный ты мой, не любишь старую гвардию? Слышал, Герхард, как он рычал? Запах что ли у этих типов особенный?
- Был бы особенный, он бы и на меня рычал. Он просто чувствует твои симпатии, герр Книжный Продавец, - Герхард грустно улыбнулся, но такса вырвалась из рук хозяина и принялась весело крутиться у ног Бауера, виляя хвостом, а потом улеглась на спину, требуя  ласки.
- И все-таки ты пахнешь иначе, чем Кениг, - засмеялся Шефлер, глядя на них.
  Герхард взял на время книгу у Шефлера, чтобы убедиться, что генералу не пришло в голову описать посещение их городка и встречу с недотепистым юношей. Но он напрасно опасался – память герра Зассельринга хранила только масштабные события.

   -Святой отец. Куда смотрит Бог? Почему этот ублюдок разгуливает на свободе в то время, как тысячи рядовых солдат, вовлеченных словно насекомые в войну  до сих пор отдуваются за тех, кто использовал их молодость, их жизни в своих темных целях. В чем тут божья искра?
- Наверное, в том, что вы Герхард прозрели, что у Вас упала пелена с глаз. Вы раскаиваетесь и корите себя за ваши грехи, а генерал бахвалится своими подвигами. Да. Но тем больше спросится у него на суде божьем. Большинство людей признает, что война - это ужасно и бесчеловечно, но и среди этого большинства, найдется немало тех, кому не покажется противоречием восхищаться мастерством ведения войны так называемыми выдающимися полководцами и отдельными, особенно ретивыми и успешными героями. Подождите, книга герра Зессельринга будет с успехом издаваться во всем мире и в странах, по которым топали немецкие сапоги. И до России она дойдет - не вечно же там будет царить коммунистический режим. Предполагаю, что советская партийная верхушка сейчас как раз зачитывается этой книжкой в большом секрете от народа. И не думайте, что книга вашего генерала последняя. Будут и у него еще книги, и появятся книги других «героев». Высший пилотаж ведения войны, блестящая охота в небе, стратегия использования человеческих ресурсов – это ли не пасьянс для избранных? Через микроскоп между строчками можно разглядеть ошибки, совершенные ценой сотен жизней, а что говорить об отдельном человечке – точка над буквой «и» заметнее во стократ. Эх, Герхард, военные игры так азартны, так захватывающи, что игроки забывают, что сдают и разменивают не колоду карт, а человеческие жизни и судьбы. Как я рад, что могу поговорить с вами на эту тему - редкая возможность. Да не переживайте вы так. Растите дочку, работайте и не боритесь с ветряными мельницами. Вам уже и так в жизни сильно досталось.
      Герхард и не думал ни о какой борьбе. Жесточайшие распри происходили только внутри него, но он усердно укрощал в себе всякие проявления сильных эмоций. Как-то, спустя несколько лет, он и  Керстин зашли в книжную лавку к Шефлеру,  и тот пригласил их к себе в кабинет на чашку кофе. Дела книготорговца шли хорошо, и он мог позволить себе нанять помощницу,  которая сноровисто обслуживала покупателей во время его отлучек. Шефлер шутил, что выбирал работницу не он, а Бонус. По его словам, собака влюбилась в покладистую женщину с первого взгляда. Вот и теперь такса, поприветствовав гостей, ушла в книжный зал охранять свою новую любимицу.
- Я знаю, вам неприятно будет это услышать, но мне не терпится рассказать новость. По личному ходатайству Аденауера из советского плена отпущен на свободу летчик Финк. Помните, о нем много писали в газетах? Он сбил во время войны несметное количество русских самолетов. Само по себе, событие, может быть, не сенсационное, и все выглядит красиво и многообещающе – укрепляющиеся отношения двух когда-то враждующих держав. Все правильно. Так должно быть. Но понимаете, с общечеловеческой точки зрения, я не могу осмыслить и принять,  что этот Финк и другие непростые узники содержались в лагерях как привелигированные персоны. С одной стороны понятно, что их держали ради выгодного обмена. С другой… Хотелось бы услышать твое мнение.
    Шефлер не стал дожидаться ответа, продолжил.
-Только подумай, Герхард, - в то время, когда ты и другие простые пленники испытывали сильнейшие лишения, гибли сотнями как мухи, эти, даже не  знаю как их назвать, катались на коньках, играли в футбол, заигрывали с русскими девушками и хамили охранникам, потому что знали, что им все равно ничего серьезного за это не будет. Герои чертовы. У них и клички были соответствующие «черт», «бестия», «дьявол». Породистые церберы... Финка встретили после освобождения с распростертыми объятиями, предложили работу в Америке - летчиков обучать...
     Эмоции от Шефлера передались Герхарду самым неожиданным образом - он расхохотался. Гости уставились на него с тревогой. Из зала прибежал Бонус и, прижав к голове уши, принялся старательно вылизывать Бауеру ботинок. Керстин принялась успокаивающе гладить мужа по руке, приговаривая привычное немецкое: «Сокровище мое, сокровище мое». Шефлер пустился было сокрушаться, что зря затеял этот разговор, но Герхард отвлек его  пространным замечанием:
 -Да брось ты, друг, я так рад, что ты у меня есть, и мы друг друга хорошо понимаем. Дай ка мне какую-нибудь книгу почитать. Я вижу вон там, на третьей снизу полке, стоит что-то интересненькое. А ты, четвероногий приятель, не будешь принимать здесь Финка с распростертыми объятиями? - обратился он к чувствительной собачке и нежно потеребил бархатное ухо.
- Финк уже в Америке,- Шефлер, все еще с озадаченным лицом, отправился к книжным полкам, - зато Зессельринга Бонус приветил совершенно особенным образом,- рассказчик улыбнулся,- кстати история заслуживает твоего внимания.
 - Итак, твой знакомый генерал скончался…  Ну, умер, и умер... Ты слышал. Похоронили его даже с почестями, но особенно не афишируя – об этом ты тоже наверняка знаешь.  Дуршдевальды соорудили ему на могилу  гробовую плиту – дорогую, со смыслом – он на книгах изрядно разбогател. Кто уж там платил за памятник,- сын ли, сам ли отложил на похороны при жизни,- не знаю. Только сдается мне, что Дуршдевальды в  шедевр если не денег, то много души своей вложили. Плита из белого мрамора, на ней изображена золотом эскадрилья  самолетов, улетающая вдаль, и, в конце концов, самолеты эти вроде бы в птиц превращаются. Надпись: спи спокойно, наш орел. Пока плиту не установили, она стояла среди прочих во дворе похоронного агентства. Я, знаешь ли, к кладбищенскому творчеству до сей поры был изрядно равнодушен и не заметил бы сей несказанной красоты, но вот Бонус проявил к плите маниакальный интерес: вывернулся из ошейника, прошмыгнул  между прутьями дуршдевальдовой изгороди и был таков. Зову его – нет пса, пропал.  Пришлось мне, старому пню, перелезать со скрипом через забор – благо низкий – и искать сумасшедшее животное между надгробьями. Что ты думаешь? Нашел. Смотрю, стоит у какой-то плиты и самозабвенно метит ее. Уверен, ты уже догадался, что за плиту шельмец выбрал. Обратил мое внимание на объект самым примечательным способом. А, может быть, привет передал от тебя твоему старинному знакомцу. Таков пес! На вот возьми книгу –то, что тебе надо.
   Герхард и Керстин не удовлетворились рассказом и принялись наперебой переспрашивать и смаковать детали. При этом Бонуса ласкали так интенсивно, что вызвали в нем приступ тоски, и он, глядя на них с подозрением, тихо и жалобно заскулил. «Рицамба, рицамба»-передразнил его Герхард. Взяв Керстин за руку, он стал насвистывать марш шутов, чем  вызвал резкую смену настроения у Бонуса от грусти  к безудержному восторгу. Вечером Герхард увлекся балладами Шиллера и заснул, убаюканный красивыми рифмами родного языка.

-Когда это было? Миг назад или целую вечность? Святой отец, я доволен жизнью.  Я нащупал в ней какой-то баланс, какую-то гармонию и держусь за них. Но я старею – как говориться, менять обои уже поздно, но хочется добавить к жизни немного яркой краски или специй.
 -Послушайте моего совета – заведите собаку. У меня предчувствие, а предчувствие священника не ординарно, не так ли?- итак у меня предчувствие, что собака принесет вам в жизнь необыкновенный подарок. Верите? Мне самому кажется, что я с годами становлюсь чудаком. Заведете?
-Хм…-Герхард озадаченно посмотрел на священника, - как раз вчера об этом думал. Шефлер говорил, у Бонуса внуки родились, предлагал щеночка в подарок. Ему там из клуба причитается пара малышей. Такса – подходящая порода, как вы думаете?
-Такса–это прекрасно!!! Это любовь с первого взгляда и влюбленность на долгие годы. Берите. Вот Вам мое благославление, - расшалился святой отец.
   Щеночка выбрали рыженького, похожего на Бонуса, но женского пола. Собачка смешно семенила за пятками Керстин – куда хозяйка, туда и она. По паркету раздавалось: «Цуп,цуп,цуп».Так и назвали – Цупа. Официально существо, правда, звали Дженнифер, но это для собачьего паспорта, а для души осталось «Цупа». В щенячьем возрасте у Цупы смешно морщинила кожа на шее и мордочке, и была она такая крохотная, что люди, которые ее видели,  только всплескивали руками: «Посмотрите, какая маленькая! Таких не бывает!» Вскоре складочки расправились, фигура превратилась в настоящую коротконогую таксовую, и Цупу стали выводить в собачий свет.
     Герхард считал, что подарок, который пророчил ему священник в связи с обретением собаки, это ни с чем не сравнимое общение с «собачниками» - то есть хозяевами собак. Гуляли с собаками совершенно разные люди, большинство из них – старики, но ни к чему не обязывающие встречи на лужайках, игры с питомцами и разговоры о четвероногих друзьях, стали важной составляющей последней страницы жизни Керстин и Герхарда.  Известно, что хозяева, как правило, переживают своих питомцев, но если молодые человеческие годы можно квантовать собачьими жизнями, то на финишной прямой возможен другой расклад.
      Цупа была уже старая и малоподвижная, когда однажды весенним днем к ней подбежал веселый маленький щенок черно-коричневой масти. Он бегал вокруг Цупы, призывая играть, а та порыкивала с высоты своего общественного и возрастного статуса. Кругом цвели  цикории, создающие, особенно при дуновении легкого ветерка, иллюзию голубого озера. По цикориевым волнам к Герхарду приближалась очевидно хозяйка щенка, молодая девушка в джинсах и белой майке. Взглянув на ее лицо, Герхард испугался, все старые притупившиеся чувства удушающе подступили к горлу – он узнал в облике приближающейся к нему девушки ту, которую он застрелил в злопамятную бытность солдатом . Он даже вжал голову в плечи, так как боялся, что услышит:
 - Ты помнишь меня?
Но никакой мистики не последовало. Девушка, хоть и оказалась русской, заговорила с ним легко и непринужденно на хорошем немецком о собаках и втянула Герхарда в беседу. - Маша Лаишевская, - представилась она, и Герхард вздрогнул – имя больно кольнуло в сердце. Не в силах сдерживать эмоции, он в несвойственной ему торопливой манере принялся рассказывать, как был в плену, и выдавать все русские слова, которые знал. Маша слушала молча и серьезно. Потом она сфотографировала свою собачку и Цупу на фоне цикориев и посетовала, что, к сожалению, ей вряд ли удастся выразить на фотографическом снимке великолепие голубых цветов. Подошли другие «собачники», и Герхард в душе благодарил их за то, что они не засыпали Машу назойливо-бестактными вопросами: «Откуда? Надолго ли? Зачем» и прочее...

С высоты самолета не разглядеть голубого цикориевого озера, на дне которого произошла эта встреча, не разглядеть отдельных людей и собак, но если забираться выше и выше, то непременно доберешься до  точки отсчета, до начала системы координат, где одна из них  - время, и где запечатлены и цикории, и лица гуляющих с собаками людей  Те же лица, но на фоне лужаек с маргаритками. Изморозь на траве.  Девочка, играющая в снежки во дворе четырехэтажного дома. Снежные заносы. Изможденные люди, строящих дом в поволжском городе. Кладбище безымянных пленных. Распростертая на земле убитая девушка. Она же, но живая. Вихлястый параноик, завладевший умами целой нации. Телефункен под бордовым плюшем с табличкой между кнопками, гласящей «Гражданин, прослушивание зарубежных каналов карается законом». Клецки в супе.  Карнавальное гуляние три дня в году в строго определенное время. Немец во Франции после первой мировой войны, когда никто еще не знал, что она первая, и злобный окрик французского прохожего: «Немецкая свинья, сойди с тротуара – здесь ходят люди!» Кровавое месиво войны и дальше, и дальше…Оттуда видно все,- даже самую незначительную мысль, а что уж говорить о слезе в уголке глаза... Она сверкает как капля росы на голубом лепестке цикория  ранним утром.
 
 - Святой отец, я православная, но мне нравится ваша церковь, и я хочу, если вы не возражаете, поговорить с Вами. Извините, если мой рассказ будет местами сбивчив. Мой немецкий не так хорош.
Недавно умер один старик, который был в плену в России. Я понимаю, что этот человек воевал на другой стороне и убил много русских солдат, но когда он произнес по-русски «скоро домой» все во мне съежилось от боли. Я впервые всерьез задумалась, а кто такие  были немецкие солдаты и все ли они были  фашистами?
Со стариком мы беседовали пару раз на прогулках с собаками. Я подарила ему фотографию его и моей собак на фоне цветущих цикориев, и он так растрогался, что мне сделалось неловко. Спросил, должен ли заплатить. Глупости какие... В общем, старик вел себя так, как будто я подарила ему кусок янтарной комнаты. Во время очередной прогулки он подробно описал, какую они с женой купили рамку и где повесили мою картинку. Его нелюдимая жена тоже подошла ко мне и благодарила со слезами на глазах. Не правда ли, утрированная реакция?
По словам хозяев собак, которые гуляют на лужайке, той самой, по сезону, - то в маргаритках, то в цикориях, жена его вскоре умерла. Через некоторое время я встретила старика с его Цупой. Увидев меня, он буквально бросился ко мне, перепрыгнул через ручей... Смотрел так, как будто хотел сказать что-то очень для него важное. Знаете, он был странным, не от мира сего…Я выразила соболезнование, предложила помощь... Он взял на руки свою Цупу и пробормотал что-то. Я только расслышала: «Прав был святой отец». Расстались мы очень тепло, а затем он пропал. И вот вчера хозяйка одного спаниеля сказала мне, что он умер, очень быстро, пережив жену на две недели, а собаку забрала к себе его дочь.
Святой отец, человек этот мне совершенно чужой, но почему-то мне думается, что в нашей встрече заключался какой-то важный смысл... Не знаю. Помолитесь, пожалуйста, за него и его жену.И еще. В моем детстве я часто размышляла про пленных немцев, которые строили дом, в котором я жила, придумывала про них истории, воображала, как они выглядели. Однажды в щели за батареей я нашла вот эту записку. Вы первый, кому я ее показываю. Это моя тайна. Но я прошу Вас помолиться и за душу того человека, который написал эти полные отчаяния и боли слова.
В конце молитвы старый  священник добавил своими словами:
-Господи, как сложны и запутаны пути, которые ты предлагаешь нам, но как много света дает нам твоя искра.

*Меня зовут Герхард Бауер. Я строил этот дом. Я не фашист. Я человек. Я ненавижу войну.