Тринадцатый... глава 39

39
     Горный Алтай… Летняя жара, зелёный ковёр лугов, сосновых и берёзовых лесов по склонам гор. Где-то далеко, в тиши Телецкого озера, перекаты елей и высокого кедрача, и чистейший кислород. В другой стороне, в высотах Семинского перевала и за перевалом Чике-Таман, те же ели, кедрач и высокие скалистые горы с редкой растительностью, переходящие в голые и снежные вершины. А здесь остров Патмоc, маленький и тихий рай на Земле. Нерукотворная красота стоящего посреди Катуни острова, с рукотворно высеченной в скале фигурой Божьей Матери с младенцем, и с длинным подвесным мостом, соединяющим берега.
     Он припарковался на автомобильной площадке перед входом в скит, вышел из машины и с хрустом потянулся. Дальняя дорога дала о себе знать, немного чувствовалась усталость. После серии затяжных дождей, этот день был на удивление сухим и солнечным. Забирая прохладу от Катуни, лёгкий ветерок охватывал тело и приятно лез под майку. Путь к монастырю бежал под ногами широкими дощатыми ступеньками, ведущими вниз. И вот уже знакомые ухоженные скамейки, на которых не один раз сидели они с друзьями в тишине и прохладе. Здесь же небольшая церковная лавка с иконами и книгами, с крестиками и сувенирами. После посещения острова в неё заходят люди, чтобы купить себе какую-нибудь вещицу на память. Вот и знакомый крутой спуск на подвесной мост, в виде дощатых ступенек, огороженных витыми кованными перилами. Там, на той стороне моста, на острове, его ждёт Тимоха. Он сел на ближайшую скамейку у мостика. Время скатилось за полдень. Людей было немного, поток желающих посетить это место сократился. Обычно, большую половину дня здесь бывает довольно тесно. Он перевел дух. Всё-таки, что-то тоскливое ныло у него под рёбрами.
- Ладно, пошли, – сказал он сам себе.

     Спускаясь по крутым ступенькам вниз, он поднял руки, и тут же, с противоположного берега, с острова, вверх метнулись другие руки. Он ступил на мост, качающийся от входивших на него людей, и уверенно пошёл вперёд, не держась за края. Знакомое чувство восторга от охватившего простора и от бушующей внизу Катуни. Ещё немного, ещё половина минуты, всего тридцать секунд. Он уже видел Тимоху, идущего к нему навстречу с широко распахнутыми руками. Десять шагов. Семь. Пять. Три...
- Ваня, - крепкие руки схватили его в охапку.
- Ширину размаха измерял? – спросил он, захватывая Тимоху в свои руки.
Они стояли на середине моста, который раскачивался от обходивших их людей, и молчали, не в силах найти нужные слова друг для друга.
- Тебя встречаю, Ванька, вот и замахнулся, - они оттолкнулись немного друг от друга и затихли, вдыхая свежий воздух грудью. - Вань, что молчим-то? Меня это начинает уже... Это невыносимо. На сайте - молчок, приехал - молчок. Не нужен, так и скажи напрямую.
- Чё орёшь? Чё ругаешься при такой-то благодати? – он отстранил Тимоху от себя. – Дай хоть посмотреть, кто мне три года мозг выносит.
- Ой, какие слова при встрече. Я в шоке от тебя, Неволин, – глаза у друга блестели.
Сложив руки на толстые тросы ограждения, они стояли на мосту и смотрели на бурлящую внизу воду. Редкие посетители монастыря осторожно обходили их, спеша на островок или возвращаясь назад.
- Ванька-а. Наконец-то. Жизнь, порой, так несправедлива. Мы живём сегодня, а завтра - либо овощ, либо горсть земли тебе бросят. Иногда слёзы, словно осколки: они режут, но пусть они выйдут. Мы устаём изображать из себя сильных. В каждом человеке много добра, и надо отдавать его друг другу. Ванька, как я рад, что ты приехал.
- Я у Лёхи иногда даю себе волю, накрывает конкретно. Там никто не видит. Там только я и Лёха, - он вздохнул. - Устаём. Иногда хочется стать маленьким и сжаться, и чтобы никто не нашёл.
- Да. Маленьким комочком на ладошке, - они помолчали. - Ты открыт душой, Вань. Ты отдаёшь свою душу людям.
- Сколько могу, столько и отдаю. Бывает и так, что сами достают изнутри. А мне не жалко.
- Прости меня за глупости, хотя их много ещё будет. Сейчас ты рядом, и скоро мы ударим с тобой стопарями. Как долго я себе это представлял.
- Тимох, ну не капай. Я сам хотел этой встречи.
- Жизнь кипит теперь во мне, и за это тебе спасибо. Иногда ты казался мне неспокойным волчонком, и я спецом злил тебя, чтобы ты скинул с себя негатив.
- Волчонком? - он улыбнулся. - Я не маленький волчонок, я здоровый. Правда, похудел немного.
- Ванька-а. Маленький - это состояние души. Не думай, что я про тело говорю. Я про душу.
- Тебе видней, - он смотрел на бегущую под мостом Катунь. - Тимох, а я улыбаюсь, когда ты бузить начинаешь. И слова мои идут не от зла, это просто шутки.
- Мне не хочется больше быть в тени, Вань. Пошли-ка на остров, свечки поставим.
     По мосту они прошли на остров в небольшую церковь для посетителей, и поставили свечки к иконам. Храм Иоанна Богослова, действующий женский скит. Люди идут сюда не из простого любопытства, а к святой иконе Божьей Матери «Всех скорбящих радость». Бывая здесь, он всегда просил здоровья для матери и семьи, для друзей, и ставил свечку за упокой всем, кого хранил в душе. Здесь он всегда просил прощения за самого себя.
     Вернувшись на берег, они сели на скамейку напротив церковной лавки. Тишина, влажная прохлада, шум шелестящей на ветре листвы, и гул бегущей внизу реки. Мимо них, шурша длинной юбкой, неспешно прошла монахиня в чёрном.
- Расскажи, как сынки твои, как Наташа?
- Крестили их недавно, - он проводил взглядом спешившую на мост молодую пару. -
Ребята пришли, встали в рядок, и позвали их. Сашка к Пашке пошёл, а Серёжка к Олегу. Федя не в обиде, пацаны сами выбрали. Говорит, девчонку ещё родишь, и я кумом буду. Сашка дерётся и брови хмурит, пора сдачи ему давать, обнаглел. А Серёжка как медвежонок панда, всё тихо и лениво, обнимается и целуется.
- Тяжело с двумя, но здорово. И им не скучно.
- Ходить начинают. За диван цепляются, на ноги, и такие довольные. А потом летят - успевай, лови.
- Крепкие они у вас, мужики растут.
- Впрягают - по полной. Ну, это в радость, обоих прижму к себе и хожу. Сыны мои, счастье, душу выворачивает. Вырастут, и такие парняги по дому ходить будут. Я думал, что сдохну по ним в крайней командировке. Тоска.
- Самое ценное - это ваша любовь, от неё появились эти малыши. Потом приедешь к нам с семьёй.
- Люблю Натаху, сыновей. Как мы без них жили? Ты знаешь, я даже на Натаху по-другому стал смотреть. Девчонка была, а теперь - мать, женщина, у неё свет в глазах другой. Домой ехать в радость, она и пацаны у меня там.
- Это твоя женщина, Вань.
- Да. Эта моя женщина. Роднуля моя, жизнь моя. И главное теперь - перед собой сукой не стать. И перед той, которая по тебе так сильно плачет.
Помолчали, вслушиваясь в тишину и думая каждый о своём. Тимоха пару раз вздохнул, собираясь видимо с мыслями. Мимо них неспешно прошла монашка в чёрном, спустилась вниз и семенящими шагами направилась по мосту на остров.
- Я с женой недавно поругался. Ругались сильно, она рыдала, останавливала возле двери. Истерика жуткая была. Всё враз накатило, я собрал вещи и уехал. Не хотел возвращаться, да за неё беспокойство было. Приехал утром, забрал её на работу, и помирились.
- Ну, поругался. А чё бежать-то? Она рада была, что ты сдул? Тоже поди не спала всю ночь. Пошёл бы в ванну, душ прохладный сделал и отрезвился.
- Не-е, не помогло бы. Главное оружие женщины - слёзы. Бывает так, что лучшие друзья, братья, расстаются из-за препятствий, построенных женщиной. Слёзы любимой женщины - всегда сильнее мужской дружбы, Ваня. У нас с тобой разные понятия о дружбе?
- Женщины не забывают обиды. Я не хочу, чтобы моя копила их, она ждёт меня. Я никогда не позволю себе бросить её и уйти. У нас с тобой разные понятия о любви? Да, привет тебе от Наташи.
- Тебе от моей супруги тоже огромный привет. Она у меня хорошая, она всегда меня поймёт, - Тимоха оторвал кленовый лист с качающейся у плеча ветки. - Вань, уважаю я тебя. И горжусь.
- Гордишься? За что?
- Не спрашивай. Ты сам знаешь, и я многое понял. А Наташа умная и справедливая, я часто с ней общался без тебя. Она верная.
- Я ей верю.
- Вань, я всегда думал - выполнишь ты обещание по встрече или нет. Я не прощаю людей, когда они дают обещания и не выполняют. Касается каждого.
- Понял, и меня в том числе. Я приму к сведению, Тимоха.
- Любого, кто обещает и не выполняет.
- Я не любой. Я выполняю больше, чем обещаю. Только есть одно «но» – если я сам этого хочу. А так. Грузят до хрена и знают, что сделаю больше чем до хрена.
- Обещаешь - выполняй. И не надо трепать. Скажи, что я не прав?
- Прав. Только я решаю по-своему, прогнуть - хрен кому позволю.
- На меня тоже всё грузят, потому что буду падать, но делать.
Они опять замолчали. О чём думал Тимоха, он не знал. Он думал о сыновьях, о доме, о Наташе, которая тоже умеет понять и отпустить.
- Всё! Какие у нас планы? Ко мне не хочу, Вань. Хочу один на один с тобой это время побыть.
- Давай на берег Катуни, есть у меня тут заветное местечко.
- Давай. Только на дикий берег, где народу пореже.

     Вечерело. Солнце скатывалось на закат, цепляясь лучами за края гор, и чувствовалось, как на землю опускается вечерняя свежесть. Вернувшись по трассе немного назад, они встали на берегу Катуни неподалёку от горного села Эликмонар. На этом месте они часто отдыхали с друзьями. Вот и знакомая гора: они забирались на неё пару раз по конной тропе. В середине пути тропа переваливалась на другую сторону горы и вилась вниз в тёмные дебри ущелья. Они уходили в другую сторону от спуска по чуть видимой в траве тропинке и поднимались на самую макушку горы. Красота! Дух захватывает! Извилистой лентой вьётся внизу Катунь, по её берегам тянется зелёная полоса деревьев и кустарников. Под горой идёт трасса с бегущими машинами, вдоль трассы по обе стороны тянется село. А в синей дымке по вершинам - необъятный простор гор. Высота и красота. Честно сказать – уходить вниз не хотелось.
- Тимох, ты мангал взял?
- Да. И дров у товарища кучу. Специально ездил, весь багажник забил.
- Ставь мангал. Пока он дойдёт, мы палатку раскинем. Она у меня просторная, я в ней в рост хожу. Солнце сядет, костёр с тобой сделаем. Два года мечтаю тут посидеть.
Монотонный шум бушующей на порогах реки успокаивал и расслаблял, заставляя прислушиваться к этому звуку. Вот так она и будет плескать в уши. А ты будешь просыпаться ночью, и слушать, лёжа некоторое время в полудрёме.
Надев шашлык на шпажки, они положили его на мангал, а сами сели рядом на маленькие чурочки, заботливо принесённые другом к костру.
- Что молчишь?
- Ты злой какой-то, я это чувствую.
- Чё за настрой такой? Вечер, костёр, Катунь, тишина. Или мы не читаем уже мои мысли? А вдруг у меня там важные слова?
- Я хороший, Ваня, но я говорил тебе, что тяжёлый в общении. Жена иногда ходит и молчит, она боится за меня.
- Не пугай женщину. И говори с ней, когда тебе плохо.
- Мне есть, кому говорить. Тебе.
- Вот и говори. Чего отвернулся?
- Она знает, что я жестокий. Я могу собраться и уйти, мне не сложно это сделать.
- Ну, ты молодец. Кинул, и оставайся, - он перевернул шашлык на другой бок. - Успокойся и не зуди, а то я зло сейчас включу.
- Включай, Вань. Только ты не знаешь, как я тут загибаюсь. Тебя вот поехал встречать, весь богатый такой и красивый.
- Где клад нашёл? Мне скажи, а то загрёбся я уже работать. Выкопать сразу и жить.
- Всё в наших руках. Главное, чтобы душа жила, а остальное добудем.
- Прохладно уже, но купаться я полезу, надо пыль дорожную смыть. Ты как? Со мной?
- Попробую, если потом не загнусь. Холодно же.
- Смотри, я не настаиваю. Перекрестился и ныряй. Как на Крещение.
Он снял одежду, принёс из машины полотенце и кинул его на скалы у воды. Широко потянувшись, он весело крякнул и шагнул в воду. Крупная галька на дне приятно скользила под ногами. Раскинув руки в стороны, он входил в реку, ощущая телом её холодную дрожь. Сильный поток боролся с порогами, закручивая течение в бурлящие воронки. Вода впивалась в кожу жгучими иголками, вызывая нестерпимое желание опуститься в неё всем телом. Он нырнул под очередную волну, чувствуя, как её сила толкает его вперёд и захватывает за собой. Сопротивляясь мощному течению Катуни, он вынырнул и вернулся к берегу. Хватит. Он никогда не пытался бороться с этой рекой: здравый рассудок понимал, что далеко от берега уходить крайне опасно, и ноги всегда чувствовали её дно. Ощупывая ногами гальку, он вышел из воды. Тело было красным и горело жаром, о котором он мечтал дома целых два года. Хорошо. Рядом с ним, впившись глазами в его шрамы на пояснице, по коленки в воде стоял Тимоха.
- Чё, Тимох, коленки решил замочить?
- Не подсовывай под рёбра. Завидно стало, как ты воду загребаешь, – Тимоха отвернулся и решительно пошёл в воду.
- Далеко не лезь. На якорь тебя, что ли прицепить?
- Я с краю. А тебя точно надо, сильно резво под волну лезешь, - Тимоха зашёл по грудь, присел пару раз с головой и выскочил на берег. - Накупался, блин, даже голову заломило. Начхать на всё, да на больничный уйти.
- Мне чихать нельзя, дети дома. Водки надо жахнуть. Или коньяк там у тебя с собой? Давай, неси.
- Если она тебя на ноги поставит, то жахни. У каждого свои способы лечения. Жахнешь и за руль завтра не сядешь. И останешься тогда ещё на день.
- Это смотря сколько жахнуть. Я переодену трусы, а то плохо в мокрых.
- Я-то ради лечения, а ты походу жирануть решил. Я тоже переоденусь.
- Сказал тоже, жирануть. Пару рюмах выпью для согрева под шашлычок, и всё. Да, Тимох?
- Да. Только это зависит от размера рюмки. Искупался? Сейчас лучше себя чувствуешь? А? Мужик! А если выпьешь, то вообще добрый станешь?
- Сколько вопросов-то. Даже не знаю, на какой из них отвечать.
- Ты же серьёзный мужик, Вань. От корней и до всего остального. Ты сам всегда орёшь, что ты мужик. Ничего не отморозил в воде?
- Мужик. И слава тебе, всё на месте, не отморозил.
- Я три года мечтал с тобой увидеться, а ты - равнодушный сухарь.
- Не-е, Тимох. Это твоё равнодушие убивает. Иногда ты бросаешь разговор и уходишь с сайта. Я никогда не позволю себе уйти, зная, что человек мне пишет.
- Значит, ситуация так сложилась. А твоё равнодушие. Как его понимать? Полная молчанка, и порой по неделе. А сейчас ты вдруг приехал. Что, появилось желание в реале познакомиться?
- Моё равнодушие - это отпечаток твоего. Я об этом говорил.
- Ты дразнишься, что ли? Ты тупишь, что ли сидишь? Когда я к тебе равнодушно относился?
- Вот тупым я себя никогда не считал. И надеюсь, что мне хватит ума надолго. Лан, проехали. Я съел это, – он скрипнул зубами, сжав желваки.
- Проехали, Ваня. Это был твой трёп. Если моё равнодушие - ждать тебя на сайте до двенадцати ночи, то, что тогда неравнодушие? Ты меня скинуть решил, вот и затеял игру в молчанку. Ты скажи это прямо, и не крутись.
- Ты дружеский разговор считаешь трёпом? Я, вообще-то, иногда на сайте тоже кого-то жду. А остальное комментировать не хочу, пусть останется трёпом.
- Ваня, я ценю людей за поступки.
- У меня плохие поступки? Не веришь мне - это твои проблемы. Не верю я - это мои. Согласен?
- Это наши с тобой проблемы. Они наши! Понял? Как вбить это в твою башку? Вань.
- Понял, мой генерал.
- У меня сердце в груди прыгает, когда ты в поездке. Как ты там, и что с тобой.
- Так я же трепло и тупень. Мы сильно деловыми стали, друг для друга не остаётся времени. Может я грубее становлюсь? Может во мне вся причина? Я не исключаю этого. Я привык чувствовать друга: теряется связь, и я глохну.
- Ванька. Это же я, и меня никто не подменил. Я буду ждать тебя сюда с семьёй, из командировок ждать. Ты обязательно отовсюду вернись.
- Хорошо, я буду рапорт тебе писать: «Задание выполнили. Задержка на выходе из окопов. Запасные трусы-носки сносили. Питания хватило. Нехваткой воды не страдали».
- У тебя разговор ко мне есть. Не держи его в себе. Я же вижу, что слова набираются, а ты снова молчишь.
- Да ладно. У тебя своего хватает, не грузись. Давай коньяк, шашлык уже готов.
- Уже не нужно грузиться? Да, я дикарь, ты это знаешь. На, разливай.
- Да ну, дикарь. Ёжик ты колючий, Тимоха.
Он открыл коньяк и плеснул в рюмки по половинке. От мангала шёл обалденно-вкусный запах, и только сейчас он почувствовал, что дико голодный. По дороге он покупал в Сростках пару знаменитых сростинских пирогов, это было ещё до обеда.
- Голодный я - жуть. Давай выпьем, и за шашлык.
- Вань, ты мне ещё доверяешь?
- Конечно. Друг всегда должен быть рядом. Мне надо - он ответил, другу надо - я отвечу, - он помолчал. - Тимоха, а ты говорил кому-нибудь обо мне?
- Тебя нет ни для кого. Супруга знает, что ты военный, но она не лезет в мои дела. Когда тебя долго нет, то я отвечаю, что ты в служебной командировке. Всё.
- Доброй жизни вам. И мира ещё. Я караулю.
- Карауль. А я живу, как робот, Вань. Если не увидишь на сайте, то не думай обо мне плохо. Деньги, жильё, работа, в семье из-за этого проблемы. Иногда жить не хочется. А у тебя и своей войнушки хватает.
- Такие проблемы, что жить не хочется? - он усмехнулся. - Ох, Тимоха-а! Войнушка. Чё вы об этом знаете? Только то, что можно сказать по ящику. Проблемы замучили? А если уйти в зелёнку, а потом двухсотыми домой? Мне сдохнуть, чтобы забыть? Прости, у меня в жизни другие понятия.
- Не ори на меня. Мы тут крысы с твоих понятий.
- Нет, вы люди. Это мы оттуда на всю жизнь еп… повёрнутые. И живём теперь с этим, - он влил в себя пару глотков коньяка. - Проблемы. Машина у тебя есть, жильё своё есть, золото вон на шее. Пузо подбери, а то лопнет от напряга. Про остальное говорить не буду.
- Я не хочу с тобой разговаривать. Не поддерживаешь, а хамишь только и орёшь.
- Отвернись в сторону и сиди. И не ври себе, у тебя сейчас острое желание говорить со мной.
- Не хочу я. Ты не понимаешь. Всё, проехали. Смотри, какая маска на мне - я счастлив и улыбаюсь.
- Ты хочешь, чтобы я на себя маску надел? Я легко её сделаю.
- Тебе легко, делай. Быстро ты сдаёшься.
- Я не сдаюсь. Я улыбаюсь.
Он сходил к машине и кинул возле костра на траву тёплое походное одеяло. Усталость долгой дороги и сегодняшнего дня подмотала его немного. Скинув шлёпанцы, он лёг на живот, положил голову на руки и закрыл глаза.
- Вань, ты устал, что ли? Чё развалился-то? И глаза ещё закрыл.
- Падай рядом. Мы ведь так мечтали посидеть на берегу Катуни. Устал я немного с дороги.

     Они ненадолго замолчали, переводя дух от напористого общения. Тимоха сидел возле костра и пил чай, бросая на него быстрые взгляды. Сквозь прищуренные глаза он наблюдал за ним, незаметно улыбаясь в кулак.
- Вань, а ты вспомнил мою фамилию? – Тимоха подвалился к нему на одеяло.
- Не-а. Акула саблезубая, пл-.
- Нет. Кит - убийца я. Я чувствую вибрацию твоего настроения. Такое у меня чутьё, Ваня.
- В пределах сорока пяти миллионов лет назад, у китообразных в ходе эволюции было два скачка роста объёма мозга. Оттуда и идёт появление у них эхолокации. Второй скачок усовершенствовал их мозг ещё больше, и общаются они теперь на низких частотах. Единственные животные, у которых почти нет обоняния, это зубатые киты-дельфины, касатки и кашалоты. Восемьдесят процентов их обонятельных рецепторов не работают. Так что, включай эхолокацию, Тимоха Касаткин.
- Вань. Да, я бываю резким, но я всегда за настоящих и не фальшивых.
- Фальшь сразу видно. Я тебе как-то говорил, что даже по фото могу это определить. Помнишь, ты писал мне про своего друга? Ты заметил, что после этого я перестал говорить о себе?
- Да, заметил. Мы с тобой давали волю словам. Я доверился, но зря, наверное, твои слова звучат как укор. Людям нельзя доверять? По-твоему, это так?
- Зря ты, никакого укора нет. Друг должен быть в реале, и в этом ты прав. А о доверии не говори, я знаю цену этому слову.
- Вань, не отваливай меня. Хочешь сам уйти? Это твой выбор. Почему ты так со мной общаешься?
- Никуда я уходить не собираюсь. Лежи и дурь не пори.
- Я лежу. Вань, зачем ты закрылся от меня? Ты перестал доверять.
- Не злись, мы не пацаны. Ты дал мне отдушину в нужное время, и я это ценю. А доверие - это вещь интимная.
Он повернулся на спину и положил руки под голову: в небе разворачивался густой хоровод из далёких звёзд. Потрескивающий смоляными полешками костёр приятно согревал ноги, жертвуя новоиспечённые искры наступившей темноте. Чай в стареньком походном чайнике вскипел и был заботливо сдвинут в сторону. Красота.
- Дотянись, плесни по чуть-чуть в рюмки. Выпьем ещё разок, и будем чай пить до утра. Расслабляюсь я, красота вокруг.
- Вань, ты думаешь, что я моральный урод? Да думай, как хочешь, - Тимоха налил ещё по половинке в рюмки.
- Ну и выводы у тебя. Слушай, а почему нет тех разговоров по душам, которые были у нас раньше? Ты задавал себе этот вопрос?
- Ты перестал доверять.
- Кит-убийца, где твой локатор? Ты перестал слышать, когда другу хреново. Например, перед поездкой «туда» мне надо совсем немного, всего полчаса спокойного общения. Уезжая «туда», я понимаю, что долгое время у меня не будет - ни-че-го. Тревожная тишина и молчание. Я приезжаю домой и опять - ни-че-го. Идёт банальное: «Привет, ты дома, ну и хорошо». Ладно, друг, не парься. Тебе проще, ты живёшь ровной жизнью, а меня иногда шатает.
- Ты впустил меня в доверие и выгнал. Ты сам замолчал, а я вслед за тобой. Вань, чё за наезды?
- Ты не заметил, как это получилось. У тебя своих проблем куча, я понимаю. Я же потихоньку пишу тебе.
- Ни-и чё себе! Одолжение, что ли сделал? Ваня, у меня тоже свои эмоции. Помнишь, я говорил тебе, что общение станет банальным если мы уберём доверие. Так что без обид.
- Чё ты грустный-то такой? А, Тимох? Не переживай, всё у нас с тобой хорошо.
- Нет, есть что-то недосказанное, я это чувствую.
- Что тебя волнует? Говори, я на всё отвечу.
- Вань, мне страшно. Я вижу тревогу в тебе, но пока не понимаю её. Мне неспокойно. Я пытаюсь прочитать тебя, но не могу. Блок стоит. Ты умеешь это делать. Обучен.
- Меня боишься? Говори. Можешь не сразу, помолчи и потом скажи.
- Чё бы я тебя боялся. Сложно мне. Я привык, что ты близкий, а теперь чувствую, что далёкий. И всё у нас стало по-другому. Это, как в «Девятой роте»: ни любви, ни тоски, не жалости. Убил ты меня, холод сейчас пошёл от тебя, - Тимоха резко сел.
- Не бойся, не замёрзнешь.
- Говори! Что я не заметил? Ты понимаешь, что во мне тоже зверь сидит?
- Ты сказал, что у тебя друг здесь появился. Тимоха, пусть он будет, - он взял налитую рюмку и шпажку тёплого ещё шашлыка.
- Ты всё испортил. Я верил тебе на сто двадцать процентов, - Тимоха посмотрел на него с укором. - Ваня, он рядом и не рядом. Он - просто есть.
- Доверяй, и верь на сто пятьдесят. Я не общался, потому что отпускал тебя к нему. Пусть он будет, я рад за тебя.
- Ты ничего не понял. Ты просто выкинул меня из своей жизни.
- Я хотел отпустить тебя.
- Нет. Ты кинул меня и перестал писать. Вань, я не знаю. Хотел отпустить? А меня ты спросил? Ты просто решил всё за меня. Ты думал только о себе.
- Нет.
- Да! И не ори на меня! Думать надо было, когда в сторону уходил.
- Я ору? Не рычи на меня!
- А ты не решай за меня!
- Тава-ай, - он зло прищурился. - Говори мне, что я - сука конченная и предал дружбу. Ни на кого не ори, ори всегда на меня.
- Не буду. Ты мой гость. Теперь я сам по себе буду, а их просто сожру всех. Фуфло, а не друзья.
     Он сходил к Тимохиной машине, принёс дров и подбросил их в костёр. Сосновые полешки весело затрещали, разгораясь на жарких углях, и послали в ночное небо сотни новых искр. Он огляделся вокруг: привычная картина ночного берега Катуни с горящими через небольшое расстояние друг от друга кострами. Дикие самопальные туристы с палатками. И это уже в крови – побыть так в тишине ночных гор. Неподалёку от них на берегу реки стояла турбаза, от неё доносились ритмичные звуки музыки. Отдыхающие в комфортных условиях люди лихо отплясывали там очередную дискотеку. Ещё немного, и вверх полетят салюты. Это ему тоже было знакомо. Он сел на чурку ближе к костру.
- Вань, я на пару месяцев могу пропасть, не теряй меня.
- По работе пропадёшь?
- Нет. Сам, один буду. Жена знает такое состояние и не лезет.
- Даже «здрасьте» мне не напишешь? Конечно, ты же сам за себя решаешь, - он криво усмехнулся. - Я скучать буду.
- Ты за меня уже много порешал. Скучай, сиди.
- Хватит ворчать. Бери шашлычок, - он подал шпажку Тимохе. - Встряхнись и расправь крылья. У тебя чешутся на лопатках? У меня - да.
- Спасибо. Темно уже, я их не вижу.
- Ты спать не хочешь?
- Нет. Не бойся, Вань, говори мне всё, я пока в состоянии тебя слушать.
- Забудь слово - не бойся. Злюсь я на него.
- Не злись громко, а то я тоже заору.
- Я тихо злюсь. И не представляю даже, как ты будешь злиться. Хоть бы показал разок. А, Тимоха? Или зла у тебя на меня не хватает?
- О, нет. Ты не представляешь, как всё хорошо. Я добрый. Друг ко мне приехал, - Тимоха помешал угли в костре и подвинул чайник на огонь. - Вань, как ты себя чувствуешь? Жив-здоров сидишь?
- Конечно. Что мне сделается?
- Никогда так не говори. Судьба, она знаешь, какая? Она всегда за плечом сидит.
- Не буду, тем более на ночь глядя, – он широко зевнул.
- А я ночной парень, люблю погонять с риском.
- Я тоже ночным бываю, только морду лица прячу. А то мало ли, вдруг запомнят и полюбят.
- Ага, могут и отлюбить. Не считай себя сверх-человеком. Ты в отличной форме, а против пули-дуры ничего ещё не придумали.
- Я не стремлюсь быть сверх-человеком. А дальше, как Бог решит. Может пуля меня поймает, может я её. Всё может быть.
- Ну-ну, продолжай свои мысли, я послушать хочу.
- Хорошо. У меня всегда есть время для друзей, настоящую мужскую дружбу не прогнёшь. И я рад, что могу говорить им: «Привет, пацаны!». И так - каждый день. Я не могу, когда друзья молчат. Я должен чувствовать их всегда, хотя бы в паре слов. Иначе, теряется связь.
- Ты сам молчишь. Вот и радуйся там своим друзьям.
- Может я стал для тебя простым товарищем? Потом знакомым, потом предателем, фуфлом. Я никогда не был фуфлом. Понял, пл-? И я не удалю тебя на сайте. Ты будешь стоять там вечно, пока сам не свалишь.
- Вань, позвони мне когда-нибудь в дверь. Я буду ждать тебя.
- Да, Тимоха. Нас с тобой хрен поймёшь.
- Разговора даже нет. Посторонние нас вообще не поймут, ты не бойся.
- Я ничего не боюсь.
Он помешал угли в костре и, подбросив ещё пару поленьев, взял кружку и налил чай. От воды и гор на землю опустилась ночная прохлада, которая к утру ощутимо свалит температуру вниз. В воздухе стояла невесомая влажность. Казалось, что от бьющейся о скалы реки, невидимые молекулы воды заполнили собой всё пространство вокруг.
- Пей чай и бери шоколадку. Ты же любишь, - он достал из кармана куртки плитку шоколада и разломил её на дольки. - Я тонну его уже съел, нужная вещь в походах.
- Спасибо, что помнишь.
- Знаешь. В прошлом году на второе августа я уложил себя спать у Лёхи на кладбище. В ночь, на скамейке. Помнишь наш разговор о мире мёртвых? Я сам себе приказал - продержаться с Лёхой сутки. Ребята потом подобрали, за это им - низкий поклон. Правда, не дали они мне отстоять своё, целых шесть часов недобрал. Тихо там очень, – он помолчал. - Я под утро свалил на набережную, погуляли там с остатками братишек, и к Лёхе. Потом уехал на наш с Лёхой бережок, а вечером с бережка опять к Лёхе. Ребята на такси весь день город ковыряли, меня ловили. И бережок тот искали, и на кладбище три раза были. Вот я их сделал! Еле поймали.
- Вань, что с нами произошло?
- Что произошло? Вот как раз всё и произошло накануне второго августа, когда ты сказал мне, что я - свой собственный. А я запил.
- Ты пил не по этой причине. Ты пил за свою десантуру.
- И по этой тоже. Я почти сутки был - свой собственный. Я пил по этой причине. И дал себе слово, что продержусь с Лёхой эти сутки. Где ты был? Зачем так сказал? Почему твоё тонкое чутьё не подсказало, что мне плохо?
- Разве по этой?
- После Лёхиной... Я не купался больше в этой заводи без Лёхи. А в тот день попросил его: «Отпусти меня туда». И я купался, пл-! Один! Если для тебя это фигня, то для меня это свято! Да, я пил по этой причине.
- Прости. Вань, прости. Я не знал.
- А ты вспомни хорошо, что после этого всё и началось. Я стал - свой собственный. Ну и ладно, что теперь ворошить. Я без упрёков, просто разговор.
- Вань, я же не знал, что...
- Я тебя, с-сука, притяну сейчас за грудки и выдохну прямо в лицо. Ты зачем со мной так? Зачем влез в душу? Я же доверял. И у меня надежда была, что ты в эту душу, как Лёха. Ты не представляешь, с-сука, как мне трудно было, как тяжело было закрывать себя на замок. Я подыхал там почти сутки.
Бросив кружку с недопитым чаем в траву рядом с костром, он ушёл на берег и сел там на скалы. Молчаливая неполная луна купалась в воде, бросая свет поперёк реки. От берега к берегу тянулась лунная дорожка, весело прыгающая по течению.

     Он не услышал, а просто почувствовал Тимоху за своей спиной. Тимоха сел рядом и обнял его за плечи.
- Вань.
- Свой собственный валялся тогда под дождём и убивал в себе всё, чему доверился. Если тебе легко было так сказать, то я умирал там душой и уходил в себя собственного. Ты понял? Пусто всё, и как ножом отрезало.
- Вань, расправа за тобой: хочешь убить - убивай. Я отдаю всё в твои руки.
- Я не киллер.
- Мы сами убили себя. Дрались, кусались, а сейчас зализываем раны. Ванька, прости меня, я не знал.
- Всё, Тимоха. Стена кирпичная, и выхода нет. Захлопнулся я. Я - свой собственный. Я - остаюсь один. Тебя повидал, поговорили и...
- Надо стену пробить? Я пальцы об неё порву. В кровь буду рвать.
- Хочешь пробить стену? Пробуй. Я человек, и мне тоже бывает холодно. Только нет больше Вани, и солнышко закатилось. Плохо, когда из души что-то вырвали. А вообще, пробили её давно, дыра там.
- Хорошо, я понял тебя. Я чувствовал, что ты закрываешься. Целый год я пытаюсь вернуть то, что было у нас вначале.
- Я не знаю, что тебе ответить.
- Да ладно! Докладывай в эту стену кирпичи и раствора в неё побольше. Сегодня наш с тобой единственный день. А потом я буду один, буду рубить, крушить и рвать. Вань, повернись и посмотри. Мне дорого наше общение. Я за всё плачу высокую цену.
- Не ной, я всегда смогу поддержать тебя, не сука я последняя. Неужели ты тогда, после второго августа, не почувствовал, что я стал меняться? Я лежал на лавке у Лёхи пьяный, в одном тельнике под дождём, и рвал себя. А ты не слышал, и потом не услышал. А говоришь, что всё чувствуешь.
- Я чувствовал, что ты стал равнодушным. Ты постепенно ушёл от общения. Нас больше нет, Вань?
- Есть. Ты и я. И больше я ничего не могу ответить.
- Я стучался к тебе, но ты не повернулся, ты так и остался стоять спиной. Хорошо. Не ломай себя, что есть - то есть. Я убит твоими словами. Я ждал тебя, и всегда находил минуты зайти в церковь и поставить свечку за здравие.
- Не будем обвинять нас. Плохое дело - валить друг друга. Ждал? Да, верю.
- Виноваты оба. Зря всё и бестолково. Нет нас.
- А с кем я сейчас говорю?
- Со мной, Вань. Ты верил в меня прежнего, когда мы рвались друг к другу.
- Да, прежний был лучше. Это я другой стал, и дело не в тебе, а во мне, Тимоха.
- Что делать?
- Ждать и общаться.
- Условия мне ставишь, Неволин? Нимб вырос на лбу? Ты всегда говоришь мне, что от тебя никто не уходит, и что ты всем нужен. Такую позицию выбрал?
- Нимб у святых, а я - великий грешник. Терновый венец на мне и давит. Мне на коленях надо будет замаливать своё у Бога.
- Значит, при жизни себе нимб возвёл!
- Тимох, зачем ты сейчас в грязь меня суёшь? Тебе этого хочется? Давай, при на меня дальше. Чё там у меня ещё? Алилуя с ангелами над головой?
- Вань, я не смог тебя вернуть.
- Нимб? А чё так мелко? Ты меня, как Христа - на крест и гвозди покрепче заколачивай. Тава-ай, я выдержу, – он помолчал. - Дорожка, лунная на воде. Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мно-ой, – пропел он Тимохе через плечо.
- Ты грубо решил со мной поступить? – Тимоха тоже помолчал. – Ори. Вижу я луну. А ты пошёл бы, как Иисус на крест?
- А ты ласково со мной? Прибило бы так, то пошёл бы. И сам бы на тот крест залез.
- А помнишь, как ты убил меня, когда писал, что я никчемный и друзей у меня не будет? Чё злишься-то?
- Не говори ерунду. Я не хвалю себя, и не злюсь. Я улыбаюсь.
- Поверни рожу, Неволин. И докажи!
- Жди, Тимоха. Может, и растаем как две сосульки весной. Зачем ты упорно требовал встречу?
- Счастья хотел пожелать. Это уже не шуточки! Ваня, я не скотина какая-то, у нас три года жизни за спиной.
- И тебе удачи во всех делах.
- Что это значит? Удачи по жизни? Удачи на завтра?
- Суди, кто меня только не судил. Я всегда поступаю по ситуации, вот и прощупываю её.
- Ваня, а ты пощупай лучше, что-нибудь другое. И подумай хорошо. Зачем нам такие тёрки?
- Как быстро время ускакало. Уже три часа ночи, скоро рассвет будет. Пойдём, поспим маленько?
- Пойдём.


Рецензии