Храмовник. Путь к богу

- Господи, помоги выжечь скверну из уст врагов наших… защити нас и нашу веру…аминь… - тихий шепот, всколыхнув пламя свечей, взлетел к полукруглым сводам и растворился в стройном хоре мужских голосов.
 
Молящийся склонил голову, осеняя себя крестом, и поднялся с колен. Он не двинулся с места, заслышав за собой шаги, и повернулся лишь тогда, когда звук стих.

- Не хотел мешать молитве, - сказал капитолиум - высокий человек в темном костюме. Белоснежный ворот его рубашки плотно прилегал к шее, а поверх удлиненного пиджака покоился непреложный символ государственной власти – шестиугольник с крестом в центре, подвешенный на широкой голубой ленте.
 
- Я закончил, - тихо, будто бы боясь расстроить хор, произнес собеседник. Его низкий чуть хриплый голос вновь взлетел вверх, потерявшись в звуках молитвенных песнопений. Прислушавшись к ним, мужчина продолжил, - мне донесли, что в Сибирской Префектуре неспокойно. Я намерен проверить.

Капитолиум молча кивнул, приложил руку к шестиугольнику и возложил на голову своего главного борца за чистоту веры:
- Иди, воин. Пусть твой путь будет истинно праведным.

Гуэрриер пронзительно посмотрел в лицо капитолиума и быстрыми шагами вышел прочь, задев его полой длинного плаща, словно птичьим крылом. Теперь в храме остался только верховный правитель шести государств. Встав во главе ордена Сакрационитов не только как духовное лицо, но и как капитолиум, он не думал, что будет легко. Бороться за веру всегда тяжело. Особенно когда понимаешь, что ради нее придется идти на определенные жертвы.

Сакрациониты появились в смутное время: назревал кризис веры. Избалованные легкодоступными удовольствиями, не испытывая особой нужды в получении средств к существованию, люди все реже задавались поисками истины. И у них было с кого брать пример – не раз представители священной братии преступали духовные, нравственные и человеческие законы. Все это тщательно маскировалось и внешне казалось вполне благополучным. Однако информацию, как и воду в решете - не удержишь. Правда просачивалась в народ. И тогда будущий капитолиум – викарий Олесий монастыря Святого Исидора Севильского решил покончить с беззаконием.
Он собрал единомышленников – несколько десятков человек, основав Орден Сакрационитов, для которых учение о Боге было священным и не подвергалось сомнению. Традиционная Церковь, занятая своими проблемами, не обратила на это никакого внимания. Между тем, Олесий забрал с собой самое дорогое, что было в монастыре Святого Исидора – древние книги, рукописи и свитки. Они бережно хранились еще со времен самого Исидора, который был не только благочестив, но и учен, проявляя любовь к различным наукам.

Отделившись, бывший викарий поставил собственный монастырь и назвал его в честь Святого Сильвестра. Он мечтал вернуть веру в души людей и предотвратить духовный коллапс, подобно тому, как это сделал Сильвестр, изловив Левиафана. Праведнику удалось спасти людей, так почему же это не под силу Олесию? И, получив наставления, монахи понесли проповеди в мир, который неожиданно повернулся к ним лицом. Для кого-то новое течение в приевшейся помпезности и фальши стало экзотикой, и он примкнул к Ордену, для кого-то - спасением, а кто-то нашел в нем ответ на самый главный вопрос: есть ли Бог на свете?

Постепенно учение, в котором не было места разнузданности, поощрялись добрые дела и стремление к простоте, вышло за пределы Уральских гор, где обосновался Олесий, построив свой главный храм на границе Европы и Азии, демонстрируя таким образом единение двух сторон света. Более того, он объединил, казалось бы, несовместимые понятия - науку и религию. Все было предельно просто: если бы Вселенную-мир создала эволюция, о которой твердили отцы-основатели естествознания, то в нем тоже было бы разнообразие видов, как и на Земле. За века донаучных и научных исследований ученые так и не смогли найти хоть сколько-нибудь разумную жизнь во Вселенной. Земля оказалась одинокой и единственной обитаемой планетой. Осознание этого факта едва не повергло ученую братию в пучину первобытного ужаса, но Олесий в лице Ордена Сакрационитов, сумел перекинуть спасительный мост. Его видение было таковым: раз наука пусть и медленно движется вперед, открывая новое, изучая и совершенствуя то, что уже открыто, - значит, она развивается не просто в правильном направлении, а в направлении, которое ей указывает Бог. Ведь для каждого открытия создаются предпосылки, и оно происходит тогда, когда это нужно. И если кто-то посчитает, что ряд открытий был совершен по ошибке или по случайности – это не так. На все – воля Божья. И даже создание водородной бомбы было лишь способом Всевышнего познать, на сколько далеко человек может зайти в своем стремлении к обладанию. И как долго бы не продолжалось господство одного народа над другим – рано или поздно оно закончится, потому что так угодно Богу, который захочет посмотреть, что будет дальше… Именно так, позволяя открывать свои законы, как их назвали люди – законы природы, Бог постигает мир, глядя как его дети пытаются делать самостоятельные шаги. Кризис был преодолен, и наука заработала дальше, отдавая дань Ордену в виде права первому ознакомиться с тем или иным открытием, прежде чем оно станет достоянием общественности.

Когда Традиционная Церковь отвлеклась от противоречий, терзавших ее изнутри, было уже поздно. Сакрациониты проникли в каждую страну, в каждый город и практически в каждый дом. Понимая, что может вспыхнуть война, Олесий решил бороться нетрадиционным способом. Он не стал создавать армию, но сделал так, что на защиту Ордена встал народ. Сакрациониты победили без единой капли крови, и Традиционной Церкви пришлось признать, что их последователей становилось все меньше, а адептов Ордена, готовых принять мученическую смерть ради торжества истины, все больше. Бывший викарий Олесий победил своего Левиафана.

Однако прошло не много времени, прежде чем все изменилось. Это случилось, когда главы шести государств, добровольно вступив в Орден, обратились к Олесию с необычной просьбой – стать капитолиумом. Это означало, что они слагают с себя полномочия в пользу бывшего викария. Олесий принял это со смирением, и теперь в его руках была реальная власть, люди, которые почитали его, как посредника Божия, сделавшего возможным спасение.

Чтобы не впасть в искушение, капитолиум Олесий молился, как и предписывало Священное Писание. Однако победить свою человеческую природу ему не удалось. Несмотря на то, что он по-прежнему держал свое тело в строгости и продолжал укрепляться в вере, желание обладать оказалось сильнее. Для этого необходимо было избавиться от сомневающихся, а также от тех, кто подзуживал народ, пытаясь вернуть господство Традиционной Церкви, а значит, вновь ввергнуть мир в грех. Сделать это можно было только одним способом, создав свою собственную армию из ревностных воинов Бога – опору веры и власти капитолиума. Гуэрриером – главой этого войска, стал один-единственный человек, имя которого уже спустя несколько недель наводило страх не только на отступников, но и на благочестивых граждан. Звали этого человека Никола Оррери. К некогда великой Римской империи он не имел никакого отношения. Викарий Олесий нашел его на берегу одного из озер Сада Дьявола в Хорватии, к которому пришел не случайно. Накануне должен был состояться парад планет. День, время и место указал прибор, известный, как оррери. Монахи храма Исидора Севильского в память о своем Святом не были чужды познанию и следили за всеми событиями в науке, в том числе астрономическими.

Викарий прибыл на место в день своего сорокалетия.  Там он и заметил прибитое к берегу водой тело мальчика. Бросив котомку, Олесий подбежал к утопленнику. Вытащив его на берег, он принялся лихорадочно трясти мальчишку, взывая о помощи к тому, в кого искренне верил – к Богу. И Бог услышал. Утопленник задышал.

Олесий принес его на руках в монастырь. Мальчик, которому на вид было лет семнадцать, был тощ, слаб и ничего не помнил. С тех самых пор викарий воспитывал его как собственного сына, дав имя в честь Святого Николая, именины которого отмечались в день, когда Олесий нашел утопленника. В основу фамилии легло название хитроумного устройства, благодаря которому, по убеждению монаха, Бог дал ему ученика. Помимо этого, викарий уверовал в то, что, отправившись наблюдать за чудом Вселенной, его вела рука Всевышнего, а, значит, Вселенная и есть Бог. Позже эта вера стала главным постулатом Ордена Сакрационитов.

 Все эти годы Никола рос в окружении храмовников, посвятивших себя служению. Он дотошно изучал Священное Писание и вскоре мог соперничать в его знании со святыми старцами. Викарий убедил молодого ученика в том, что тот обязан своему чудесному спасению только Богу, волю которого он отныне должен был исполнять. Никола делал это усердно и в числе первых вступил в Орден, став верным охранителем учения. Поэтому, когда встал вопрос о назначении гуэрриера, капитолиум не колебался. Однако было еще одно объяснение. Олесий заметил, что, взрослея, Никола проявляет нетерпимость к инакомыслию. Он это умело скрывал, но от капитолиума трудно было что-то утаить.

Сейчас главному гуэрриру было ровно столько лет, сколько монаху, когда тот его нашел. Из щуплого подростка он превратился в высокого статного мужчину, награжденного природой изящным носом, высоким лбом, хорошо слепленными не широкими скулами и подбородком, не утяжеляющим благородного, тонкого аристократического лица с бледной кожей. Легкая небритость придавала этому красивому лицу мужественность. А открытый взгляд кофейного цвета глаз пронизывал душу насквозь.

Именно этот взгляд поймал на себе капитолиум несколько минут назад и впервые не смог его разгадать. Что-то неуловимое пронеслось в темных глазах гуэрриера и исчезло подобно тому, как он сам бесшумно скрылся за тяжелыми дверями храма. Никола всегда был немногословен, сосредоточен и уверен в себе. Однажды Олесий даже подумал, что ученик задумал превзойти учителя и занять его место. Тогда он дал своему сыну то, чего тот так желал в глубине сердца. Он позволил ему стать карающей рукой Господа. Получив это право, Никола Оррери стал беспощаден.

Довольно часто капитолиум размышлял над тем, помнит ли тот, кого он принес в храм на собственных руках о своем прошлом, о том, как он, изможденный голодом и жаждой, оказался в холодных водах одного из шестнадцати озер, что он делал в Саду Дьявола один, каково, наконец, его происхождение? С этими вопросами он не раз обращался к молчаливому ученику, но тот не отвечал. Он действительно не помнил, и у Олесия были все основания ему верить. Ведь поначалу монах хотел помочь парню вернуться в семью, и в течение нескольких лет возил по улицам близлежащих городов и деревень. Но никто не обратил на него внимания, будто бы утопленник появился на пути викария из ниоткуда, словно по божественному провидению. При этом капитолиуму было все же странно, что Никола, зная о причинах своего появления в храме, никогда не делал попыток найти ответы на вопросы. Вместо этого он нашел свою одному ему известную истину и иногда это пугало Олесия. Склонность его ученика к средневековому садизму, сопряженному со своеобразным цинизмом, по-прежнему оставалась загадкой.

Тем не менее, капитолиум отдавал должное рвению своего гуэрриера. О волнениях в Сибирской Префектуре Олесий узнал незадолго до того, как пришел в храм, чтобы встретиться с Николой. Об этом он и хотел с ним поговорить. Однако его верный воин был хорошо осведомлен. Следовало воздать должное – агентура Оррери работала не хуже, чем агентура капитолиума. Что это могло означать? Либо то, что его ученик полностью предан делу, которое выполняет, либо, что монах Олесий, сам того не подозревая, взрастил опасного игрока. И если это так, то главная опасность состояла в том, что войско, возглавляемое карающей рукой Господа – сыном капитолиума, было бесконечно ему предано. С другой стороны, если Никола не скрывал своей осведомленности, то нет никаких тайных игр вовсе, а есть лишь игра воображения самого Олесия, порожденная пагубным стремлением к власти – болезнью всех, кто был к ней причастен. И все же закравшееся в душу неприятное чувство не отпускало. Если он не смог разгадать, что таилось за мимолетным взглядом гуэрриера, то и умелой игры Оррери он мог тоже не заметить.

Капитолиум не долго думал, прежде чем вызвал главу тайного Совета.

- Отправьте в Сибирскую Префектуру наших людей, - сказал он, перебирая пальцы, сплетенные за спиной, чтобы скрыть нервозность и добавил, предвосхищая вопрос собеседника, - пусть Оррери об этом не знает.

Сказав это, капитолиум испытал облегчение. Он вышел из храма. Солнце поднималось из-за гор. Его первый луч прорезал острием горизонт, пронзив еще темное небо. Туман медленно плыл по крутым склонам, окутывая их влажным холодным одеялом. Посвежело. Олесий перевел взгляд с оживающего каждое утро пейзажа на небольшую взлетную площадку, на которой готовился к старту самолет гуэррирера Оррери. Николо стоял около трапа, держа руки в карманах черного плаща, еще больше оттенявшего бледность его кожи. Он пропустил последнего из воинов, которых взял с собой. Капитолиум отметил, что вместе с гуэрриером их было пять человек. Оррери был самоуверен. Николо поднялся последним и у самого входа развернулся в сторону Олесия. Он не мог его видеть, но чувствовал, что тот за ним наблюдает.

- Куда летим? – услышал он за своей спиной голос пилота. Оррери втянул в себя холодный предутренний воздух, надел солнцезащитные очки и через паузу ответил:
- На восток. Поведу сам.

Там, куда он направлялся, солнце уже взошло. В светлом просторном кабинете, занимавшем мансардную часть административного здания Сибирского института древней истории, расположенного в центре Префектуры - городе Красноярске, повисло ощутимое напряжение. Так обычно бывало на горячих обсуждениях распределения выделенных правительством сакрационитов средств на исследования.

Яркий свет утреннего светила безжалостно обжигал темно-зеленые листья горшечных растений на широком подоконнике. Их не спасал даже прохладный ветерок кондиционера. Заведующей кафедрой палеоспелеологии Анне Холодной было жарко. Но не от солнца. Несколько дней назад она вернулась из своего очередного научного похода. Уже более трех лет объектом ее исследования являлась Большая орешная пещера. Располагалась она не так далеко от города, всего в девяноста километрах. Когда-то это расстояние было на добрых четыре десятка больше, но город разросся, поглощая мелкие селения, которые уже не были даже пригородом.

То, что Анна привезла с последнего похода потрясло ее настолько, что сутки она не выходила из квартиры, методично прохаживаясь из угла в угол тесного помещения. Она не могла есть, не могла пить, не могла спать. Она была в сильном смятении. Но решение нужно было принимать. И она это сделала: написала подробный отчет и принесла его своему непосредственному руководителю – директору института профессору Карагужинскому. С ним она работала не один год и знала, что своим сотрудникам он всегда был готов дать ценный совет, предостеречь и на крайний случай прикрыть. И он предостерегал. Говорил о том, что ей не стоит лезть в Большую орешную, что кроме камней она там ничего не найдет, потому что открытая в пятидесятых годах двадцатого века пещера стала местом паломничества туристов, вытоптавших все словно стадо мигрирующих антилоп. Но Анна упрямо твердила, что пещера больше и глубже, и перспективы ее дальнейшего прохождения до конца не реализованы. Она чувствовала это, но ничего не могла с собой поделать и в очередной раз отправилась в пещеру без санкции Карагужинского, бросив студентов, кафедру и институт.

Теперь ее, далеко не рядового сотрудника профессор отчитывал, как школьницу. Он даже встал из-за своего длинного стола и, глухо постукивая ножным протезом, монотонно ходил вдоль окна. В какой-то момент он остановился напротив Анны, и ей пришлось смотреть на него снизу вверх, что доставляло недюжинный дискомфорт. Впрочем, так ей приходилось общаться со всеми. Знакомые, зная эту особенность, предпочитали вести разговор в одной плоскости – сидя. Но сейчас, и Анна была в этом уверена, Карагужинский встал из-за стола специально, чтобы надавить на нее. Она смотрела в его совсем недружелюбное лицо и понимала, что он не шутит.

- Вы понимаете, что вы сделали? – в голосе профессора, таком же глухом как протез, Анна не уловила и тени поддержки. Из уст Карагужинского выливался ничем не прикрытый страх, - Вы подписали нам приговор. Вы представляете, если об этом, - он махнул на отчет,  - узнают сакрациониты?
Анна опустила голову и попыталась оправдаться:
- Но это же только теория…
- Теория?! – профессор был взбешен, - за эту теорию нам с вами голову свернут одним пальцем! Как вы вообще додумались лезть туда, куда я вам разрешения не давал! Вы непокорная, Анна, упрямица, каких свет не видывал! – от досады он щелкнул языком и отвернулся от нее.
- Джоржано Бруно был монахом и это не помешало ему говорить о бесконечности Вселенной…
- А что стало с Джоржано Бруно? – сорвался на крик профессор, - Его сожгли на костре! Вы хотите, чтобы вас и меня отлучили? Признали вероотступниками? И воткнули нож в сердце?!

Теперь Анне стало холодно. Она поняла, что, возможно, совершила ошибку. Она привыкла работать в одиночку, не особо посвящая в тонкости коллег по кафедре. В этом ее всегда упрекал Карагужинский. Но, быть может, только так можно было уберечь коллег от отступничества, на тропу которого она встала?

- В общем так, - профессор вернулся в кресло и тяжело сел, гулко протащив свою несгибающуюся ногу-протез под стол, - с этого момента, Анна, вы сами по себе. В затеянную вами игру я ввязываться не буду и не советую втягивать в нее кого-то еще. Сейчас вы пойдете на кафедру, вернетесь, наконец, к своим студентам и больше не будете совать голову туда, куда вас не просят. А еще лучше пойдете в отпуск на недельку, чтобы привести мысли в порядок.
- А отчет? – она кивнула на флеш-накопитель на длинной тонкой цепочке, который лежал перед профессором.
- Вы напишете новый, - он убрал накопитель в карман и хлопнул по нему ладонью, - так будет правильно и надежно.
Анна рассеянно кивнула. Карагужинский откинулся на спинку кресла:
- Кстати, вы не забыли, что у нас сегодня торжество?
- Торжество?
- Вы, Анна, уже становитесь похожи на пещерного человека, - не без улыбки сказал он, давая понять, что искренне желает ей добра, - сегодня в зале для приемов состоится презентация открытия ваших коллег с соседней кафедры. Между прочим, мы этого ждали шесть лет. Будет много гостей. Ведь не каждый день мы становимся ближе к Богу. Придете?
- Я же в отпуске, - нашлась Анна, - буду дома приводить мысли в порядок.
Профессор понимающе кивнул. Она развернулась и направилась к выходу, у самого порога услышав вопрос:
- Анна, вы уверены, что нашли в пещере именно то, о чем пишите?
- Да, - уверенно ответила она и вышла.

Она влетела в свою небольшую квартирку, кинула ключи на полку прихожей, стянула босоножки и с размаху села на диван. Ей действительно нужно было привести мысли в порядок. Из разговора с Карагужинским стало понятно, что если Анна продолжит свою работу в том же направлении, то останется одна. Это было не страшно. Она всегда была одна и выбрала свой путь осознанно. У нее не было близких друзей, не было мужчины, с которым она смогла бы разделить быт, не было даже домашнего животного, за которым можно было ухаживать. Круг ее общения ограничивался работой. Правда однажды, чтобы коротать домашние вечера между спусками в пещеры, Анна купила себе дорогого питомца – электронного кота. Немой собеседник ей нравился. Кот любил греться под настольной лампой и часто мурлыкал у Анны на коленях. Но игрушка прослужила недолго. Изрядно задержавшись в одном из походов, Анна вернулась к разряженному устройству. Новый аккумулятор покупать она не решилась, и не подававший признаков жизни кот нашел свое место в шкафу среди рюкзаков, обуви и походного инвентаря. Возможно, именно сейчас кота и не хватало, чтобы замурлыкать нараставшее беспокойство. Оно было связано с тем, что отчет остался у профессора.
Анна нервно постучала пальцами по подлокотникам. Чего она не понимала, так это реакцию Карагужинского. Он – человек науки и при этом свято верующий в Бога. Для нее это было несовместимо, потому что однажды она уже позволила себе сомневаться в существовании Всевышнего. Это было очень давно и порой Анне казалось, что не с ней. Воспоминания об этом она запрятала так глубоко, что, думала, о них забыла. Но каждый раз во сне обрывки этих воспоминаний приходили, и тогда она просыпалась посреди ночи оттого, что останавливалось сердце. Глядя в черноту ночи, она хватала воздух ртом и постепенно успокаивалась, чувствуя глухие удары внутри грудной клетки.

Анна шумно выдохнула, сбрасывая накатившую хандру, и пересела за небольшой компьютерный стол, расположенный в углу ее скромного жилища, в котором не было и следа уюта, созданного заботливыми женскими руками. В коридоре всегда стоял большой рюкзак и было непонятно: не то хозяйка квартиры только что вернулась, не то собирается убегать. В кухне создавалось впечатление, что ей никогда не пользовались. А в гостиной, которая одновременно была спальней, - царил хаос. Гости в этот дом не ходили, поэтому Анна уже давно решила для себя не тратить время на регулярные уборки. Собственно, этого времени у нее никогда и не было – она всегда находила, чем себя занять. На полу, спинках дивана лежали книги, компьютерный стол был завален бумагами, фотографиями, рисунками. А на подоконнике единственного в квартире окна лежали камни. Для кого-то они были простыми булыжниками, но для Анны это было самое дорогое – образцы древнейшей породы Земли из глубин пещер.

Она расчистила место для работы. На экране высветился отчет – Анна была не настолько глупа, чтобы отдать Карагужинскому все. На столе лежала еще одна копия отчета о последнем спуске в Большую орешную пещеру – туда, где, как думала Анна, она приблизилась к разгадке тайны, которую умело скрывали сакрациониты. От осознания этого ее бросило в пот. Она поняла смысл слов, сказанных профессором – если она сможет подтвердить все документально и сумеет сделать так, чтобы ее услышали, сакрационитам будет нанесен удар и, возможно, смертельный.
Анна стиснула зубы и закрыла глаза. Кто ей готовит эти испытания? Бог? Но она отреклась от него еще тогда, когда о сакрационитах никто не знал. Она вспомнила родителей – отца с окладистой бородой, настоятеля храма святых Петра и Февронии, и мать – набожную женщину, слова которой, сказанные однажды, запали в душу навсегда. «Некрасива ты, Анна», - говорила мать. «Анна…» А Аннушка звал ее только он, Ивор.

Она сдвинула брови, отгоняя неприятное видение, преследовавшее ее постоянно. Анна вытащила из стопки бумаг шесть рисунков, которые сделала в одном из залов пещеры. Она - Анна Холодная, та, что провела в мрачных подземельях больше пятнадцати лет, впервые проявила неосмотрительность. Каждый раз, спускаясь вниз, она доходила до самого конца, туда, куда туристам было запрещено. На это уходило время, но за три года работы в пещере Анна запомнила каждый выступ, каждый острый камень, каждый ход Большой орешной так, что с легкостью могла пройти ее без фонаря.
Добравшись до конца в свой самовольный поход, Анна не жалела времени на исследование тупика, простукивая каждый сантиметр породы вручную, изучая его с помощью микрорентгена, терпеливо надеясь на то, что рано или поздно удача ей улыбнется. Но сдвинуться с мертвой точки она не могла, как и поверить в то, что картографы не ошиблись и дальше не было ничего. Однако Анна была упряма. В тот день она в задумчивости отошла к глухой стене, прислонившись к ней спиной. Свет фонаря призрачно скользил по шершавым сводам, создавая оптический обман того, что, то тут, то там зияют незамеченные червоточины входов. Но это было не так. Она облазила здесь все, заглянула под каждый камень, и, не найдя ничего, продолжала упорно верить, что что-то упустила. Ведь так бывает, когда ищешь вещь, лежащую перед твоим носом, и не видишь ее. Может, просто нужно быть чуточку внимательнее и посмотреть на то же самое под другим углом?
Эта мысль понравилась Анне, и она отошла от стены на несколько шагов к большому валуну, росшему из каменного пола. Валун был больше человеческого роста и походил на богатыря, тысячелетиями охраняющего безмолвность этого места. Она надвинула на глаза прибор ночного видения и в очередной раз окинула взглядом возвышавшуюся перед ней стену.

Внезапно Анна услышала нарастающий гул. Пол под ногами заходил ходуном, и она с ужасом поняла, что, чрезмерно увлекшись своей, вероятно, обреченной на провал идеей, забыла о самом главном. Учитывая, что Большая орешная располагалась в зоне тектонической активности, Анна даже не вспомнила первое правило: идешь в пещеру - рассчитай прогноз землетрясений! Подобную оплошность она допустила впервые и теперь стояла, цепляясь руками за валун в поисках опоры. С потолка посыпались мелкие камни. Если произойдет обвал – она навсегда останется погребенной здесь. От этой мысли стало не по себе и Анна потеряла равновесие. Она упала на колени, уперевшись руками в зыбкий пол, и зажмурилась.

Спустя несколько секунд все прекратилось. Обвала не произошло. Анна осторожно выдохнула. Она отняла вспотевшие руки от каменного пола и выпрямилась, все еще стоя на коленях. От увиденного на мгновение перехватило дыхание и стало дурно. Откатившийся к стене фонарь застрял между камнями так, что, не освещал глухую стену, в которую так долго и безрезультатно стучала Анна. В темноте она увидела высокий прямоугольный вход. Именно вход. По-другому его назвать было нельзя. Анна сорвала с глаз только мешавший прибор и бросилась к стене. Схватив фонарь, она лихорадочно шарила ладонями по тому месту, где только что видела вход, но руки упирались в твердый камень. От досады Анна закусила губу. Неужели она ошиблась и это  был всего лишь очередной обман зрения?

Она попыталась успокоиться, выровняла дыхание и вновь отступила на несколько шагов назад. Нужно было все переосмыслить и первое, что она сделала – попыталась восстановить ход событий. Встав около валуна, осматривая ничем не примечательную стену перед собой, она думала: что произошло? Что дало толчок столь странному видению? Или это воображение сыграло злую шутку? Анна замотала головой: нет, это не было случайностью! Точнее, это была именно случайность, ведь прежде чем встать на это место, ей пришла в голову невесть откуда взявшаяся мысль посмотреть на все с другой стороны. «С другой стороны…» - пронеслось в голове и Анна замерла. Она поняла, что нужно делать. Изнутри охватила дрожь. Анна выключила фонарь, оставшись в кромешной темноте, опустила голову на грудь и, не дыша, опустилась на колени в позу молящегося, пересиливая неожиданно возникшее желание перекреститься.

Через минуту она подняла голову. Стена напротив светилась чуть голубоватым светом, мягко освещая пространство. Анна медленно поднялась с колен – свечение не исчезло. Она подошла ближе и обвела открывшееся взглядом. Явившаяся дверь была в более чем три человеческих роста в высоту и маленькой Анне казалась огромной. Приблизившись, она ощутила прохладу, исходящую от таинственного входа – значит, за ним что-то было. Оставалось только проверить. Не зная, что ее ждет по ту сторону, Анна шагнула вперед и полетела вниз.

Падение было недолгим. Провалившись, она успела несколько раз взмахнуть руками прежде чем больно ударилась о землю. Вставать она не торопилась и только вглядывалась в кромешную темноту места, где оказалась. И вот, началось. Пространство вокруг поплыло и озарилось бледно-голубым цветом, каким часовщики покрывают стрелки своих часов, чтобы они светились в темноте. Анна расширенными глазами впилась в свои собственные часы, на которых замерла секундная стрелка. Этого не могло быть! Она ошалело смотрела по сторонам на меняющийся пейзаж. Стоило только вытащить запасной фонарь и включить его, как видение исчезло. Но только лишь свет погас, как все вернулось назад. Анна встала в полный рост. Двигалось все: стены, пол, потолок. Нежные переливы менялись от голубого до зеленого. Сквозь свечение начали проступать непонятные символы, рисунки. Но только лишь они приняли очертания, как Анна узнала их. Это были письмена, которыми пользовались тысячелетия назад египтяне, шумеры, индейцы майя, скифы – те, кто ушел, оставив после себя многочисленные следы былого величия и неразрешимые загадки. Анна, трясущимися руками, достала из нагрудного кармана спрессованную в четыре раза бумагу и карандаш. Вывод был прост: если здесь не работает искусственный свет, то может не сработать и фотоаппарат. Кроме того, если здесь остановились часы, значит, то, что нашла Анна могло находиться вне времени и пространства.

Захлебываясь от переполнявших ее эмоций, она принялась зарисовывать то, что видела. Сделав шаг, Анна обнаружила, что символ под ногой стал четким и от него во все стороны разбежались лучи, ведущие к другим знакам, расположенным в разных частях зала, и погасли. Еще один шаг и лучи разбежались в другие стороны. Третий, четвертый, пятый, шестой… Это было так красиво, что Анна закружилась в невольном танце, пока, наконец, слева от нее не вспыхнул ярко-зеленый огонек. Она повернулась. Символ пульсировал ровно, как и ее сердце. В этот момент где-то в душе она начинала понимать, что должна делать. Анна сделала набросок и продолжила танец, найдя еще один пульсирующий огонек, затем еще и еще, пока на каждой плоскости этого зала их не образовалось шесть. Что это значило? Она пересмотрела свои рисунки. Не будучи сильной в древней иероглифике, Анна знала, кто может помочь. Задержав взгляд на блуждающих стенах удивительного помещения, она, не оглядываясь, вышла, заметив, что упала сюда только потому, что сразу за входом находились три довольно высоких ступеньки, о существовании которых она до этого не знала.

Анна спешно покинула пещеру и спустя несколько дней, сидя дома за столом, стискивала голову от разрывающих ее мыслей. Очевидным было одно: она нашла портал, активировать который можно было с помощью ключа – тех самых рисунков, которые она сделала. Но помимо шести изображений должно было быть что-то еще. Ведь сколько она после этого не кружилась – ничего не происходило. Очевидно, что этот ключ нужно было правильно вставить в замок, но Анна понятия не имела как это сделать, равно как и не понимала, каким образом все эти изображения связаны между собой.

Она посмотрела на часы, стрелка которых по обыкновению отмеряла секунды, и сгребла рисунки, сунув их обратно в кипу бумаг. Серьезно думать о чем-то она не могла, особенно после того как профессор Карагужинский предстал перед ней в совершенно новом свете. Если раньше она видела в нем борца за науку, то сегодня этот человек излучал страх. Может быть он что-то знал? Жаль, Анна его об этом не спросила напрямую. Хотя того, что в последнее время он ее всячески отвлекал, упорно возвращая к рутинной работе со студентами, вполне хватило для определенных выводов. Причем эти выводы были неутешительными и говорили о том, что профессор был больше теологом, чем ученым. К сожалению, Анна разглядела это только сейчас.
Она резко встала из-за стола, испытывая острое желание обратиться с молитвой о помощи к Богу. Анна не делала этого так давно, что даже забыла как нужно молиться. Зато хорошо помнила, что однажды Бог не ответил на ее слезную молитву, не подал знак, не протянул руку. А ведь когда-то она – дочь священников, готовилась к постригу в монахини, чтобы служить Ему. Днями она работала при отцовом храме: мела двор, следила за свечами, до блеска натирала подсвечники. Ночи проводила за чтением Писания и молитвой. Но однажды все изменилось и сейчас готово было вновь измениться. Только что это принесет? Вопрос остался без ответа, и Анна приняла решение, которое показалось ей самым разумным.

Раскаленный диск солнца перевалил зенит и теперь нещадно заливал светом улицы. Скрываясь под тенями разросшихся тополей, Анна неторопливо шла по улицам города, провожая взглядом спешащих куда-то людей. По ее виду никто не догадывался, что она совсем не проста. Внешность действительно обманчива. Может, Анна и не была красавицей, но одарена тонкой душой, пытливым умом и твердым характером. В ее щуплом теле, ростом чуть больше полутора метров, умещалось большое сердце, в котором могло быть столько любви, что ее почувствовали бы окружающие. А глаза, несмотря ни на что, продолжали излучать свет и чистоту. Правда, последние несколько лет Анна привыкла прятать их за большими темными очками. Она не боялась их кому-то показать. Просто, отдавая большую часть жизни работе при скудном освещении, у нее развилась светобоязнь. Единственное, с чем она не смогла расстаться, погрузившись с головой в профессию, – копной кудрявых волос цвета спелого персика. Анна подумала о том, что когда-то женщин с такими волосами сжигали на кострах, обвиняя в колдовстве и ведьмачестве. Она грустно улыбнулась сама себе правой стороной лица – левая двигалась с трудом, обезображенная большим шрамом от виска до середины щеки – наследство ее далекого прошлого.

Анна завернула в небольшое уличное кафе, намереваясь выпить что-нибудь охлажденное, и села за самый дальний столик, чтобы не быть в центре внимания посетителей. Медленно потягивая чай со льдом, она наблюдала за городской суетой, развернувшейся по ту сторону кафе, как будто оно было отгорожено от мира невидимыми стенами. Так и Анна отгородилась, чувствуя себя всегда одиноко.

Уткнувшись взглядом в кружку, она вздрогнула, когда услышала рядом знакомый голос:
- Привет, ледышка. Присесть можно?
Это был успешный лингвист, ее коллега – Соломон Истомин, с той самой кафедры, которая сегодня будет торжествовать в зале для приемов. Зная, что он испытывает к ней  некоторую слабость, Анна его сторонилась. Знаков внимания она не любила. Однажды Соломон, доведенный до отчаяния, спросил прямо: «Ань, ну что не так? Ты как ледяная скала!» - после этого он и стал звать ее ледышкой. А она лишь нахмурилась: «Фамилия у меня говорящая». И все. Больше ни слова. 
Соломон переживал недолго, оставив Анну в покое. Но оказалось, что это была передышка. Он решил дать ей время поразмыслить, а потом продолжил наступление, изменив тактику. Если раньше он был навязчив, то сейчас редко попадался на глаза и иногда, когда Анна приходила домой, в ручке входной двери торчал маленький букет. Ни один из них она не приняла, заходя в квартиру, оставляя букет снаружи. Утром его убирал уборщик.

Анна подняла взгляд на своего молодого коллегу. Он был самым обычным парнем: не жгучим брюнетом и не голубоглазым блондином. Пепельные коротко остриженные волосы, серые глаза, нос картошкой, чуть полноватые губы. На круглом лице все это смотрелось довольно гармонично и не отталкивало. Однако, глядя на него, Анна не видела никого кроме молодого специалиста. Ее сердце билось ровно. И было искренне жаль парня, ведь, пряча глаза за большими очками, Анна прекрасно видела, что Соломон в нее беззаветно влюблен. Она кивнула:
- Садись, - по виду можно было сказать, что ей абсолютно все равно, кто сидит рядом, но она все-таки поинтересовалась, - какими ветрами?
- Мимо проезжал, смотрю, - ты одна. Подумал, что, может, ты не откажешь, если я составлю тебе компанию? – он осторожно сел на край стула. Если не отказала сразу – значит, можно немного расслабиться.
- Что, весть о том, что меня отправили в принудительный отпуск уже разлетелась? – Анна сняла очки и пристально посмотрела на Соломона. При том, что за два года ухаживаний она не научилась чувствовать по отношению к нему ничего кроме обычного делового интереса Анна считала, что разговор в очках неприличен. Собеседники должны видеть глаза друг друга. Для нее это было важно. Она умела смотреть через них в душу. Глаза Ивора никогда не лгали. Соломон тоже был искренен:
- Да конечно, как не узнать. После твоего ухода Карагужинского еще долго трясло, - он посмотрел на Анну, которая лишь усмехнулась, - только одно мне скажи: ты куда-то влезла?
Она отпила из кружки и поставила ее на стол, казалось, бездумно водя по серебряному ободку пальцем. На самом деле ее мысли работали четко и ясно, однако распространяться о том, что ее мучило, она не стала:
- Да так, вопросы веры, - задумчиво произнесла она и неожиданно спросила, - ты можешь предположить, что разные народы во все времена веровали в одно и то же только разными способами?
Соломон с интересом на нее посмотрел:
- Куда это тебя понесло?
- Ты просто ответь, возможно такое или нет?
- Ну-у, в каждом языке есть слово или символ, обозначающий веру…
- А этот что обозначает? – Анна торопливо достала из сумочки карандаш и начертила на салфетке один из символов, что видела в пещере.
- Древнеегипетский «путь», - он пожал плечами, не понимая, что за странный интерес не к своей области науки.
- А этот?
- Тоже «путь», только на языке майя.
- Этот?
- «Путь», Шумеро-аккадское царство. Да что за расспрос?! – не выдержал Соломон. Его и так раздирало любопытство по поводу того, что могло произойти между Анной Холодной и профессором Карагужинским, а тут еще она себя вела, словно одержимая.
Тон его голоса подействовал отрезвляюще. Анна словно замерла. Понимая, что ситуацию нужно исправлять, она тряхнула кудрями, неловко заправляя их за уши:
- Книг… перечитала…
- Вижу.
Она отодвинула от себя чашку и надела очки:
- Ты извини меня, Соломон, пойду я. Как-никак в отпуске – птица вольная.
- На презентацию придешь?
- Нет. Буду дома. Отдыхать от суеты сует.

Он проводил взглядом ее кукольную фигурку, облаченную в летящее платье, пока она не скрылась за углом. Вздохнув, Соломон, небрежно взял салфетки и повертел их, сложив губы в трубочку – он всегда так делал, когда думал. Но никакой мысли не пришло, и он отбросил салфетки в сторону. Немного раздосадованный, что ему не удалось развеселить Анну после ссоры с Карагужинским, Соломон встал и легкой походкой направился к своему автомобилю, припаркованному рядом с небольшой часовней. Прежде чем сесть, он повернулся к часовне лицом, наложил на себя крест и немного постоял, раздумывая. Затем завел машину и собирался закрыть дверь, но неожиданно на нее облокотился незнакомый мужчина.

- Всегда приятно видеть, что человек почитает Бога, - медленно произнес незнакомец, ловя на себе вопросительный взгляд, и чуть улыбнулся. При этом его темные глаза остались беспристрастными, - Невежливо было с моей стороны не представиться сразу:  Никола Оррери, - он сделал паузу для того, чтобы дать собеседнику опомниться и убрал улыбку со своего худого лица, сунув Соломону под нос бумажки, в которых тот узнал салфетки с нарисованными рукой Анны символами, - А теперь ты мне расскажешь, чьи это художества.

Дальше Соломон  ничего не помнил. Он очнулся от боли.  Правую ногу жгло до колена, словно каленым железом. Сквозь пелену, застилавшую глаза, он разглядел стены и пол, выложенные из камня. Свет факелов сгущал краски, придавая этому месту особую мрачность.

- Мы находимся под часовней.

Он услышал голос, от которого по спине невольно пробежал мороз, и попытался пошевелиться. Руки не слушались. Они были крепко связаны за спиной и онемели. Соломон тряхнул головой, приводя себя в чувство, и его взгляд остановился на устройстве, сковавшем ногу.

- Это испанский сапог. - Оррери обошел сидящего на деревянном стуле пленника сзади и встал напротив него, пристально глядя в лицо, - Принцип действия предельно прост. Твоя нога помещается между двумя досками, и с помощью нехитрого приспособления мой человек давит на них – вот так, - Соломон почувствовал резкую боль и стиснул зубы. Оррери подошел ближе и наклонился над его ухом так, что тот почувствовал его горячее дыхание, - мы усовершенствовали этот механизм. Кроме сжатия суставов в твою плоть врезаются шипы. Это очень больно. – храмовник выпрямился, заложив руки за спину.
- Ты чудовище…
- Я просто ревностно охраняю то, что принадлежит Богу по праву.
Соломон закатил от боли глаза, не издав при этом ни единого звука, лишь тяжело дыша, когда пытка закончилась.
- Похвально, - в глазах гуэрриера заметались искры, - Царь Соломон был мудр. Интересно, насколько эта мудрость передалась тебе, носящему его имя?.. И я спрашиваю: кто автор этих рисунков?! – Соломон вновь увидел перед собой салфетки с изображениями и, не сдерживаясь, закричал от нестерпмой боли, оглашая подземелье душераздирающим воплем, на что Оррери вскинул руки вверх и, словно дирижируя криком своего пленника, повысил голос, медленно кружа вокруг него, - Давай! Моли о пощаде! Бог милостив, он простит!.. Или страдай, пока не сдохнешь, как собака!
Крик затих. Соломон потерял сознание.
- Слабак, - храмовник опустился перед ним на одно колено и поднял рукой голову. Глаза пленника приоткрылись. Николо хлопнул его по щеке и произнес доверительным тоном, - Скажи кто это, Соломон. И твои страдания закончатся. Мне бы не хотелось, чтобы ты стучал протезом как профессор Карагужинский. Понимаешь, о чем я? - Он оттолкнул от себя лицо пленника, - Молчание – золото, если не идет речи о спасении собственной жизни. Иначе ты глупец! - Вскричал Оррери и по подземелью разнесся еще один вопль.

Слушая его также вдохновенно, как песнопения монахов, Никола закрыл глаза. Крик боли Соломона напомнил его собственный крик, прозвучавший лишь однажды. Годы, проведенные среди храмовников, научили его сдержанности. Благодаря этому капитолиум Олесий и понятия не имел о том, что утраченные воспоминания постепенно возвращались к Оррери, который вдруг смешался, дав знак рукой прекратить пытку.

- Что-то не так? – осторожно спросил его помощник - Стефан Полонский, мужчина, выглядевший по-сравнению с Николой стариком, несмотря на то, что был старше всего на десять лет. Как и Оррери, Стефан примкнул к учению Ордена в числе первых, но в последнее время он тяжело болел, мучаясь грудным кашлем, которому не могла помочь даже современная медицина. За свою преданность главному гуэриеру он получил прозвище «Стефан верный».

Бешеные искры исчезли из глаз Оррери, обнажив неожиданно грустное лицо.
 
- Это любовь, - только и смог сказать он, - Рисунки… - он подбросил вверх три салфетки, и они плавно опустились ему под ноги, - они выполнены рукой женщины… Соломон Истомин вовсе не глупец. Он влюблен, - Никола усмехнулся, покачав головой, - Он никогда не скажет кто она. Отпустите его.
На лице Стефана отразилось недоумение. В последнее время ему казалось, что Оррери замкнулся в себе. Принятые им решения никогда не обсуждались, потому что они были очевидно правильными. Сейчас решение было очевидно неправильным. Понимая, о чем думает Стефан верный, Никола повернулся к нему и продолжил мысль, глядя куда-то сквозь своего соратника:
- Отпустите его. Он сам нас к ней приведет…
-  Но мы же не освободим его как Карагужинского?
- Конечно нет, - Оррери вышел из состояния прострации и теперь прямо смотрел в глаза своего помощника, - сезон охоты в разгаре и бывает так, что охотник наступает в свой же капкан. Сделайте так, чтобы все выглядело натурально, а весть о случайной гибели ценного сотрудника долетела до Карагужинского раньше презентации. Вечер нужно подгорчить.
- Думаете, он выведет нас на след этой женщины так скоро?
- Едва покинув часовню. Он позвонит ей, чтобы предупредить об опасности и не дай Бог, если вас в этот момент не окажется рядом.

Сказав это, Оррери вышел. В келье он снял плащ и небрежно бросил его на жесткую кровать. Стоя у узкого окна, Никола вглядывался в яркий день, который был полной противоположностью обстановки, в которой он жил. Это его вполне устраивало, за исключением обрывков фраз, образов и ощущений, напоминавших о другой жизни. В эти мгновения гуэрриера охватывало странное чувство, которое он, будучи храмовником, никогда не испытывал. В жизни Оррери женщинам не было места, но он понимал, что то самое трепетное волнение, разливающееся в груди, можно чувствовать только по отношению к ним. Тогда он становился еще более мрачным и уходил в себя в тщетной попытке молитвой вернуть утраченный покой. Не желая ничего менять в ставшей уже привычной жизни, Никола обращался к Богу только с двумя просьбами: укрепить его в вере и не дать воспоминаниям вернуться. Он был уверен, раз Бог позволил викарию Олесию найти его и привести в храм, чтобы поставить во главе войска Господня, то это было предначертано. Не для этого ли Всевышний лишил его памяти? Но сейчас, когда обрывки воспоминаний вносили смятение в душу, Оррери не мог понять, что происходит. Не то Бог решил ослабить своего воина, не то испытать его. Ведь вспышки далеких событий происходили в хаотичном порядке и, как правило, в самые неподходящие моменты. Вернуть к жизни прошлое помогало щебетание птиц на улице, которого Никола раньше не замечал, шум воды или, как это было в последний раз, - крик боли, отчаяния, но вместе с этим крик человека несломленного, готового расстаться с жизнью ради защиты того, кого он по-настоящему любил.
 
Оррери сдвинул брови к переносице. Ему пришлось признать, что даже в страдании, которому он подверг Соломона, тот был счастлив. Потому что он мог любить кого-то кроме Бога. Никола позволить этого себе не мог. Он отошел от окна, сел за небольшой стол и бережно придвинул к себе объемную книгу в кожаном переплете. По внешнему виду можно было сказать, что она повидала немало. Страницы были потерты –книгу часто читали. Гуэрриер положил на нее руку и закрыл глаза. Если бы его попросили рассказать хотя бы одну строчку с той или иной страницы, он сделал бы это легко.
 
- Господи, укажи мне путь… - еле слышно проговорил он и открыл книгу, прочитав: «…знаю твои дела, и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых…»

Взгляд Оррери вновь приобрел оттенок печали и устремился в никуда. В последнее время он все чаще погружался в себя, чтобы найти ответы, но вместо них ощущал лишь холодную черную пустоту внутри. Он не изменил положения, когда до его тонкого слуха донесся звук шагов. Николо не сомневался – это Стефан верный спешит сообщить имя любимой Соломоном женщины. Он не ошибся. Дверь в келью распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся помощник. Во-первых, он был грузен, и ходьба по лестницам отнимала у него силы – келья Николы находилась  на самом верху часовни. А во-вторых, он торопился доложить все гуэрриеру лично. Промедления Оррери не любил и Стефан это знал. Если у Николо что-то не получалось, на его лице появлялась блуждающая улыбка, служившая признаком того, что он признавал свое поражение. Однако блеск в глазах выдавал желание взять реванш и Оррери это успешно делал. Всегда. Он не пил, не курил и, казалось, не спал, поскольку в любое время суток его можно было застать бодрствующим, облаченным в свое черное одеяние, в котором он походил на ворона, вооруженным и готовым действовать.
 
- Что там? – Оррери заговорил первым, не позволяя помощнику, пусть даже и самому верному, нарушать установленный порядок и повернулся, сверля взглядом Стефана Полонского.
- Анна Холодная… Ее зовут Анна Холодная, - не мог отдышаться Стефан, - Все вышло, как вы говорили.
Оррери удовлетворенно закивал и даже встал, возбужденно прохаживаясь по келье. С его точки зрения, вечер должен был быть весьма насыщенным.
- Что Соломон? Случайно не заговорит?
- О, нет, - Стефан провел пальцами по отросшей седой бороде, - накануне презентации он отправился на охоту и попал в капкан. Случайно. И смертельно.
- На наше участие ничего не укажет?
- Как всегда.

Оррери сгреб с кровати плащ и, ни слова не говоря, вышел. Долго стоя у каменного креста внутри часовни, он зажег свечу, поставил ее в подсвечник и произнес: «Прошу тебя, Господь, прими душу усопшего Соломона Истомина…» Пламя чуть дрогнуло и продолжило гореть ровно, вытянувшись вслед за остальными свечами вверх, словно найдя путь в небо. Никола не вздохнул, не испытал чувства скорби или сожаления. Ему казалось, что он ничего не способен чувствовать, кроме святой веры в то, что исполняет волю Божью.

Его появление на кафедре палеоспелеологии осталось незамеченным другими работниками института. Достаточно было представиться и вежливо попросить, чтобы его визит не был афиширован. Правда, от Оррери это звучало угрожающе, а, значит, убедительно. Держа в руках черно-белый фотоснимок Анны Холодной, извлеченный из личного дела, он вглядывался в ее лицо, наполовину закрытое темными очками. Волосы были буквально зализаны назад, открывая лоб, по которому пролегли две глубоких вертикальных складки. Никола сделал сразу несколько выводов: либо эта женщина привыкла много думать, либо в ее жизни были неприятные моменты, настолько запомнившиеся, что заставляли ее все время хмурить брови, либо это был весьма специфичный человек, который с трудом вписывался в реальность существующего мира, не доставлявшего удовольствия. Второй и последний вариант понравились Оррери больше всего, а меньше всего то, что очки не позволяли разглядеть глаз, чтобы окончательно понять сущность человека, которого он искал. Пока Никола делал только поверхностные умозаключения.

Шагая из угла в угол квартирки Анны пока его люди обыскивали ее, Оррери пришел еще к одному выводу. В ручке входной двери он увидел маленький аккуратный букет желтых тюльпанов, перевязанных радужной лентой. Очевидно, что хозяйка квартиры, которая, судя по обстановке, проживала затворницей, букет не взяла. Вывод был неутешителен: Соломон любил свою пещерную фею, увы, безответной любовью. И, несмотря на это, он пожертвовал собой.

Перебирая папки бумаг, листая пыльные книги, а, главное, прочитав отчет, Оррери понял и то, что в жизни Анны Холодной, разыскиваемой Орденом за отступничество, Бог занимал не первое место, и даже не второе. Было ощущение, что его для Анны просто не существовало. Никола неодобрительно повел головой из стороны в сторону. Похоже, это была действительно вероотступница, которая, к тому же, сунула голову не в свое дело. Кесарю - кесарево, Богу – Божье: Анна зашла слишком далеко.
Загадкой оставалось и то, где ее теперь искать. Квартира была пуста. Однако у Оррери была зацепка: если палеоспелеолог приходит из похода – он приносит с собой рюкзак, если уходит в поход – забирает с собой. В доме Анны рюкзака не было. Сомнений не было: воспользовавшись тем, что она в отпуске, в который ее отправил Карагужинсткий, пытаясь скрыть следы преступления против Бога, Анна Холодная вернулась в пещеру. День она выбрала замечательный: сегодня презентация и до завкафедры палеоспелеологии вряд ли будет кому-то дело. Вопрос в другом. Если она нарисовала на салфетках в кафе три символа, показала их почившему Соломону Истомину и он истолковал их – хватит ли у нее ума соединить все воедино? Это беспокоило Оррери, как и то, что однажды он отпустил Карагужинского. На тот момент это было правильным решением – нельзя было судить за отступничество знаменитого ученого, главу крупного сибирского института, поклявшегося жизнью, что нет другого познания, чем познание Божье. Потеряв ногу на излюбленном Оррери испанском сапоге, он прекрасно знал, на что способен главный гуэрриер Ордена. Так о чем же он думал?  На что рассчитывал? Об этом Никола и собирался спросить профессора лично на торжественном приеме.

Оррери отодвинул стул и сел за компьютерный стол, за которым работала Анна. Он думал о некоей странности: в этом доме не нашлось сколько-нибудь дорогих личных вещей хозяйки, здесь не было даже фотографий. Будто бы это и не квартира вовсе, а ночлежка. Оррери разложил перед собой шесть рисунков – шесть символов: египетский, шумерский, индейский, скифский, китайский и ангкорский. Все они обозначали одно и то же. Если Анна разгадает ключ, то отправится в путешествие, о котором даже не подозревает. При этом сам Оррери полагал, что и они, сакрациониты, были на самом деле далеки от истинного смысла путешествий, пользуясь лишь ограниченными функциями устройства, которое однажды обнаружили в пещерных недрах, придав открытие строжайшей тайне, о которой знали лишь единицы.
Если бы об этих мыслях Николы узнал Олесий, он бы назвал их ересью. Оррери опустил глаза, будто бы стыдясь того, о чем думал. Не мешало ближайшую ночь провести в молитве. Он собрал рисунки, сунув их в карман плаща, и встал.

- Уходим отсюда, - скомандовал он, первым покинув ставшее неожиданно душным помещение.

На лестничной площадке чувствовался запах газа. Он шел из соседней квартиры. Спонтанной протечки быть не могло – не то время. Приложив к двери индикатор, Оррери убедился, что в доме пусто. Значит…
- Быстрее! Уходим! – крикнул он, одним прыжком перемахнув через перила, оказавшись на один лестничный пролет ниже. Его сердце забилось от предчувствия опасности, подкатив к горлу. В этот момент он услышал оглушительный хлопок и почувствовал, как его потащило по лестнице вниз и выбросило из окна между этажами  вместе с осколками стекла и штукатурки. Оррери инстинктивно закрыл голову. Ему повезло. Анна жила на втором этаже и падать пришлось невысоко. Но больно. Вскочив на ноги, Никола бросился обратно в дымящийся подъезд, где остались его люди, но был отброшен второй волной, обдавшей пылью и жаром. Он упал на спину, боясь пошевелиться.

Поднявшись, Оррери отряхнулся и вытер лицо, окинув взглядом дом, который едва ли не стал местом его погребения. Выбитые окна, кучи мусора и пылающие окна нескольких квартир, одной из которых была квартира Анны. Никола почесал затылок – на совпадение не походило. Даже с натяжкой. Он поспешил протянуть руку Стефану Полонскому, который, словно обсыпанный мукой, появился из подъезда.
- Кости целы? – спросил Оррери.
- Целы, - отозвался Стефан, уперевшись руками в колени, отплевываясь от смеси грязи и песка, скрипевшей на зубах.
Из подъезда появились еще двое верных воинов. Один так и не вернулся.
- Нельзя его оставлять, - хрипло произнес Никола, понимая, что сегодня ему придется поставить еще одну свечку за упокой.
- Что это было?! – Стефан непонимающим взглядом смотрел на гуэрриера. Тот хлопнул себя по карманам плаща, выбивая пыль, и, глядя как покойника выносят на руках его израненные люди, произнес:
- Простая случайность.

По характерному прищуру глаз Оррери Полонский понял, что эти слова – лишь попытка успокоить его и себя самого. Было очевидным, что в голове гуэрриера теснилось множество мыслей, каждая из которых требовала подтверждения или опровержения. Стефану верному было известно: пока Никола не будет располагать неоспоримыми фактами, он не позволит себе первым посеять сомнения в рядах преданных воинов и не потерпит, если это сделает кто-то другой. Сам Оррери молча наблюдал, как тело одного из его людей безжизненно разметалось на заднем сидении автомобиля.
Они покинули место до того как на нем появились пожарные, вернувшись в часовню, где гуэрриер, наконец, проронил:
- Предайте тело земле. И приведите себя в порядок.

Бросив прощальный взгляд на погибшего воина, Оррери сжал зубы. Его скулы стали острее, а по щекам пролегли глубокие впадины. В голове начинала вырисовываться картина произошедшего. Он резко развернулся и покинул залу часовни, пронесшись по ней, словно черный ворон, распахнувший крылья – полы плаща. Достав на ходу телефон, он набрал номер, и когда на другом конце взяли трубку, холодно произнес:
- Я не давал повода для сомнений.
- Я не одобряю звонок по телефону и… - ответил капитолиум, но Никола, пожалуй, впервые в жизни не дослушал его:
- К черту, отец! Погиб один из моих людей и ваши люди к этому причастны!

Оррери был в бешенстве. Догадка о том, что к произошедшему причастны люди Олесия была первой, пришедшей в голову. Он почувствовал некоторое отчуждение еще когда только заговорил с капитолиумом о том, что направляется в Сибирскую Префектуру. Это означало, что между отцом и сыном не было больше доверия.

- Это ошибка, сын мой, - спокойно ответил Олесий, - у меня нет от тебя секретов. Я направил к тебе людей, но на помощь. Ты взял с собой лишь четверых. Я посчитал это слишком малым.
- Если бы на помощь призвали меня – я бы не прятался как крыса!
- Возможно, тебе стоит уладить все на месте. Вы найдете общий язык. Я уверен. Ведь не допустить, чтобы Путь Бога стал развлечением - наша общая цель.
Оррери остановился перед дверью в келью:
- Я все сделаю, - сказал он так, будто бы не было этой из ниоткуда взявшейся вспышки гнева на собственного отца, и добавил, - Да пребудет с нами всеми сила Господня.

Постояв в раздумье, Оррери вошел в келью и с силой швырнул телефон в каменную стену помещения. От удара он разлетелся в дребезги, но это не успокоило Николу. В душе поднялось столько чувств, что он не смог с ними совладать. Он сорвал с кровати покрывало, принявшись топтать его ногами, в порыве гнева смел все, что лежало на столе, опрокинув его на пол, разбил об стену стул, в довершение беспомощно нанося удары кулаками глухой стене. Он остановился только когда перестал чувствовать собственные руки и бессильно опустился на пол. Из-за двери Никола услышал робкий голос Стефана:
- Мой господин, у вас все в порядке?
Оррери зло выговорил:
- Спонтанная перестановка.

Это означало, что Стефану лучше уйти. Он и так слышал слишком много. Полонский бесшумно удалился и Никола, посмотрев на устроенный беспорядок, откровенно рассмеялся. Он убрал с глаз слипшиеся от пота и грязи черные как сама бездна волосы, и его взгляд упал на книгу, которую он в порыве сбросил со стола. Она лежала обложкой вверх. Нарочно не закрывая ее, Оррери аккуратно расправил хрупкие страницы и воздел глаза в потолок: «Прости меня, Господь милосердный, прости…» Он отнял руку, и взгляд упал на слова: «…вот, я – пред Тобою, Господи; я пойду, как Ты повелел мне, и вразумлю нынешний народ…»

Спустя час Никола стоял у входа в зал для приемов Сибирского института, одетый во фрак, готовый предстать на презентации так, как он любил это делать: неожиданно для всех, но со знанием дела. От прежнего состояния не осталось и следа, а о произошедшем напоминали лишь несколько разбросанных по телу царапин и тупая боль в руках. При этом Никола отметил, что именно сейчас боль была как нельзя кстати: она не позволит ему расслабиться и потерять контроль над ситуацией.
Еще находясь в келье, он понял, что Олесий, сам того не подозревая, развязал войну. Поводом для нее послужило то, что он неправильно истолковал отстраненность Оррери, боялся того, что рано или поздно Никола вспомнит свою жизнь до монастыря и это неизвестно к чему приведет, а также понимал, что сын стал грозным противником, без труда разгадав уравнение с неизвестными во время взрыва в доме Анны Холодной.

После разговора с сыном, капитолиум еще долго не мог успокоиться. Если раньше он был уверен, что владеет сердцами своих воинов, то на деле оказалось, что нет. Посылая людей в Сибирскую Префектуру, он не ставил задачи убрать Оррери. Главную задачу он видел в том, чтобы проследить за его действиями, убедившись в верности. Результат получился неожиданным: Никола оставался верным Ордену, а капитолиум подставил сам себя. Более того, Олесий узнал о том, что и в рядах его тайного Совета нет единства. По сути те, кому капитолиум по-настоящему доверял и послал следить за собственным сыном нарушили волю главы Ордена – главы шести государств, предприняв попытку его убийства. Капитолиум был уверен, что Оррери это так не оставит и он принимал его решение, поскольку член Ордена, не выполнивший повеления его главы, должен понести наказание. Так было записано в Своде – уставе сакрационитов. В исполнении гуэрриера Оррери – карающей руки Господа, наказанием была смерть. И Олесий не удивился, когда через несколько часов получил известие о гибели всех, кого он отправил вслед за Николой. Теперь капитолиума беспокоило только одно: как дальше поступит Оррери? Закроет глаза на произошедший инцидент и останется преданным Ордену и своему отцу? Или продолжит дело, неумело начатое Олесием? Пока было ясно только одно. Им нужно было встретиться лицом к лицу и поговорить как отцу с сыном,  объединив силы в борьбе против внутреннего врага.
У Оррери на этот счет было иное мнение, но в первую очередь он решил довести до конца начатое дело – это был его долг. Войдя в залитое искусственным светом просторное помещение зала для приемов, Никола был остановлен вопросом человека, по всей видимости, ответственного за организацию праздника:
- Позвольте спросить, вы есть в списке приглашенных?
Оррери изобразил на лице улыбку:
- А вы поинтересуйтесь у профессора Карагужинского.

Он отвернулся, давая понять, что профессора непременно нужно известить о прибытии гостя. Заложив руки за спину, Никола с видимым интересом разглядывал окружавшую его обстановку. Выдержанный в золотисто-бежевых тонах зал производил приятное впечатление. Несколько колонн, ниспадающий воздушный тюль, перевязанный золотой тесьмой с пышными кистями, фуршетные столы, покрытые отглаженными скатертями, на которых стояли изящные композиции из свежих желтых цветов, негромкая музыка, люди во фраках и длинных вечерних платьях, беседующие друг с другом, пьющие из высоких фужеров игристое, чуть желтоватое вино, – все это было так гармонично и Никола поймал себя на мысли, что не нашел бы к чему придраться. Невдалеке от себя он увидел профессора, окруженного несколькими гостями. Подходя, они что-то говорили, участливо кивали головами, оказывали подбадривающие знаки внимания. Значит, весть о нелепой смерти Соломона Истомина, как и рассчитывал Оррери, уже долетела до ушей научной братии. Те, кто его знал, спешили выразить соболезнования профессору. 

Никола заметил, как Карагужинскому сообщили о прибытии человека, не включенного в список гостей, и тот с явным недоумением начал искать глазами таинственного гостя. Оррери не отказал себе в удовольствии и повернулся так, что профессор не мог его не заметить. Карагужинский побледнел, его руки затряслись и на мгновение показалось, что он потерял дар речи. С момента когда он видел гуэрриера прошло больше семи лет, но от одного взгляда на него у профессора заломило потерянную ногу так, будто бы она была на месте. Оррери не изменился. Он был также высок, осанист и чертовски красив. Но из всех собравшихся только Карагужинскому было известно, какая на самом деле черная душа прячется за его большими выразительными глазами. Так сложилось, что в лицо Николу знали только те, кому с ним по несчастливой случайности пришлось столкнуться.

- Здравствуйте, профессор! – доброжелательно растянулся в улыбке Оррери и, придав лицу грустное выражение, произнес, - Примите соболезнования, я слышал о трагедии, случившейся с вашим сотрудником. Еще и в такой день… - он неопределенно махнул в воздухе рукой и положил ее на плечо Карагужинского, сжав его, словно тисками.
- Я… - медленно выговорил профессор, бледность с лица которого еще не сошла, - принимаю ваши соболезнования.
Это означало, что ученый понял не только то, что Оррери здесь не случайно, но и то, что гибель Соломона Истомина целиком и полностью на совести гуэрриера.
- Представьте же меня вашим коллегам, - шепнул Никола, наклонившись над Карагужинским, - а то некрасиво получается.
Профессор растеряно посмотрел по сторонам, но взял себя в руки:
- Это… наш коллега из Белфаста. Доктор…Морте. Мой гость.
Оррери учтиво раскланялся. Он без труда разгадал смысл выдуманной фамилии, данной ему Карагужинским. «Морте» на одном из романских языков означает «смерть». Значит, профессору было понятно, что Оррери пришел не задавать вопросы. Он пришел за Карагужинским.

Весь вечер Никола вел себя как гость: знакомился с людьми, общался на разных языках, рукоплескал виновникам торжества - сотрудникам кафедры лингвистики. Но ни на секунду не выпускал из поля зрения профессора, с которым после окончания банкета покинул зал для приемов. К тому времени Оррери успел облачиться в свое любимое одеяние. Его плащ был как новый, а руки он спрятал в кожаные перчатки. Никола отметил, что профессор вел себя достойно. Всю дорогу он молчал, на его лице отражалось спокойствие. Он был готов к приятию своей участи и в какой-то степени был благодарен Оррери за то, что тот позволил ему провести вечер в кругу друзей и коллег, порадоваться с ними, быть сопричастным к открытию, которое не будет сокрыто, а станет достоянием человечества.

Однажды Карагужинский тоже сделал открытие. И очень хотел, чтобы об этом узнали люди. Но вместо этого в его дом пришел Никола Оррери. И, спустя несколько суток истязаний и адской боли, ученый сдался, в обмен на жизнь пообещав, что открытый им вход в систему порталов, которую сакрациониты называли Путь Бога, останется закрытым навсегда.

Теперь в ход истории вмешалась Анна. Карагужинский ничего не смог сделать. Он предупреждал, предостерегал, но связать руки человеку, свято верующему в науку, не мог. И в глубине души он надеялся, что у Анны получится донести это открытие до людей несмотря ни на что, ведь ей все-таки удалось заглянуть дальше Карагужинского: согласно отчета, она сумела побывать в камере переброски. Причем сейчас, и профессор был в этом уверен, Анна Холодная пробиралась по темным лабиринтам Большой орешной к своей цели. Оррери, вероятно, об этом тоже знал, поэтому торопился.

Ведя машину по темному шоссе, гуэрриер был молчалив, но Карагужинский не был слеп. Он видел – Оррери что-то терзает изнутри и ему вдруг стало его жалко. Быть карающей рукой Господа и нести на себе груз человеческих смертей – тяжелая ноша. На месте гуэрриера профессор не смог бы спокойно спать.

Карагужинскому неожиданно стало так легко и спокойно, что он спросил, не испытывая при этом ни малейшей доли страха, и Оррери это почувствовал:
- Вы хотите убить меня в том самом месте, где я нашел вход?
- Да, - ответил гуэрриер, не отвлекаясь от дороги, - И если повезет, то вместе с вашей Анной. Путь должен закончиться там, где он начался.
Профессор отрывисто вздохнул и потянулся в карман за сигаретами. Достав одну, он покрутил ее в руках и осторожно поинтересовался:
- Не возражаете?

Никола запах табака не любил. Но лишить профессора последних удовольствий он тоже не мог и дал молчаливое разрешение кивком головы. Карагужинский щелкнул зажигалкой и по салону пополз сизый дым. В темноте он видел только огонек сигареты и красный блеск, отражающийся от нее в глазах Оррери. Профессор глубоко вдохнул в себя дым и выдохнул со словами:
- Вам кто-нибудь говорил, Никола, что вы страшный человек?
Оррери почувствовал непонятные ощущения в груди – он не помнил, когда его в последний раз называли по имени. Однако подать вид означало проявить слабость, а у него - главного гуэрриера Ордена Сакрационитов, слабостей не было. Никола оторвал взгляд от дороги и пристально посмотрел в глаза профессора:
- Соломон Истомин сказал, что я – чудовище, - жестко сказал он.
- Возможно, Соломон был прав…- уже больше как мысли в слух, чем утверждение сказал Карагужинский и, покачав головой, умолк. Его мысли унеслись к Анне, которую он так и не смог защитить, несмотря на все старания. Оставалась только одна загадка: как Оррери так быстро узнавал о произошедшем? Ведь к профессору он нагрянул буквально через день после открытия! Ученый с досадой подумал, что, возможно, у гуэрриера были свои люди в институте. Однако мысль об этом показалась ему кощунственной: он не мог ни на кого ткнуть пальцем. Значит, оставался второй вариант – за пещерой следили. Не в буквальном смысле, конечно, что какой-нибудь воин сидит в темноте и ждет, когда ко входу в камеру переброски подойдет ученый и догадается, как она работает. Профессор даже улыбнулся сам себе: до того эта версия была смешной. Заметив это, вопрос задал Оррери:
- Что вас так забавляет, профессор?
Карагужинский затушил сигарету, и сложил руки перед собой:
- Сейчас ведь уже нет смысла что-то утаивать, - утвердительно сказал он и спросил, - Как вам удается узнавать, что ворота открывались?
- Электромагнитные возмущения. Мы фиксируем возмущения.
- Бог сотворил электромагнитные возмущения? – с иронией произнес Карагужинский, на что Оррери резко бросил:
- Бог сотворил все. И ни слова больше, пока я не убил вас раньше времени.

Больше профессор говорить не посмел. Гуэрриер дважды не предупреждает. Ученый погрузился в свои мысли, моля только об одном, чтобы Оррери постигло глубокое разочарование, когда Анна утрет ему нос.

Ее Карагужинский увидел впервые еще студенткой и не просто увидел, а заметил. Она с жадностью поглощала знания и была совсем не похожа на своих однокурсников, трижды подумающих прежде чем сделать маленький шажок с оглядкой на сакрационитов. Никто не хотел впасть к ним в немилость. А она привыкла бежать вперед, не страшась ни Бога, ни Черта. Откуда в ней было столько тяги к знаниям, профессор даже не брался предполагать. Однажды он попытался навести справки об Анне, планируя взять ее на работу в институт, но она пришла к нему сама и прямо сказала, что не хотела бы ворошить свою прошлую жизнь - достаточно того, что она не преступница. Сам не зная почему, Карагужинский послушал, взял Анну Холодную в штат научных сотрудников и не пожалел. Хотя перед самим собой он до сих пор, с того самого дня, когда Оррери посадил его в  испанский сапог, был не честен и не мог признать, что струсил. А Анна бы не струсила. И не отступила. Она и сейчас, не взирая ни на что, действовала исключительно по велению своего сердца, которое вновь привело ее к воротам. И теперь она знала, как в них войти. Но что дальше?
Грызя кончик карандаша, она сидела напротив призрачно сияющего голубого входа и думала. В ее арсенале было шесть символов, которые она сумела быстро найти по памяти. Они пульсировали мягким светом, но стоило Анне направиться к выходу, как пульсация исчезла. Это не было странным – при выходе механизм отключался. Но раз он включался и выключался, значит, он должен был как-то работать!

Анна сунула карандаш в карман и посмотрела на свои наброски, наспех сделанные на смятой бумаге. Теперь это были не отдельные символы, а трехмерная проекция. Она легко перенесла данные в карманный компьютер и теперь наблюдала, как программа показывает ей расположения символов с разных точек. Все они, если верить Соломону, означали одно: «Путь». Но у этого понятия было столько толкований, что Анна терялась. «Путь» мог означать жизнь, смерть, дорогу, путешествие, да что угодно в зависимости от того, какой смысл вкладывать в это понятие!

Анна потерла уставшие глаза – в голову ничего не приходило. Она поднялась со своего места и вновь спустилась в зал, оглядываясь по сторонам. Быть может, «путь»  означает перемещение от символа к символу? Анна снова, знак за знаком активировала каждый символ и теперь медленно отходила к противоположной от входа стене. Ей казалось, что с той точки удастся лучше рассмотреть помещение.  Однако, лишь она начала удаляться, символы погасли. Мысли лихорадочно заработали - она что-то нащупала.

Сопоставив нехитрые факты, она вновь заставила знаки пульсировать и отошла к левой стене – все погасло. К правой – тот же эффект. Напрашивался вывод, что знаки начинают работать после того, как они последовательно активируются, при этом пульсация сохраняется только если находиться посреди помещения. Анна с упорством настоящего исследователя проделала все манипуляции сначала и остановилась в центре зала. Но ничего не произошло. Как и не происходило, когда Анна уже оказывалась в этом месте. Но других вариантов она не видела.
Достав компьютер, она запросила расчет точек пересечения лучей, идущих от каждого символа. Все они сходились над одним знаком нижней плоскости зала, то есть на полу. Найдя его, Анна долго ходила вокруг, зарисовывала, бросала на него камни, вставала сама – ничего. Пульсация символов не исчезала, но ничего и не происходило.

Измучившись, она села прямо на непонятный ей знак и вдруг услышала шум. Он шел извне помещения, в котором она находилась. И это было по меньшей мере странным, с учетом того, что вход в эту зону туристам был запрещен. Могло ли быть, что кто-то нарушил запрет? Конечно, могло. Анна знала по себе – лично ее запреты никогда не останавливали. Но что произойдет, если случайные гости обнаружат ее открытие? Анна не знала, понимая только, что вторгается в область, непознанную наукой.
Она встала и, стараясь двигаться как можно тише, приблизилась к воротам, спрятавшись за каменный выступ. Сначала она разглядела свет фонаря, затем две фигуры. Судя по сложению, в ее сторону направлялись двое мужчин. Один – высокий, идущий уверенно, будто бы зная: куда и зачем. Второй был заметно ниже ростом. Он все время отставал, с трудом волоча левую ногу. При этом первый останавливался, терпеливо ждал его, но руки не протягивал. У Анны неожиданно ухнуло сердце – ей вдруг показалось, что в хромающей фигуре она узнала профессора Карагужинского. Но что ему здесь делать, если он запретил Анне ходить в пещеру, отправил ее в отпуск, а сам должен был быть на презентации? Или, наоборот, он пришел сюда именно потому как полагал, что Анны здесь нет?

Луч фонаря скользнул по укрытию, за которым она находилась, и Анна сползла ниже, боясь быть замеченной.

- Это непостижимо! – восхищенно прошептал один из мужчин. Они остановились напротив входа так, что Анне были видны только их ноги до колен. Оба были в брюках, один в туфлях, второй в сапогах и плаще. Одежда не походная. Говорящий сделал шаг вперед и спросил теперь уже во весь голос:
- Так как же вы его называете?
Анна похолодела. Это был действительно Карагужинский. Но с кем он? Его собеседник прежде чем ответить отошел к валуну - совсем как Анна случайно сделала это несколько дней назад. Преклонив колено, он, по всей вероятности, молился. Его лица она не видела, но была уверена, что он знал об этом месте намного больше, чем она и Карагужинский вместе взятые. Окончив ритуал, спутник профессора поднялся:
- Путь Бога, - низко произнес он.

«Путь Бога», - пронеслось у Анны в голове. Ну конечно! Теперь все вставало на свои места. Ворота открывались лишь глубоко верующему, молящемуся человеку, тому, кто, преклоняясь перед силой Божьей, стоял на коленях. Анна обнаружила это благодаря случайному стечению обстоятельств. Было ли это предопределением высших сил или проявлением человеческого стремления к познанию мира вокруг – она не знала, но четко осознавала, что словосочетание «Путь Бога» должно было что-то означать. Ведь не просто так каждый из шести символов нес в себе ключевое понятие «путь».

- Как давно вам об этом известно? – Карагужинский задал вопрос, который отвлек Анну от мыслей и вернул в реальность.
- Достаточно, - таинственный спутник ученого был немногословен.
- Достаточно, чтобы знать куда он ведет?
- Вы задаете слишком вопросов, профессор.
- Я просто хочу знать, - Карагужинский сделал еще несколько шагов вперед, оставив своего собеседника позади, - думали ли вы, Никола, о том, что «Путь Бога» может вести дальше, чем вы смотрите?

Внутри у Анны все сжалось. Профессор пришел сюда в сопровождении Николы Оррери – главного гуэрриера Ордена сакрационитов, того, чьего лица она никогда не видела и не хотела увидеть никогда. Анна затаила дыхание, боясь даже думать, чтобы не быть услышанной карающей рукой Господа, образ которого был покрыт домыслами и тайнами. Говорили, что он слышал не только комариный писк в церковном хоре, но и умел читать мысли. Так это или нет было не важно, но проверять то, в чем языки сходились – в фанатичной преданности Ордену и неуправляемой жестокости, Анна не желала. Ей было непонятно только одно: какое отношение профессор Карагужинский имеет к сакрационитам? Она напряглась, услышав, что ученый продолжил говорить:
- Ведь может случиться так, что Его путь лежит...
Профессор не договорил – Оррери повысил голос, перебив:
- Путь Бога лежит через сердце каждого, кто уверовал в него!
- Вы скрываете от людей то, что их по праву!
- Не торопись языком твоим, и сердце твое да не спешит произнести слово пред Богом, потому что Бог на небе, а ты на земле!..

С этими словами из Писания гуэрриер с силой ударил ногой по протезу профессора. Искусственная конечность с треском разломилась, и Карагужинский от неожиданности упал на колени.

- Молитесь, если знаете как, - прошипел Оррери, прижимая его затылок к своей груди, и всадил нож в спину, пронзив сердце. С силой провернув клинок, будто бы пытаясь вырвать еще живое вместилище души из груди, гуэрриер медленно вытащил нож и оттолкнул от себя обмякшее тело профессора, достав из его бокового кармана флеш-накопитель на длинной цепочке. Переступив через тело, Оррери вытер лезвие о рукав плаща и крикнул, помахивая накопителем из стороны в сторону:
- Можешь не прятаться! Я знаю, что ты здесь!

Анна поняла, что гуэрриер обращается к ней. Онемевшая от увиденного, она все еще не верила в произошедшее, расширенными глазами наблюдая, как он подходит ко входу. Еще немного и она увидит его лицо, а он – ее, трепещущую от страха. Анна рванулась прочь из своего укрытия. Первый, второй, третий – все символы пульсировали как один. Оставалось последнее и единственное, что ей пришло в голову. В момент, когда гуэрриер перешагнул порог, готовый метнуть нож в ее сторону, Анна, стоя в центре зала со сложенными на груди руками, подпрыгнула и исчезла во вспышке настолько яркой, что Оррери прикрыл глаза.

Когда свет погас, он был один. На его лице сначала появилась блуждающая улыбка, а потом по помещению разнесся громкий смех, гулко отражаясь от каменных стен. Никола покачал головой, убрал нож и сжал зубы. Нужно было предупредить капитолиума. Если неверующая смогла открыть Путь, то скоро это сможет сделать любой желающий.

Возвращаясь в горы, Оррери не сел за штурвал. Он был мрачен и всю дорогу молча смотрел в иллюминатор. В голове прочно засели слова покойного Карагужинского о том, что Путь Бога может вести дальше, чем об этом знают сакрациониты. А что они знали? Только то, что сеть порталов, разбросанных в глубинах пещер, связывала между собой все континенты, решая вопрос транспортировки за считанные секунды. Так можно было неожиданно появляться в любом месте, что и делали сакрациониты для защиты своих интересов. Опасаясь, что эта тайна будет раскрыта, в последнее время они пользовались порталами только в экстренных случаях. Поэтому когда Оррери получил сведения, что в Сибирской Префектуре открыты ворота, а рядом не было никого из тех, кто мог бы это сделать, он бросился на защиту интересов Ордена. Взамен он получил удар от капитолиума, пощечину от неверующей и сомнения в душе, посеянные ученым.

Оррери резко встал и направился в хвостовую часть самолета, туда, где была оборудована крошечная молебная. Заперевшись, храмовник уронил голову на грудь. Перед Богом пришлось признать, что в последнее время он не находил себе места, допуская непростительные ошибки. Свято веря в то, что Всевышний испытывает силу его веры, Никола не просил у Него ни помощи, ни поддержки, понимая, что должен пройти все искушения сам.

Замкнутый в тесном пространстве, он не чувствовал себя дискомфортно. Напротив, Никола ощущал спокойствие, будто бы был на руках у матери. Вместе с этим мысли в его голове роились так быстро, что он не успевал их ухватывать. И главным был вопрос: как ей, неверующей, удалось разгадать, что Путь Бога - это путь сердца каждого верующего? Что в центре находится символ, обозначающий начало этого пути, и нужно просто встать на него, чтобы путь начался? Более того, ей удалось понять, что пересечение лучей находится на определенной высоте – уровне сердца человека, довольно высокого человека и ей нужно всего лишь подпрыгнуть, чтобы ее сердце оказалось там, где надо! Возможно ли, что Бог позволил ей это сделать? Почему? Зачем? Ведь Олесий всегда внушал, что открыть ворота могут только избранные Всевышним, то есть они, сакрациониты, те, кто верит в Него с такой очевидностью, что ни на йоту не засомневается в Его существовании. На поверку выходило, что капитолиум был не прав. Оррери сделал для себя два вывода: либо Олесий ошибался, говоря об избранности сакрационитов, либо он знал гораздо больше, раз так опасался, что открытие порталов может попасть в руки ученых. И если так, то Карагужинский мог быть прав, говоря, что путь, который открыли храмовники, простирается намного дальше познанного. Оба этих вывода подрывали и так подпорченное доверие Оррери к капитолиуму, и от этого на душе становилось еще тяжелее.

Он покинул молебную перед заходом на посадку, обратившись к Стефану:
- Ну? Где сейчас лягушка-путешественница?

Стефан, наблюдал за перемещениями Анны по призору - прибору, который сакрациониты специально сконструировали для того, чтобы отсматривать кто из братии, когда и где активировал портал. По сути, это была слежка друг за другом. Но сейчас это было как нельзя кстати, ведь рано или поздно путь должен был привести беглянку к обители сакрационитов. Об этом не знала Анна, но знал Оррери, терпеливо ожидавший ответа от своего помощника.

- Пока ее движения хаотичны. Систему управления она не нашла, - ответил Стефан.
- Мы тоже не сразу ее обнаружили, - тяжело произнес Оррери, садясь напротив. В его словах Стефан уловил сомнения, терзавшие душу гуэрриера, но вслух высказываться об этом он не стал.
- Была одна странность, - издалека начал Полонский, заерзав в кресле. Сейчас гуэрриер обрушит на него свой гнев, который уже начал светиться в его глазах, и Стефан приготовился смиренно снести все. Он не мог сказать, что промолчал об этом только потому, что поберег Николу. Стефан верный, который годы шел с гуэрриером бок о бок, видел,  как Оррери с трудом удерживает душевное спокойствие, пытаясь разобраться в том, что произошло и, возможно, в себе тоже. 
Однако Оррери неожиданно сменил гнев на милость и махнул рукой, разрешая Стефану говорить. Вместо слов он передал гуэрриеру плоский прибор, предлагая, чтобы тот посмотрел все сам. Николо пробежал тонкими пальцами по экрану и поднял на Полонского недоумевающий взгляд:
- Как такое может быть?
- Я не знаю.

Оррери впился глазами в призор, на котором четко видел точку входа. На тот момент Анна находилась в сердце Памира – внутри ледяной пещеры настолько чистой и прозрачной, что она, казалось, светилась изнутри огнем, идущим прямо из недр земли. Следующий вход был открыт в самой большой из известных пещер – во Вьетнаме. Но между этими двумя пещерами должна была быть точка выхода. Должна была. Но ее не было. Словно Анна куда-то провалилась, переместилась, исчезла. Это было очевидно, как и то, что просто испариться она не могла. В этот момент она где-то была. Но где?

- Стефан, ты уверен, что призор исправен? – все еще не веря своим глазам спросил Никола, и посмотрел на своего верного помощника взглядом, в котором тот увидел надежду услышать то, что прибор действительно плохо работает. Но он вынужден был его разочаровать:
- Уверен, - твердо ответил Полонский.

Оррери помрачнел еще больше. Если так, то такую же картину наблюдал и капитолиум. Это было плохо. Он не даст своему сыну докопаться до сути. Никола был в этом уверен. Он подумал, что Анна, сама не ведая, открыла еще один фронт на объявленной Олесием войне, но сдаваться гуэрриер был не намерен. Он хотел знать правду, какой бы она ни была.

Оррери поднес к губам сжатую в кулак руку и долго смотрел, как стремительно приближается земля за иллюминатором. Его взгляд показался Полонскому несколько растерянным. Что и говорить, последние дни он перестал узнавать своего господина. Он делал все правильно, однако его мысли были далеки. Заметь это капитолиум - и у него могут возникнуть сомнения в истинности веры главного гуэрриера.
Стефан искоса посмотрел на глубоко задумавшегося Оррери. Больше всего на свете ему захотелось сказать о том, что Никола может положиться на своего верного пса в любой ситуации, даже если небеса упадут на землю и вера в Бога иссякнет. Он уже открыл рот, но в этот момент шасси самолета мягко коснулись взлетно-посадочной полосы, и Оррери произнес, вставая:
- Что бы ни случилось, Стефан, верь мне.

Не дожидаясь ответа, он вышел. По горным склонам клубился туман. Небо, налитое свинцом, тяжело нависало над храмом, цепляясь за его высокие шпили. Судя по запаху, недавно прошел дождь. Оррери ступил на мокрую траву, примяв ее сапогом. Немного постояв, словно вбирая в себя холодное дыхание гор, он расправил плечи, уставшие после перелета, и двинулся вперед широким уверенным шагом. Никола знал: в храме его уже ждет капитолиум.

- Здравствуй, сын мой, - Олесий шагнул навстречу, и гуэрриер преклонил колено, прикрыв глаза, когда тот приложил руку к его голове. Страха, что Олесий воткнет ему нож в спину или это сделает кто-то из его людей, не было. Во-первых, капитолиум никогда бы не омыл священного места кровью, а во-вторых, он испытывал острую потребность поговорить, чтобы между отцом и сыном не было недомолвок.
- Я вижу, тебя что-то тяготит, - мягко произнес Олесий, поднимая Николу с колен.

Оррери встал. Больше всего он хотел заглянуть в глаза капитолиума, однако, несмотря на высокий рост, его все-таки не доставало, чтобы это сделать. Капитолиум возвышался над ним горой. Его в меру полные щеки покрыл легкий румянец и это означало, что он нервничает. Олесий сверлил сына небесного цвета водянистыми глазами, ожидая ответа. Одновременно с этим, он анализировал те изменения, которые произошли в Оррери с момента их последнего разговора в этой самой зале. Хор голосов, казалось, с тех пор не замолкал. Он лился отовсюду, усмиряя самые бушующие эмоции, замедляя биение сердца, очищая разум от скверных мыслей. И если тогда Олесий видел перед собой карающую руку Господа, то теперь перед ним стоял человек, который, к тому же, не желал больше обнажать свою душу. Капитолиум был вынужден признать, что в этом была изрядная доля его вины, и он продолжил так и не начавшийся разговор по-другому:
- Тебя мучают вопросы…Вопрошай.

Перед глазами Оррери пронеслась картинка взрыва, подстроенного людьми Олесия, гибель одного из его воинов. Он почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается волна гнева, и поспешил отвести взгляд от капитолиума. Олесий истолковал это как свою первую, пусть маленькую, но победу над сыном, а вслух произнес, пытаясь сбить бурю, разливающуюся внутри гуэрриера:
- Не будь духом твоим поспешен на гнев, потому что  гнев гнездится в сердце глупых, - строго предупредил он.

Слова Писания мгновенно остудили пыл Оррери и он поднял глаза на капитолиума:
- Я… - Никола сделал паузу, тщательно подбирая слова, - хочу знать: почему?
Олесий сложил руки на животе, понимающе кивая головой, и повернулся спиной, демонстративно показывая полное доверие, которое он оказывает, но заданный им вопрос был намного глубже и Оррери это понял:
- И все?
- Все, - упрямо ответил Никола.
- Хорошо. Я объясню, - капитолиум позволил себе вздохнуть. На его душе лежал тяжелый груз, сбросить который нужно было очень умело, не упав в глазах не столько сына, сколько главного гуэрриера, - Направляя за тобой моих людей я, к стыду своему, не знал, что внутри нашего Ордена произошел раскол и есть те, кто считает, что войну с неверующим миром ты ведешь… - теперь слова подбирал он, - …слишком жестко. Я готов поклясться именем Божьим, что не имел злого умысла, посылая их за тобой. Бесы спутали их умы, и твоя рука покарала отступников.
- И теперь вы ждете от меня поддержки? – улыбнулся краем губ Оррери. Он разгадал ход мыслей капитолиума и Олесию это не понравилось.
- Скверну нужно выжигать, - он вновь повернулся к Николе, испытующе глядя на него, -  выжигать даже там, где ее, как думалось, не могло быть.
Оррери понял намек и произнес то, что Олесий хотел от него услышать:
- Жизнь есть вера, и вера есть жизнь. Покуда я жив, скверне не будет места в лоне нашем, - эти слова означали, что перемирие было установлено, - Анну Холодную задержат, как только путь приведет ее в ближайшее к обители место. Стефан Полонский следит за этим.

Капитолиум удовлетворенно кивнул. Если дело поручено Стефану верному – оно будет сделано.

- Что будешь делать ты? – спросил он.
- Мне нужно побыть наедине с Богом.
- Не вижу тому препятствий.

Олесий отошел в сторону, давая понять, что гуэрриер волен идти куда хочет. Оррери чуть склонил голову в знак подтверждения верности капитолиуму и покинул обитель таким же уверенным шагом, каким вошел. При этом Олесий еще долго был в задумчивости. Он знал, что Никола с ним не до конца откровенен и не мог понять, что стало тому причиной. Только ли этот неумело спланированный взрыв?
 
Капитолиум щелкнул языком – Оррери оказался умен. А люди Олесия мало того, что показали себя не с лучшей стороны, так еще и не смогли сработать чисто. Но и сам гуэрриер допустил ошибку – он дал уйти Анне Холодной и теперь ее путешествия его, похоже, забавляли. Он с легкостью мог взять ее в любой точке мира, если бы отправился по следу. Вместо этого Оррери решил поиграть с Анной, словно с мышью, которая рано или поздно окажется в цепких лапах и будет замучена до смерти. Быть может, тайный Совет прав и Оррери излишне кровожаден? Но в этой войне Олесий был на его стороне, будучи уверенным, что только страх может остановить соблазн. Был ли этот соблазн у самого Николы и что именно его так тревожило? Раскол Ордена или тайны, сокрытые в его недрах? Или он все-таки вспомнил свою историю?
Олесий терялся в догадках до тех пор, пока не спустился в библиотеку.

- Побыть наедине с Богом? – спросил он, встав за спиной Оррери.
Никола сидел за широким столом, обложившись старинными фолиантами и трудами сакрационитов. Его лицо, вдруг показавшееся Олесию осунувшимся, было сосредоточено. Услышав голос капитолиума, гуэрриер не вздрогнул и не закрыл книги, ответив так быстро, словно заранее знал, что он здесь появится:
- Бог познается не только в молитве, но и в знании.
- Так что же ты хочешь знать? – Олесий обошел стол и сел напротив Оррери, сложив руки перед собой. Он был спокоен. По крайней мере, теперь он знал, что мучило Николу.
- То, что знаете вы.
- А что знаю я?
- Боюсь, то, чего нет в книгах, - Оррери откинулся на спинку стула, глядя на своего отца чуть прищуренными глазами, читая по лицу каждую мысль. Капитолиум знал, что он опасный собеседник, но делать было нечего. Разговор должен был состояться. Никола уловил напряженность, в которой пребывал Олесий, и испытал от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Он молча ждал, без труда выдерживая дуэль взглядов, из которой вышел победителем. Капитолиум сдался:
- Того, что ты ищешь, действительно, нет в наших книгах. Путь Бога был открыт нами и не известен науке. Тебе ли не знать, как пресекались попытки ученых найти истину. Ты сам их пресекал. Путь Бога - это путь глубоко верующего сердца, Его учеников, которые несли учение о Нем по всему свету. Почему он иногда открывается людям без веры - неразрешимая загадка, ответа на которую нет. Возможно, Бог указывает нам на что-то, но мы пока бессильны прочесть эти знаки.
Оррери нахмурился. Капитолиум явно уводил разговор в другое русло. Тогда он спросил прямо:
- На призоре я видел нечто. Думаю, это же видели и вы. Есть вход, но нет выхода. Что это означает?
- Ровным счетом ничего, - развел руками Олесий, - всего лишь неисправность работы прибора. Можешь проверить сам. Мой призор сбоев не давал.
Ответ капитолиума Николу не устроил. Он чувствовал, что это была тонко сыгранная ложь. Впрочем, он ожидал, что глава Ордена, не будет делиться секретами. При этом Оррери и вида не подал, что понял это:
- Я верю вам, отец, - произнес он, вставая.
- Иди, сын мой, помолись. Пусть Господь вольет в твою душу покой и утихомирит страсти.
-Да, отец. Я буду у себя.

Гуэрриер вошел в келью, и, оставшись наедине с собой, смог, наконец, выдохнуть. Он облокотился на стол, думая о том, что избежать гибели во время взрыва ему помог Бог. Для чего он это сделал? Явно не для того, чтобы поверить в слова капитолиума о неисправном призоре. Быть может, Он хотел, чтобы Никола смотрел глубже? Туда, куда указал ему Карагужинский на пороге смерти? Оррери тряхнул головой, не в силах понять, что он должен делать дальше. Или все, что происходит преувеличено его мозгом, который толком не спал последние трое суток?

Никола медленно разделся. Ему хотелось очищения. Единственное средство, которое могло помочь, - была вода. Он встал под душ, ловя ледяные струи ртом, не напиваясь их влагой. Он нарочно тянул время, не добавляя тепла, пока не затрясся от холода и его пальцы не потеряли чувствительность. Только когда он начал терять сознание от сковавшей изнутри ледяной судороги, Никола пустил обжигающий кипяток и несколько минут приходил в себя, закрыв глаза. Выключив воду, он еще долго стоял с опущенной головой, уперевшись руками в гладкую стену, ощущая, как тонкие ручейки стекают по телу, капают с волос, ресниц, слушая, как они со звоном разбиваются об пол душевой.

Он вышел, погрузив ноги в мягкий шерстяной ковер. От его тела шел пар. Никола облачился в черный шелковый халат и лег на кровать. Она показалась ему такой мягкой, что, едва коснувшись ее, он крепко заснул без единой мысли. Его разум был чист и готов к принятию ниспосланного свыше испытания. Чтобы это сделать - нужно быть отдохнувшим и с чистым сердцем. Сейчас оно было чистым и открытым Богу, от которого ему нечего было скрывать, ведь Он знал все наперед, и Никола был готов подчиниться Его воле.

Храмовника разбудил телефонный звонок. Оррери открыл глаза. Была глубокая ночь. По окнам барабанил дождь. Звонил Стефан верный.

- Я тебя слушаю, - произнес гуэрриер так, будто бы и не спал.
- Мы ее взяли. С ней люди Олесия.
Никола резко сел:
- Я сейчас буду, - коротко произнес он и отключился.

Через несколько минут Никола появился в небольшом помещении, расположенном в храмовом подвале. С силой толкнув массивную дверь, он зажмурился от яркого света. Привыкнув, он обнаружил в комнате троих человек, одетых в длинные монашеские балахоны – людей Олесия. Стефана среди них не было – это означало, что его не допустили, но для Оррери вход был открыт. Посреди комнаты на стуле сидела женщина. Ее руки были связаны за спиной так сильно, что пальцы распухли. Одетая в перепачканный глиной и грязью комбинезон она производила жалкое впечатление. Ее свитые в тонкие спирали рыжие волосы в беспорядке разметались по плечам. Никола сделал шаг вперед и остановился – в груди что-то сжалось. Это было сердце. Перед глазами промелькнуло смазанное лицо рыжей кудрявой девочки и растаяло, будто бы его и не было. Оррери опустил уголки губ и шагнул более уверенно.

- Приглушите свет. У этой пещерной крысы светобоязнь, - бросил он и властно добавил, - Пошли вон все отсюда.

Монахи молчаливо удалились, не смея сказать главному гуэрриеру ни слова. Когда дверь за ними закрылась, Оррери заложил одетые в перчатки руки за спину и, растягивая каждый шаг, подошел к Анне. Он чувствовал, как она сжалась, не зная чего ожидать. Она не кричала, не умоляла, не билась в истерике, а словно обреченная жертва ждала своей участи.
 
- Вот мы и встретились, Анна, - сказал он и остановился напротив нее.
В полумраке он казался еще выше. Только ставшие черными глаза сверкали отблесками тусклых ламп.
- Я хочу облегчить твою боль, - он достал длинный острый нож и одним взмахом перерезал веревки, стянувшие руки Анны. Они плетьми упали вниз. Оррери убрал нож, - я тебе ничего не сделаю. Я хочу поговорить.

Анна не отвечала. Ее спутавшиеся волосы сбились на лице, покрытом грязными разводами. Оррери присел перед ней на корточки и взял ее руки в свои, с намерением положить их ей на колени, но она резко дернулась, вырвала ладони и  прижала к себе.

- Я только хочу поговорить, - повторил Никола, вставая. Было похоже, что диалога не будет. Кроме того, внутри он ощущал смятение. Женщин убивать ему еще не приходилось. Некоторое время он молча смотрел на нее, затем быстрым движением сорвал с лица очки, подняв подбородок Анны к тусклому свету. Его руки задрожали.
- Аннушка…
Она подняла на него полные слез глаза и прошептала:
- Ивор…что же это…

В один момент он вспомнил все и отшатнулся от нее, мотая головой. Она не посмела встать, а только молча смотрела в его худое лицо, беззвучно роняя слезы. Она вспомнила себя шестнадцатилетней девочкой-подростком. Всегда в платке, угловатая, Анна, сидя на скамейке у храма, начищала подсвечник. Солнце светило так ярко, что блеск подсвечника отражался на ее веснушчатом лице игриво бегающим солнечным зайчиком. Она щурилась от его света, напевая себе под нос ветхозаветные гимны. В храм, где она служила, то и дело по ступенькам поднимались прихожане. Анна знала всех на перечет, кивала в знак приветствия, улыбалась. Скоро должна была начаться праздничная служба – шел седьмой день светлой Пасхи.

Анна отложила в сторону подсвечник и вошла в храм. Каждый раз, переступая порог, она чувствовала благоговение, переполнявшее изнутри, и ее чистое девическое лицо озарялось таинственным светом. «Благодать на тебе, Анна», - говорил отец. И она верила.

Поставив свечу, Анна отошла в сторону, оглядывая прихожан. Ее распахнутый взгляд упал на молодого парня, которого она никогда не видела. Он был статен, подтянут и смотрел на нее так, что ее щеки запылали ярким огнем. Она потупила взгляд, заметив, что отец глядит с укором в ее сторону. Больше Анна глаз не поднимала. Но ее сердце билось так громко, что она боялась, что его стук слышен всем, кто стоял вокруг.

Когда храм опустел, она услышала отцовское строгое: «Иди к себе, Анна». Она взбежала по ступенькам в келью и с размаху упала на колени перед иконой, отчаянно осеняя себя крестами, била поклоны в пол, но вместо глаз Божьих видела большие открытые глаза кофейного цвета.

Вечером в келью вошли отец и мать. Он больно ударил Анну по лицу. Она схватилась за щеку, которую прижгло словно железом, непонимающе глядя на родителя голубыми глазами, из которых катились крупные слезы. «Не понимаешь? – гневно сказал отец, - Ты невеста Христова, а глаза бесстыжие пялишь как распутная девка!»

«Прелюбодейка», - добавила мать, сурово смотря на Анну. Анна не выдержала: «Да как вы можете! У вас хоть я есть! А мне что, до смерти одной?!» - выкрикнула она, уворачиваясь от еще одной пощечины. «И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божью пребывает во век. Молись, Анна, и не смей выходить к ужину», - мать потянула за руку отца и они вышли. Анна уткнулась лицом в подушку и долго безутешно плакала.

А вечером, незаметно выбравшись из своей кельи, она тихо спустилась вниз, наблюдая из-за широкого шкафа за всем, что происходило. По шуму за воротами она поняла, что к дому подъехала машина. Значит, будут гости. Словно в подтверждение ее мыслей на улице раздались бодрые голоса. Среди них раскатистый бас отца и услужливо-приветливый голос матери. Видимо, гости были важные. Входные двери открылись, и Анна затаила дыхание.

- Пожалуйте к столу, - хозяин дома сделал широкий жест, радушно приглашая на кухню высокого худого мужчину, одетого в светлый костюм. Он был Анне не знаком. Но, по всей вероятности, он был знаком отцу, поведения которого она откровенно не понимала. Несколько часов назад он был готов поднять руку на родную дочь, и Анна до сих пор видела перед собой его перекошенное лицо. А сейчас он рассыпался бисером перед каким-то незнакомцем. И мать, от которой Анна ни разу не слышала доброго слова, улыбалась, все время кивая головой.

- Ивор! – крикнул мужчина, оглядываясь.
- Я здесь, - Анна за шкафом остолбенела. На пороге появился тот самый случайный парень из храма. Он окинул быстрым взглядом гостиную, словно кого-то отыскивая, и прошел на кухню.
- А где же дочь ваша? – осведомился незнакомец, усаживаясь за высокий стол, изобилующий яствами. На роскошный ужин мать не поскупилась.
- А… дочь? – несколько замялся отец и продолжил уже более непринужденно, погладив бороду, - Да молится все. К постригу себя готовит. Вот, благодаря помощи вашей монастырь новый поставим, и будет Анна наша молить в нем Бога о здравии вашем…
Анна заметила, как ресницы Ивора дрогнули, и он опустил глаза. Больше она не слушала. Взлетев в келью, она всю ночь не сомкнула глаз, прислушиваясь к новому чувству, которое пульсировало с каждым биением сердца.
Из кельи она вышла к завтраку с разрешения отца, который вел себя так, будто бы накануне и не поднимал руки на Анну. Мать привычно хлопотала у плиты, готовя очередной пасхальный обед. «Ешь», - бросила она, поставив перед Анной чашку каши. Анна украдкой села на стул, на котором вчера сидел Ивор. «Пересядь», - услышала она и покорно пересела на соседний стул, но завтракать не стала – в горле стоял ком.
- Я в сад, - тихо проронила она и выскользнула из-за стола, выбежав из дома, который в один миг стал ей ненавистным.

Но было в нем одно место, в котором она по-настоящему находила покой. Это был небольшой садик за храмом, у самого забора. Анна посадила там цветы и японскую вишню. С любовью ухаживая за каждым ростком, сад расцвел. Она вошла в благоухание и ей стало тоскливо. Так хотелось с кем-нибудь поделиться своими мыслями, но цветы не умели говорить. Она вздохнула, взяла лейку и подошла к забору – там росли розы. Анна невольно залюбовалась их красотой и даже заулыбалась, подставляя утреннему солнцу свое веснушчатое лицо. На миг она даже забылась, вздрогнув от шепота:
- Аннушка!..

Внутри все оборвалось. Она огляделась по сторонам, увидев в траве за забором того, чьи глаза мерещились ей повсюду.

 - Ивор… - выдохнула она и уронила лейку. Та покатилась к забору, брызгая в разные стороны. А она стояла, как завороженная, закрыв себе рот руками, глядя, как брызги летят прямо в лицо Ивора. Опомнившись, Анна бросилась к забору, подхватив лейку:
- Прости, я такая неумеха!

Она подхватила лейку, не отрывая взгляда от смеющихся глаз Ивора. Он заливисто рассмеялся, поднялся с травы и подошел к забору. Взявшись за железные прутья руками, он уперся в них лбом. Они смотрели друг на друга уже без улыбок, серьезно, понимая, что разделяющий их забор – это всего лишь забор. Стена, которая на самом деле их разделяла, была намного мощнее.

- Аннушка, - повторил он, когда пауза стала невыносимой, - я так долго тебя искал…
- Я… - растерялась она, - я не знаю, что сказать!
- Ничего не говори, - сказал он, заглядывая ей в глаза, - я все увижу сам.

Не отводя взгляда, она сделала осторожный шаг, оказавшись у самого забора. Случайное прикосновение рук и Аннушка запылала. Бросив лейку, она убежала, не сказав ни слова на прощанье. Ее влекло прочь незнакомое чувство, разлившееся внутри и испуг. Он долго смотрел ей в след и уверенность в том, что он никогда ее не отпустит крепла с каждой минутой. А рука Анны еще долго горела печатью от его прикосновения.

За первый мимолетный поцелуй Аннушка сама себя отхлестала и, впервые не краснея, солгала отцу, ткнувшему пальцем на распухшие губы, что это аллергия на клубнику. С Ивором они встречались тайно, гуляя под звездами каждую ночь, а когда под утро становилось холодно он надевал на нее свой теплый свитер и Анна еще долго вдыхала в себя аромат любимого человека даже тогда, когда была дома одна. Она стала спокойнее, но каждый вечер сгорала от нетерпения перед очередной встречей, без конца теребя страницы Писания, не понимая ни одного его слова. Но больше всего Анна хотела встретиться с Ивором не при свете луны, а днем, чтобы это перестало быть тайной и все увидели, как она счастлива. Но она понимала, что это невозможно и плакала снова и снова, а когда приходила на свидания с красными глазами говорила, что это от чтения.

Он делал вид, что верит ей, но на самом деле его душу терзала боль, о которой он рассказал своему отцу, но тот лишь покачал головой: «Забудь, не для тебя она. Другому обещана твоя Анна». «Кому?» - не понимая смысла сказанного, искренне спросил он и услышал страшный ответ: «Богу». Тогда он пошел в церковь, встал на колени и умолял Его отдать Анну. Сколько часов он простоял, Ивор не помнил. Отец вынес его из церкви на руках и отнес домой, уложив в кровать. «Что же ты делаешь?» - спросил он, гладя его по голове. «Люблю всем сердцем …» - слабо ответил Ивор, на что отец тяжело вздохнул: «У Бога трудно забрать то, что принадлежит ему по праву. Но тебе нужно знать: Анну постригут в монахини через два дня. До того отец ее из кельи не выпустит, а потом она сама не выйдет». Ивор дернулся, вставая: «Я пойду к нему». «Он не отдаст ее, понимаешь?» - отец попытался удержать сына, но тот оттолкнул его руку, сверкнув глазами, которые сделались черными: «Тогда я заберу», - проговорил он и вышел из дома, но не забрал. Отец Анны даже на порог дома его не пустил. А когда он попытался прорваться силой, в дверном проеме встали три иеромонаха, скрутив его так, что в глазах потемнело от боли.

Увидев происходящее из узкого окна кельи, Аннушка набралась смелости, толкнула дверь и, увернувшись от рук матери, сторожившей ее, выбежала из дома.

- Ивор! – крикнула она, но один из монахов перехватил ее, насильно таща обратно.
- Аннушка! – Ивор сумел вырваться и схватить ее за руку, но был снова пойман и вышвырнут за ворота, словно котенок.

Анна билась в истерике, кричала во все горло, изо всей силы колотила несшего ее иеромонаха до тех пор пока он не вошел в дом и не опустил ее на пол. Она подхватила подол длинной юбки, сорвав с головы платок, добежала до кухни, схватила нож и повернулась, с ненавистью глядя в лица оторопелой матери, монахов и отца.

- Может Ваш Бог примет меня такой?! – она с силой воткнула нож себе в висок и потащила лезвие вниз. Из глубокой раны брызнула кровь. Мать в испуге закричала.
- Безумная! – отец ринулся к Анне. Она кинула в него нож и выбежала с заднего хода на улицу, бросившись к колокольне. Не чувствуя ног, она взбежала на самый верх. Тяжело дыша, она посмотрела на Ивора, который перелез через забор, и тоже бежал к колокольне, размахивая руками, на ходу крича: «Аннушка, нет! Не надо!» Ей показалось, что ее сердце перестало биться. Она взобралась на бордюр, взявшись одной рукой за тонкую веревку малого колокола.
- Ирод проклятый! – выкрикнула она отцу, лишь увидела его в проеме, - Ты жизнь мне загубил! Нет больше меня ни для тебя, ни для Бога твоего!

Она отпустила веревку и полетела вниз, раскинув руки. Священник подбежал к парапету. Анна летела, словно птица: свободная и счастливая. Она улыбалась. В момент столкновения ее руки взлетели вверх и плавно опустились вниз, будто бы в последнем взмахе крыльев. В самую последнюю секунду Ивор и один из иеромонахов успели подставить ладони, чтобы смягчить падение Анны, но она проскользнула сквозь них, упав на траву, которую сама скосила перед Святой троицей. Ивор подполз к ней, дрожащими руками отведя волосы с ее лица, на котором застыло умиротворение. Он рычал, словно раненый зверь, отчаянно прижимая к себе неподвижное тело, не сдерживая рыдания, хрипами вырывающиеся из груди. «Забери меня!..» - кричал он, глядя в небо, не видя его от застилавших глаза слез, чувствуя, как внутри разливается черная волна ненависти к Богу, так и не отдавшему Анну. Аннушку… «Нет для тебя ничего здесь больше», - услышал он слова матери Анны, и они показались ему такими далекими, будто бы это не она, а Он сказал это.

Обессилевшего, его оттащили от Анны и Ивор еще долго сидел под воротами дома, стискивая голову, размазывая по лицу кровь Аннушки. В душе закипала злоба, которая сталкивалась с осознанием бесконечной власти Бога над миром. Ивор с трудом поднялся и, шатко пошел, не разбирая дороги, которая привела его к Саду Дьявола, где, встав на краю первого попавшегося водопада, он воздел глаза ввысь. Она была безмятежно голубой, только на горизонте клубились тучи. «Я ненавижу тебя!..» - прокричал Ивор и опустил взгляд на безупречную гладь озера под ногами. В ней отражалось небо, в которое он и бросился, думая о своей Аннушке…

Оррери словно вынырнул из озера воспоминаний. Лоб покрыл холодный пот. В душе что-то перевернулось. Он сгреб волосы в кулак, понимая, что не может посмотреть Анне в глаза, боясь прочитать в них то, что когда-то связывало Аннушку и Ивора. Она тихо всхлипнула:
- …Мы ли это…

Оррери хотел сдержаться, но вместо этого ощутил разливающийся огонь внутри, как это уже было не раз – то самое беспокойное чувство, которое он сознательно в себе гасил. Это оно в последнее время все чаще давало о себе знать. Теперь он понял почему: оттого, что Анна всегда была где-то рядом. Он вновь увидел себя толком несформировавшимся подростком, спешащим каждую ночь на свидание с единственной звездой, и все чувства, которые память так долго прятала от него, захлестнули каждую клетку его тела. Никола поднял голову, прямо посмотрел Анне в глаза, и она узнала взгляд, которым на нее смотрел только Ивор. Однако гуэрриер, который жил внутри него все эти годы, уходить не спешил.

- Единственный вопрос: что ты видела? – он смотрел на нее в упор, и она не могла понять, кто сейчас говорит: Ивор или Никола? Но ответила:
- Тебе я скажу то же, что и им, - она кивнула в сторону двери, имея в виду монахов, которых Оррери бесцеремонно выставил, - вы изначально неправильно истолковали то, что нашли в пещерах. Это не «Путь Бога», это «Путь к Богу». Я видела другой мир, непохожий на наш. В нем нет людей, но есть другие.

Исподлобья глядя на гуэрриера, она видела на его лице полную растерянность.

- Что? – только и спросил он.
- Есть другие, понимаешь?

На его лице появилась недоверчивая улыбка. Это улыбался Оррери:
- Ты хочешь сказать, что Бога нет?
- Ивор, опомнись! – в голос закричала Анна, всплеснув руками, и перед его глазами снова проплыл образ летящей камнем вниз Аннушки, - это Бог, именно Бог сделал так, что я вижу тебя, а ты меня!
Он смотрел на нее расширенными глазами:
- Это невозможно. Я же ведь отрекся от него… утоп…

Однако неожиданное осознание того, что все это годы он жил с Богом и для Бога было столь очевидным, что все расставило на свои места. Никола понял, что его любовь к Анне и была тем самым испытанием, которое ему, как и ей, уготовил Господь. Ради того, чтобы быть вместе они были готовы не только пожертвовать собой, но и бросить вызов самому Богу! И Он благосклонно принял эту жертву, дав им обоим шанс на жизнь, но с условием: Ивор должен был принять Его в душу, а Анна вернуть себе веру. Чего же Он хотел теперь?

Оррери невольно просунул руку под плащ, положив ее на грудь, будто бы это могло облегчить пронзительную боль в сердце. Он медленно повел головой из стороны в сторону в знак полного непонимания происходящего и рявкнул так, что Анна вздрогнула:
- Стефан!

В помещение вошел Стефан и изумленно посмотрел на Оррери. Ему показалось, что перед ним стоит совсем другой человек. Полонский был прав. Гуэрриер больше не ощущал себя карающей рукой Господа. После того как пришло понимание, что у Бога с самого начала был дьявольский план в отношении двух юных сердец, он чувствовал себя подавленным. Все эти годы он думал, что идет за Богом, но это Он вел его за собой. Для чего? Чтобы дать встретиться с той, которую он любил и снова разлучить, потому что он гуэрриер Ордена, а она вероотступница? Внутри Николы смешалось все: мысли, чувства, ощущения, но он нашел в себе силы произнести, обращаясь к Стефану:
- Ты помнишь, о чем я тебя просил?
- Я останусь верен вам до конца, - уверенно сказал Полонский, поклонившись гуэрриеру.
- Тогда ты отвечаешь за нее головой.

Оррери тронул своего помощника за плечо в знак полного доверия. Он сделал это впервые и совершенно неосознанно, но Стефан без слов понял все, что тот хотел сказать. Никола вышел, даже мельком не взглянув на Анну. Его тошнило. Выбравшись из душного подвала обители, он оперся на колонну у входа в храм. Ему было плевать – видит ли его Олесий или ему доложат о том, что видели. В настоящий момент в нем боролись два человека. С одной стороны это был Никола Оррери, который свято верил в Бога, безоговорочно признавая установленный Им порядок, и делал все, чтобы этот порядок не был нарушен. А с другой это был Ивор, который за несколько недель, что встречался с Анной, от первой до последней секунды прожил сразу две жизни, испытав столько чувств, сколько Оррери не смог за все время, что служил Ордену. Но кто-то должен был победить.

Храмовник с силой оттолкнулся от колонны и шагнул в ночь под проливной дождь. Скоро должен был начаться рассвет, но Никола знал, что его не будет: тяжелые свинцовые тучи закрыли солнце. Как символично это было в свете того, что произошло. Будто бы Бог, смотря сверху на душевные муки детей своих, навел бурю и на место, где они встретились, чтобы сделать картину страданий более живописной. От злобы Никола сжал кулаки и решительно направился вперед, невзирая на лужи, в которых по щиколотки утопали сапоги, и шквальный ветер, безжалостно трепавший полы его плаща. Теперь они больше напоминали порванный парус, чем крепкое крыло.
Гроза была над самой обителью. Казалось, что небо ни на миг не затухает от бело-голубых всполохов. Чудовищные раскаты грома, многократно отражаясь от горных склонов, возвращались к обители, заставляя землю сотрясаться от оглушительных звуков.

- Что?! Потешаешься?! – громко крикнул Оррери, со злорадной усмешкой задрав голову. В ответ небо прорезала молния.

Он добрался до своего личного автомобиля, стоящего под навесом на заднем дворе. За это время ему на пути не попался ни один монах. Все, кроме Оррери, предпочли переждать непогоду в своих норах. В какой-то степени это ему даже нравилось. Ведь он снова делал вызов Богу, на который тот был обязан ответить.

Выхватываемый фарами дождь казался плотной стеной, которую автомобиль резал как масло, несясь в ночи, словно стрела света. Как случилось, что он забыл все, что связывало его с Аннушкой? Как не распознал, что подсказывало сердце, трепеща в груди? Как позволил забвению поработить разум и душу? Как не разгадал посылаемых знаков? Как, в конце концов, поверил, что Аннушки больше нет? Никола до боли в косточках сжал руль. Душа рвалась на части. Он почувствовал, как по щекам потекло что-то горячее. Это были слезы. Первые слезы со дня, как Бог забрал у него Анну. Когда взгляд прояснился, Оррери увидел перед собой высокую каменную стену и почувствовал резкий удар, не успев понять, что произошло. Сначала его бросило резко вперед, потом назад и, прежде чем он почувствовал тупую боль в груди, он ударился лицом обо что-то мягкое. Это была раскрывшаяся от удара подушка безопасности.

Никола выполз из искореженного автомобиля. Вскоре пришло осознание того, что он жив. Оррери поднялся на колени и закричал, подставляя лицо безжалостно хлеставшим его потокам воды:
- Зачем Ты меня спас?!.. Зачем снова позволил выжить?!.. Чего ты хочешь?!..

Он бил кулаками землю, утопая в грязи, пытался перекричать рев стихии, но напрасно. Бог не желал говорить с ним. Никола упал на спину и, содрогаясь от рыданий, закрыл лицо руками. Он ощущал ту же безысходность, что и в день, когда умер вместе с Анной. Умереть он хотел и сейчас, но Бог не дал ему это сделать. Значит, его путь еще не окончен.
 
Оррери открыл глаза. Слезы иссякли. Их место заняло опустошение, сменившееся спокойствием. Он понял, что знает, что нужно делать. Словно кто-то невидимый вдохнул это в его открывшуюся душу. Никола достал из промокшего насквозь плаща телефон. От нажатия кнопки экран засветился – Оррери облегченно вздохнул.

- Стефан, подними воинов. Мы идем войной на капитолиума, - коротко произнес он и отключился.

Дождь утих. Никола прислушался к его теперь уже совсем не грозному шуму и встал. Он находился в нескольких метрах от входа в портал, в котором была задержана Анна. Оррери сделал шаг в кромешную тьму, в которой он безошибочно ориентировался. Он следовал туда, куда указывало сердце, а значит, вел Бог. Узкая тропа окончилась в небольшом зале. Он осветил его карманным фонариком. Свет был таким тусклым, что сгущал тьму еще больше. Никола был один на один со своим будущим. Но он был спокоен. Его сердце билось ровно. Он медленно опустился на одно колено, преклонив голову. Его губы шептали:
- Господи, Царь Небесный, Дух истины и душа души моей, поклоняюсь Тебе и молю Тебя: наставь меня, укрепи меня. Поведай мне, Господи, все повеления Твои, я же обещаю исполнять их и с любовью приму все, что мне будет послано Тобою…
 
Вход открылся. Никола без колебаний вошел в голубые переливы. Вокруг сияли символы, написанные на разных языках, большинство из которых были мертвыми, а часть была забыта совсем. Оррери вспомнил, как Олесий привел его сюда впервые. С тех пор прошло много лет, но тот благоговейный трепет, который он испытывал всякий раз, оказываясь в той или иной камере переброски, присутствовал всегда.
Оррери встал в центр и огляделся. Аннушка сказала, что храмовники были не правы. Он верил ей. «Путь к Богу», - произнес он вслух и задумался. Если она разгадала этот секрет и рассказала об этом, значит, была уверена, что Никола пойдет по ее следам. Если так, то Анна тоже верила. Верила Ивору. Так не этого ли хотел от него Бог?

- Как Тебя найти? – громко спросил он, больше обращаясь к себе, чем к тому, кто знал ответ, но молчал, потому что хотел, чтобы Оррери пришел к нему сам.
Никола вгляделся в символы, окружавшие его со всех сторон. Путь Бога - это путь верующего сердца, полного смирения и любви – это он знал, но… «Любви…» - пронеслось в голове. Оррери вспомнил печальные глаза Анны, заглядывавшие в его душу так, как этого не делал никто. Этого не мог даже Олесий. Может быть, она хотела разглядеть сможет ли он решить заданную головоломку? Никола задумчиво опустил голову. Все складывалось так, что он должен был это сделать. Иначе зачем бы Бог привел его сюда?

Гуэрриер сделал глубокий вздох и закрыл глаза. «В Твои руки отдаюсь, Господи…» - еле слышно сказал он и вдруг понял. Путь к Богу лежит не только через слепую веру, смирение и покаяние. Он складывается из трех столпов: веры, надежды и любви. Это было так просто, что Оррери только покачал головой, удивляясь, почему он сам до этого не дошел? Скорее всего потому, что попался на крючок веры Олесия и слепо следовал за ним, не задавая вопросов, не пытаясь найти истину, которая всегда была рядом, как и Анна, которая открыла ему глаза.

Не зная, что его ждет впереди, что он увидит и с чем столкнется, Никола соединил все символы: вера – зеленый, надежда – белый, любовь – красный. Они вспыхнули, слившись воедино цветом земли, и он увидел, что находится в самом центре трехмерного креста. В это же мгновение Оррери почувствовал тепло. Сквозь него, прямо через сердце лился поток света, за которым он и пошел, вытянув руку вперед, будто бы держась за невидимую нить. Искренне веруя, что поступает правильно, Никола мысленно произнес, остановившись у глухой стены, в которой свет словно растворялся: «К тебе иду, Господи», - и без страха сделал шаг вперед. На ум пришли слова Писания: «…и ты, Соломон, сын мой, знай Бога отца твоего и служи Ему от всего сердца и от всей души, ибо Господь испытует все сердца и знает все движения мыслей. Если будешь искать Его, то найдешь Его, а если оставишь Его, Он оставит тебя навсегда…»

Глаза Оррери распахнулись. Он стоял посреди бескрайнего золотого пшеничного поля. Солнце клонилось к закату, но край неба еще не окрасился его пожаром. Воздух был теплым и наполнен тишиной. Легкий ветерок тронул Николу за плечо будто бы невидимыми пальцами, и он повернулся. Вдалеке стояло одинокое дерево. Когда-то его поразила молния и одна половина отмерла. Она была сухой и безжизненной. Искореженные ветки торчали неприкрытой наготой, терзаемые ветром и дождем. Вторая половина жила, одетая сочной листвой, из-под которой виднелись зрелые плоды.

- Что ты видишь? – услышал Никола, и тело обожгло. Он знал Кто говорит с ним и безропотно опустился на колени, готовый ко всему, но Он не поразил его своим гневом:
- Встань и смотри, говорю тебе.

Оррери увидел перед собой ладонь. По виду грубая – Он много работал на Своем бескрайнем поле. Опираясь на ладонь, он послушно встал, лицом к лицу встретившись с тем, от кого однажды отрекся. Его взгляд цвета неба был таким же глубоким, как озеро, в которое бросился семнадцатилетний Ивор. Легкая улыбка освещала продолговатое лицо, тронутое сеткой морщин у глаз. ОН был высок как Никола, одетый в холщовую свободную рубашку и широкие штаны, не сковывающие движений. Через плечо была перекинута кожаная сумка.

- Так что ты видишь? – спросил Он, непринужденным движением, но настойчиво повернув Оррери к дереву.
- Себя, - ответил Никола, опустив голову. ОН молчал и Оррери понял, что должен говорить сам, но он не знал, что именно. Тогда, он сказал правду:
- Я не знаю, кто я теперь… я потерял себя, запутался…
- А что говорит твое сердце? – ОН стоял рядом, вглядываясь вдаль, туда, где стояло одинокое дерево.
- А есть ли оно у меня? – пожал плечами Оррери, вновь опустив голову.
- Держи, - сказал Он после недолгой паузы и открыл сумку, достав из нее два серпа, один из которых отдал Николе, а сам, закинув сумку на спину, пошел вперед, - Пришло время потрудиться тебе на ниве Божьей.
Никола молча последовал за Ним, пристроившись к широкому шагу. Корни дерева были опутаны сорняками и частью торчали из земли, не питаясь от нее. Ничего не говоря, Он нагнулся и взял пучок сорной травы, срезав ее серпом. Оррери сначала смотрел, а потом засучил рукава и присоединился к Нему. Не рассчитав, он порезал палец – серп был острым. Капля крови упала в землю, впитавшись в нее, словно вода.
- Осторожно, - предупредил Он, не отвлекаясь от работы, - жатва требует умения. Его сумка сползла, неудобно повиснув между рук, и Он снова забросил ее на спину.
Оррери протянул руку к ремню, на котором она висела:
- Тебе неудобно. Дай я понесу.
Он выпрямился, посмотрев на Николу:
- На.

Оррери взял сумку, переодев ее на себя, и продолжил работать. Она была такой тяжелой, что Никола согнулся, а потом и вовсе встал на четвереньки. Обливаясь потом, который капал с ресниц и носа, гуэрриер срезал сорняки пучок за пучком, чувствуя, как начинают болеть ладони, на глазах покрываясь мозолями. ОН искоса взглянул на Николу:
- Тяжело? Может, отдашь?
- Тяжело, - махнул головой Оррери и вытер мокрый лоб рукавом, схватившись за следующий пучок травы, - что там у Тебя?
- Твои грехи.
Никола понял, что все годы пока он был гуэрриером, Бог страдал за каждый его грех, за душу каждого убитого им человека. Он остановился, тяжело дыша:
- Прости меня…

ОН улыбнулся, и в его глазах отразились золотые колосья:
- Давай работать, скоро солнце зайдет.
 
Николе показалось, что так, как сейчас, он не отдавался делу никогда. На поле опускалась прохлада, а он, разгоряченный, работал без устали. Он скинул с себя плащ, потом рубаху. Перекинутая через плечо сумка стерла кожу до крови, но он не чувствовал ни боли, ни тяжести, молча, рука об руку с Ним, делая свое дело. Он не считал минуты, не считал часы, с трудом разогнувшись лишь тогда, когда Он спросил:
- Ну как? Что ты видишь теперь?

Оррери отдышался, повернувшись лицом к заходящему солнцу. Он прикрыл глаза рукой от света золотой солнечной короны и осмотрелся. Повсюду, на сколько хватало глаз, лежали аккуратно срезанные колосья, а расколотое грозой дерево зазеленело. Никола посмотрел на свои руки в крупных мозолях, налитых кровью, и откинул непослушные волосы со взмокшего лба. По его груди и спине струился пот.

- Жатва окончена. Смотри на свой труд! – с улыбкой, которая не покидала губ, сказал Он и протянул руку с намерением забрать сумку. Никола снял ее с саднившего плеча, почувствовав резкое облегчение.
- Теперь ты знаешь, почему я не дал тебе умереть.
- Я сделаю, что Ты велишь мне, - со смирением произнес Оррери, - только ответь: почему Олесий не сказал нам того, что видел?
- А что он видел? – развел руками Он, убирая серпы в сумку, и так же, как и Оррери, устремив глаза вдаль, туда, где небо соединялось с землей, - здесь каждый видит то, что ищет, что боится или не боится найти.
- А как же… - Никола запнулся, но продолжил, - …Аннушка? Она ошиблась?
- Ну почему же ошиблась? – возразил Он, - Я создал много миров, в которые вдохнул жизнь… Время встретиться с ними еще не пришло. И лишь одно объединяет всех вас…
- Вера в то, что Ты есть, - закончил за него Оррери.
- Я – есть, - качнув головой, подтвердил Он.
- Мы загнали себя во мрак…
- На то вы и люди, чтобы ошибаться. Если бы не ваши ошибки, я бы тоже многого не знал.
- Но ведь ты – Бог! Как ты можешь чего-то не знать!
- В этом и есть ключ к познанию Вселенной. Ведь каждый человек – это тоже Вселенная. И ты, и Аннушка, и Олесий, и я…
В голове Николы теснилось столько вопросов, которые он хотел задать, но Он лишь лукаво улыбнулся одними глазами, подавая Оррери брошенные им рубаху и плащ:
- Тебе пора.

Никола оделся. Одежда была чистой и пахла свежестью. Он вдохнул в себя прохладный воздух, пропитанный запахом свежесрезанных колосьев, глядя, как Он уходит по полю, опираясь на высокий посох. Он шел в сторону заката пока последний луч солнца не прорезал неба, и Он не исчез вместе с ним за горизонтом. Оррери показалось, что напоследок он услышал тихий шепот в шелесте листьев. Но что именно Он говорил, Никола не смог разобрать, оставшись в полной темноте.

Он стоял в том же зале, куда и вошел… сколько времени назад? Ему показалось, что прошла целая вечность. Оррери судорожно сунул руку в карман, нащупав телефон. С момента, как он позвонил Стефану верному не прошло и часа. Храмовник привычным движением одернул плащ и сморщился от боли. Он посветил фонариком на свои ладони. Они были в кровавых мозолях. Все, что произошло - было правдой, и Никола действительно разговаривал с Богом. Теперь ему предстояло исполнить Его волю.
Он решительно вышел из камеры переброски и покинул пещеру. На улице снова лил дождь. Оказавшись у входа, в глаза Оррери бросились огни факелов, разбросанных по окружавшему его горному лесу. Его искали, и это было не к добру. Свои бы факелов не жгли. Значит, что-то пошло не так. Никола внутренне собрался.

- Оррери! – услышал он голос самого близкого человека к капитолиуму – главы тайного Совета.

Никола знал, что он его недолюбливал. Теперь он понял насколько. Советник выступил из тьмы, держа в руке зажженный факел. Облаченный в походную форму с вышитым серебряным крестом на груди, он походил на воина времен крестовых походов.

- Оррери… - Никола прочитал на его лице удовольствие от того, что он первым нашел гуэрриера, но не произнес ни слова, пытаясь разгадать, чего ждать.
- Лови! – крикнул советник.
К ногам Оррери что-то упало, и он отступил назад. Сердце замерло, в глазах потемнело, но он нашел в себе мужество не дрогнуть и прямо посмотреть тайному советнику в глаза.
- Он должен был отвечать за нее головой, - объявил он голосом победителя, - И он ответил.

Под ногами Оррери лежала голова Стефана верного. Никола плотно сжал губы и чуть опустил голову, оценивая ситуацию. Рука под плащом обняла рукоятку ножа. Горящие факелы приближались со всех сторон. Он мог бы растерзать их всех, но из темноты выступил Олесий. Гуэрриер ощутил себя затравленным зверем, однако вместе с этим он чувствовал в себе силы для борьбы, которые придавал Он.
 
- Взять его, - властно сказал капитолиум, и к Оррери подступили воины Совета.

Они были нерешительны, и он лишь усмехнулся, отбросив нож в сторону. С улыбкой на худом лице он засунул руки в карманы брюк, демонстрируя, что оружия у него нет, и поднял голову к темному небу, наслаждаясь каплями дождя, нежно ласкавшими его лицо. Почувствовав глухой удар в затылок, гуэрриер упал, потеряв сознание. Олесий не пошевелился, глядя, как Оррери тащат по грязи к закрытому кузову машины. Его сердце ни на секунду не забилось быстрее, а душа осталась безмолвной.

Оррери пришел в себя в полутемном помещении и сразу же узнал место, в котором находился. Это был тот самый подвал, в котором он оставил Аннушку, но ее здесь не было. Память прояснилась, и он вспомнил все. Поняв, что их разговор был подслушан, Никола заскрипел зубами, почувствовав резкую боль в области шеи. Ему нетрудно было понять почему. На нем была надета вилка еретика – ошейник с двусторонними шипами. Они впивались в грудь и под подбородок, каждым движением причиняя нестерпимую боль. Повинуясь инстинкту самосохранения, он держал голову как можно выше, потому как если бы опустил ее, то все страдания закончились бы почти мгновенно: вилка впилась бы в горло, лишив жизни, а умирать Никола был не готов. Слишком много вопросов он не задал Олесию.

Оррери ощутил, как ломит связанные руки и грудину. Тупая боль разлилась внутри головы. Это означало, что перед тем как надеть ошейник, его били. Он облизал сухие губы и почувствовал во рту солоноватый привкус крови. Но не это его тревожило, а вопросы, где сейчас Аннушка и как могло произойти, что Стефан позволил себя убить? Успел ли он оповестить людей и если успел, то где они? Неужели Олесий оказался хитрее?

Он услышал звук открывающейся двери, но не мог посмотреть кто вошел. По звуку шагов он определил, что это сам капитолиум. Олесий был один. Видимо, к сыну у него тоже накопилось немало вопросов. Только как на них ответить, если вилка упиралась в горло так, что Оррери не мог даже говорить? Взглядом полуприкрытых глаз Никола увидел наклонившееся над ним лицо. Это был действительно Олесий. От него веяло холодом и дождем.

 Капитолиум протянул руки к шее Оррерри, и Никола приготовился к мучительно долгой смерти, однако вместо этого почувствовал облегчение: капитолиум ослабил ошейник так, что гуэрриер мог смотреть прямо на него.

- Так значит Ивор… - медленно и тяжело произнес Олесий.

 Никола посмотрел на него также пронзительно, как тогда в храме, когда он только собирался в Сибирскую Префекторию, и понял, что капитолиум узнал этот взгляд, отшатнувшись от него:
- Я растил тебя как своего сына! – вскричал он, и гуэрриер увидел перед собой брызжущие слюной губы старика. За последние часы  Олесий сильно постарел.
- Ты окружил меня лживой заботой, думая лишь о себе, - холодно возразил Никола, с трудом продавливая слова, - Боишься потерять престол? Не это ли ты видел на Пути к Богу?

Капитолиум затрясся от захлестнувшей его волны искреннего негодования:
- Какое право ты имеешь так говорить со мной?!
Оррери с презрением смотрел на него в упор и если бы мог, то рассмеялся бы в лицо:
- Потому что я говорил с Богом, и Он открыл мне глаза.
- Глаза на что?!
- На правду. Дай людям право знать.
- Что знать?!
- То, что ты скрываешь.
- Это она заморочила тебе голову?! – гневно выкрикнул Олесий, указывая  пальцем в сторону двери, и у Оррери вспыхнула надежда на то, что Аннушка все еще жива, -  Какая-то девка, у которой никогда не было в душе Бога!

Слова капитолиума напомнили Николе печальные события его юности, и он рванулся вперед:
- Она не девка! И Бога у нее в душе больше чем у тебя! – он почувствовал, как вилка вошла в горло, и вскинул голову, осекшись. По груди потекла горячая кровь.
- Ты всего лишь человек, - бросил Олесий, распрямившись, - И если ты думаешь, что тебя однажды спас Бог, то где он сейчас?!

Капитолиум схватил Николу за голову и принялся давить на вилку. От усилий в глазах Олесия полопались капилляры, но сломить сына он не смог. Оррери сопротивлялся, пока дверь не открылась во второй раз, и в ее проеме не появились люди гуэрриера.

- Вот воля Божья! - прохрипел Оррери, вскинув голову в тот момент, когда Олесия оттащили от него. Стефан успел выполнить наказ. В помещении воцарилась тишина. Капитолиум отпрянул к стене и побледнел при виде вбежавшей Анны. Она бросилась к Ивору, непослушными руками расстегивая ошейник. Освободившись, Оррери встал, бросив под ноги Олесию вилку еретика с выгравированной на ней надписью «я отрекаюсь».
- Я никогда не отрекусь от Него, а ты, - сурово произнес Никола, - будешь жить. Уходим, - он повернулся к окружившим его верным воинам, - Мы должны принести Свет людям.

Он пропустил вперед Аннушку и своих воинов, бросив на капитолиума прощальный взгляд, в котором не было ничего кроме сожаления. Подняв ворот плаща, Никола отвернулся, шагнув прочь, оставляя за плечами полжизни, связывавшие его с Орденом, Олесием и кровавой борьбой за слепую веру. Ивор победил.

- Так иди к своему Богу! – выкрикнул Олесий, и Оррери почувствовал, как подреберье пронзила резкая боль. Что-то холодное вошло внутрь и обожгло. Он пошатнулся, но удержался на ногах, инстинктивно прижав ладонь к раненому его же ножом боку.

Позади раздался негромкий стук. Это упал Олесий, сраженный клинком одного из воинов гуэрриера.

- Я… хотел оставить тебя в живых, видит Бог, - глухо произнес Оррери, не оборачиваясь. Связь с прошлым только что разорвалась навсегда.
Никола оперся на руку, подставленную одним из верных воинов:
- Уведите ее в безопасное место. Скоро здесь будет полно людей Олесия. Начнется резня.

Аннушка подняла на него полные слез глаза, и уголки ее пухлых губ поползли вниз, как у ребенка, готового заплакать, но Никола не дал ей этого сделать, сняв со своей руки кольцо, вложив в ее маленькую ладонь. На секунду холодные пальцы гуэрриера почувствовали тепло руки Анны. Ее взгляд метался по его лицу, словно пытаясь запомнить Оррери. И ее совсем не смущало, что ростом она ему была ровно по грудь.

- Кольцо даст тебе защиту моих людей и право донести до людей правду: мы не одиноки, но Он – первопричина всего сущего… ты знаешь… - произнес он, усилием воли подавив неистовое желание прикоснуться к Анне, как тогда, в юности, когда им казалось, что земля и небо одни на двоих. Понимая, что времени остается все меньше, как для того, чтобы призвать всю свою армию, так и для него самого, Оррери попытался сделать непринужденный взмах рукой, изобразив на своем лице подобие улыбки - Иди… Аннушка.
- Но ты ранен… - прерывающимся голосом проговорила она, и слезы ручьем полились сами собой.

Никола стиснул зубы, до побеления в косточках сжав руку того, кто помогал ему держаться на ногах:
- Уведет ее кто-нибудь?! – почти умоляющим тоном обратился он к воинам и добавил, когда Анна, не смея ему перечить, в сопровождении скрылась из вида, - теперь она ваш гуэрриер.

Никола опустил голову, ощущая, что одежда со стороны раненого подреберья прилипла к телу.

- Врача мне, - скомандовал он и тяжело осел вдоль стены, бледнея на глазах.
И пока один из храмовников пытался справиться с глубокой раной, Оррери заговорил:
- Если после того, как вы услышите мои слова кто-то захочет уйти – уходите. Я не буду ни держать, ни преследовать - воля ваша. Но я должен огласить волю Божью. Сейчас. Потому что вы должны знать, за что сражаетесь. - Никола сделал паузу, переводя дух, и продолжил, - Олесий лгал. Всем лгал. Тот путь, который мы нашли, это не просто способ перемещения Бога на Земле. Это путь к Нему, к Богу. Я был там, и Он говорил со мной. Он хочет, чтобы люди знали правду, что Он – есть, и что он Творец всего сущего, - Оррери замолчал.
- То же говорил и Олесий. Так почему же он лгал? – раздался вопрос и он был справедлив.
- Потому что он боялся потерять власть, - просто ответил Оррери, - боялся, что кто-то кроме него сможет поговорить с Богом. А Он говорит со всеми. И мы не единственные, кого Он создал. Олесий обернул Веру в Него на службу себе, сделав себя избранным. Но перед Богом равны все. И даже те, кого мы считали вероотступниками.
 
По рядам воинов пронесся шепот, словно шелест листьев одинокого дерева в поле. Монах-врач закончил перевязку, и Никола неуверенно встал на ноги. Если он не сможет показать, что он все еще главный гуэрриер и карающая рука Господа, то войско тайного Совета им не одолеть, а, значит, не пожать жатву и не исполнить волю Его.

- Ну? – громко выкрикнул он, обводя взглядом каждого из своих воинов, - Битва за истину будет насмерть! Кто хочет уйти?
Но никто не двинулся с места. Напротив, ряды сомкнулись. Однако один робкий голос все же донесся до ушей Оррерри. Это был голос врача:
- Мы не можем потерять того, кто несет Свет. Вы серьезно ранены, пусть это будет наша битва.
- Нет, - покачал головой Оррери, - Вы пришли в трудный для меня час. Я обязан вам жизнью. И я отдам ее за вас.

Он сделал шаг вперед, и воины разошлись, пропуская гуэрриера. В руке он крепко сжимал свой нож, который забрал из мертвой руки Олесия. Никола первым открыл тяжелые двери храма. Тучи покинули горы. Солнечные лучи проникали в обитель, рассеивая мрак внутри нее. День разгорался. Прищурившись, Оррери посмотрел в голубое небо и перевел взгляд на воинов Совета, занявших позицию напротив храма. В бой они не вступали, но их лица были полны ненависти. Договариваться они не были намерены.

Никола нашел глазами тайного советника Олесия и встретился с ним взглядом. Это он отрезал голову Стефану Полонскому. У капитолиума бы на это не хватило духа. То, что он пытался убить Николу было проявлением отчаяния и беспомощности перед осознанием заката своей власти. Ведь по большому счету Олесий создал Орден для охраны пути, ведущего к Богу, от чужих глаз, сделав себя единственным, кто знал истинный смысл этого пути.
 
Орерри чуть прищурился. Его взгляд стал настолько тяжелым, что советник поежился. Он понял, что гуэрриер хочет сделать с ним то же, что и он с Полонским. Между тем, Никола обернулся на свое войско и вновь устремил взгляд вверх, словно получая одному ему ведомое согласие на начало битвы. Преимущество в численности было не на его стороне. Зато на его стороне был Бог, и Оррери это чувствовал. Он повернулся, и советник увидел, как зрачки гуэрриера расширились, и в глазах отразилось бесовское веселье. Губы растянулись в ледяной усмешке. Он испытывал явное наслаждение, предвосхищая то, что должно было произойти.

- Да прострется карающая рука Господа над черными сердцами не признающих Его! – выкрикнул Оррери. Его лицо исказилось в безумной гримасе, и он первым вступил в битву.

Словно черным одеялом войско гуэрриера накрыло воинов Совета, не ожидавших столько решительности, напора и ярости. Оррери шел впереди, не чувствуя боли от раны, кровь из которой пульсировала с каждым его остервенелым движением. Ему казалось, что он словно ворон парил над полем брани и тот, кого он касался своим крылом, падал замертво. Мимо проплывали перекошенные лица людей, со всех сторон слышались крики, слившиеся для Оррери в песню, которой он упивался, ощущая в себе неимоверную силу. Покрывшая утреннюю траву роса стала красного цвета, смешавшись с землей от безжалостно топтавших ее человеческих ног. Солнце сверкало на лезвиях, перескакивая с одного клинка на другой в невероятном бессмысленном танце. И вскоре все стихло.

Гуэрриер стоял посреди лежащих тел. Их открытые глаза были устремлены в небо, и не было разницы между ними. Богу было не важно какую сторону они занимали: капитолиума или гуэрриера. Важно было другое – осознание Его в момент смерти. Взгляд Николы остановился на советнике. Он лежал здесь же, среди своих воинов, с отделенной от тела головой. Никола исполнил то, чего так жаждала его душа – отмщения. Но он сделал это так быстро, что враг осознал случившееся только тогда, когда упавшая под ноги голова закрыла и открыла глаза в последний раз. Советник не был столь милосердным по отношению к Стефану Полонскому. Но сейчас он лежал, а Оррери стоял. Значит, Стефан верный будет покоиться с миром.

Гуэрриер разжал ладонь, выпуская из нее нож. Храмовник не услышал звука падающего клинка, но он разлился в его голове, будто бы нож упал на каменный пол посреди большого зала.  Его ноги подкосились и он рухнул прямо на тела, закрыв глаза. В тот же момент Никола ощутил, что будто бы плывет над землей: это воины несли его на руках. Они уложили гуэрриера на накидки, постеленные прямо на мраморный пол главной храмовой залы. Над ним уходил ввысь огромный купол.

- Да одолеет свет тьму… - слабо сказал он, и воины поняли, что гуэрриер имел в виду.

Спустя минуту, ставни, прикрывавшие высокие прямоугольные окна, распахнулись и солнечные лучи впервые залили залу, обнажив множество трещин на стенах, покрытых копотью от свечей.

- Это наши темные души, в которые войдет Его Свет…

Оррери не чувствовал боли, ощущая лишь умиротворение и ледяной холод, подбирающийся к сердцу, которое билось все медленнее. Столпившиеся вокруг воины молчали. В храме не было слышно ни единого звука и ему вдруг показалось, что он понял, о чем шептали листья, когда Он уходил в закат. Они шептали: «Я жду тебя», - и это были Его слова. «Я иду к Тебе…» - мысленно проговорил Никола и попытался сделать вдох так сильно, как только мог. До его слуха донеслись легкие торопливые шаги. Это была Аннушка. Она упала рядом с ним на колени, обжигая лицо Николы слезами. Он вглядывался в нее, но образ постепенно таял, превращаясь в белесое пятно. Собрав последние силы, Никола прильнул к Аннушке губами, выдохнув в нее последнюю искру жизни.
 
Когда Анна оторвалась от него, Оррери был мертв. На его спокойном лице лежал луч света. Никола не слышал как она причитала, оплакивая свою любовь, не видел как поднялась, надев отданное им кольцо, не внимал словам об исполнении воли Божьей до конца. Он шел рядом с Ним по золотому полю пшеницы, и сумка совсем не давила на плечи. Одинокое дерево зеленело, подставляя мягкому закатному солнцу свои наполненные соком листья.