Глава 4

               Глава 4

                В классе у Максима появился новенький. Высокого роста, кудрявый брюнет подошёл к парте и протянул руку:

            – Привет! Меня Борис зовут?

            – А меня Максим.
 
            Новенький сел рядом.

            – Вообще-то здесь занято.

            – Ааа, ерунда, договоримся.

            Максим пожал плечами. Оля Смирнова спорить с новеньким не стала и пересела за другую парту. С тех пор Максим с Борисом сидели рядом. Борька Тениальный был большим любителем договариваться. Его широкая улыбка и доброжелательный тон обезоруживали любого. Новенький легко нашёл общий язык со всеми в классе, и уже через неделю казалось, что Борис учился с ними много лет. Бывают такие счастливые натуры.

            Старшеклассники готовились к отчётно-выборному комсомольскому собранию. Рутинная процедура неожиданно переросла в противостояние между комсомольцами и школьной администрацией. Ребята бурно обсуждали кандидатуру нового секретаря. Когда задавали вопрос за кого будешь голосовать, следовал ответ: «За Петра Королёва, конечно». Этому парню симпатизировали и доверяли больше всего. Дело казалось решённым. Директору донесли о том, что комсомольцы посмели проявить возмутительную самостоятельность. На языке Анны Ивановны это называлось волюнтаризм. И она сразу вышла из себя: «Какой ещё Королёв!? Сын слесаря? Кто позволил? Эти олухи вообразили бог знает что. У нас в стране, конечно, все равны, но кое-кто равнее других». Последнюю фразу товарищ Жук вслух не произнесла, но подумала. Анна Ивановна была убеждена, что всеобщее равенство легко провозгласить, но сама жизнь неизменно всё переиначит. Богу-богово, а кесарю-кесарево. И в этих мыслях она не видела никакой крамолы. На должность секретаря уже была выбрана Света Крамер. Анкетные данные девочки полностью соответствовали всем требованиям. Директор была в приятельских отношениях с супругами Крамер. Финские сапоги и шикарный чайный сервиз из дружественной страны на двенадцать персон весомый аргумент, чтобы Света могла рассчитывать при выпуске из школы на прекрасную анкету, а возможно и на медаль. Это были не взятки, а подарки на день рождения, Новый Год и 8 Марта. Крамер возглавлял областной Потребсоюз и уже несколько лет снабжал Анну Ивановну дефицитными вещами. Товарищ Жук не хотела расстраивать такого уважаемого человека. Комсоргом школы будет Света Крамер и точка. Она не потерпит, чтобы ей перечили какие-то упрямые ослы. Про ослов была её любимая поговорка.

            В назначенный день актовый зал был переполнен, гул растревоженной толпы разносился далеко по школьным коридорам. Комсомольцы были полны решимости отстоять своего парня. Вся школа стояла на ушах, просочились слухи, что директриса будет против Королёва. Даже младшие классы участвовали в обсуждении, понимая, что происходит что-то весьма и весьма неординарное. Возле входа в зал толпились самые любопытные из них.

            Анна Ивановна прошла мимо пионеров, и не стала разгонять их. Пусть посмотрят, будет им вперёд уроком. Собрание началось. Анна Ивановна заняла своё место в президиуме и без всякой паузы пригласила Свету Крамер выступить. Не спрашивая никого, директор взяла на себя роль ведущего, но зал не сдавался. Когда Светка взошла на трибуну, её освистали и не дали толкнуть речь. Жук не ожидала такого яростного сопротивления, в её время школьные бузотёры были куда скромнее, и всё же она сумела проявить чудеса самообладания. Директриса второй раз поставила на голосование кандидатуру своей протеже. Комсомольцы стучали линейками по спинкам стульев передних рядов, девчонки трясли пеналами, галёрка свистела. Матвеев тоже попытался свистнуть, но сидевший рядом с ним Борька Тениальный, дёрнул его за рукав:

            – Брось. Ты же знаешь, если Жучка что-то задумала, она обязательно сделает.

            Максим с удивлением посмотрел на новенького, без году неделя в школе, а уже всё понял. Справедливый бунт комсомольцев не имел даже малейших шансов на успех. Борис оказался прав.

            Анна Ивановна невозмутимо наблюдала за вакханалией в актовом зале из президиума. Давая возможность выпустить пар, она выдержала натиск школьных вольнодумцев не меньше десяти минут. Взяла себе на заметку имена ярых активистов. Выход из щекотливой ситуации был ей известен. Анна Ивановна прошла к трибуне, властным движением руки отстранила покрывшуюся красными пятнами Свету Крамер в сторонку:

            – Молодец, девочка! Садись на место. Всё будет хорошо!

            Директор взяла микрофон и решительно придвинула поближе к себе. Раздался резкий скрежет и шум. Мальчишки перестали свистеть, девчонки вытаращили глаза и зажали уши ладонями. Аудитория замерла. Не обращая внимания на адский скрежет из усилителей, Анна Ивановна поправила микрофон и ледяным голосом начала свою речь:

            – Ультиматум! Понятно. Но я не позволю из политически важного мероприятия устраивать балаган. Развели здесь анархию. Так и занесём в протокол собрания, – с каждой фразой голос Анны Ивановны становился всё жёстче, – юношеский нигилизм очень скоро пройдёт, и жизнь научит вас уважать мнение старших товарищей. Уж поверьте мне. Всё будет именно так, как я сказала. Классным руководителям следует серьёзно поработать над дисциплиной. Хотя я понимаю, что трудно заставить осла пить, если он этого не хочет. Никаких прений сторон не будет. Решение уже принято. Секретарём комсомольской организации школы назначается Светлана Крамер. Все свободны. Я больше никого не задерживаю.

            Протокол собрания заполнили под диктовку Анны Ивановны, а фразу про анархию всё же благоразумно вычеркнули. Комсомольцы сначала возмущались, а потом начали смеяться над разыгранным фарсом. Любимую поговорку Анны Ивановны про ослов они слышали уже много раз.

            Борис Тениальный наклонился к Максиму:

            – Ну, что я говорил? Как известно – против лома нет приёма.

            – Только другой лом, больше и тяжелее.

            – Но у нас его нет. Так что наплевать и растереть. Пошли в кино. У меня есть два билета.

            – Девушка отказала?

            – Ага. Светка Крамер – сказал Борис и засмеялся.

            – Тогда пошли. – подмигнул ему Максим.

           Они встали и первыми вышли из актового зала. Следом за ними выскочила Сонька:

           – Матвеев, куда это ты собрался?

           – На Кудыкину гору воровать помидоры. – ответил ей Борис.

           – Слыхала? – отозвался Максим.

           – Ой-ой! Нашёл себе дружка. Всё ещё детство в одном месте играет. Дураки! – фыркнула Сонька и вернулась в актовый зал.

            В кинотеатре в очередной раз крутили «неуловимых». Вот, где можно было оторваться по полной программе. Мальчишки свистели, орали и смеялись в темноте, когда обрывалась плёнка. Наши как-всегда победили. Забыв о злополучном собрании, Максим вернулся домой в приподнятом настроении.               

             Он с порога заглянул в комнату, родители смотрели новости:

             – Привет! Ой, что сегодня было! Жучка совсем с катушек съехала.
 
             Начал было Максим, но мать посмотрела на него такими испуганными глазами, что он осёкся. По телевизору показывали, как наши войска пересекли государственную границу СССР и вошли в Афганистан.

            История с комсомольским собранием забылась уже на следующий день. Школа гудела, обсуждая свежие новости. В юности всегда хочется чего-то значимого, настоящего. Здоровая молодая энергия требует масштабных дел. Ещё вчера скептически настроенные нигилисты встрепенулись. Среди старшеклассников сразу нашлись добровольцы, готовые помочь братскому народу в борьбе за свободу и независимость. Почему дехкане, занятые выращиванием опийного мака под палящим солнцем Афганистана, вдруг сделались для них далекими братьями, они не задумывались. Да и не знали простые советские школьники, что такое настоящий опиум. В их пытливых головах сидела полушутливая фраза: религия – опиум для народа. Молодые люди боялись показаться недостойными памяти своих героических предков. А то, что на самом деле происходит в далекой азиатской стране, с феодальным укладом жизни, им не могло привидеться даже в страшном сне. Для некоторых из этих безусых мальчиков, вдохновенно рассуждающих о высоких идеалах, красивый миф о свободе, равенстве и братстве обернётся горькой реальностью кровавых боевых будней. И тогда они почувствуют себя обманутыми в самых лучших помыслах. Юношеский наигранный нигилизм перерастёт в остервенелый цинизм, который позднее «афганцы» привьют своим детям. А их дети выплеснут накопившуюся злобу на улицы родных городов в смутные девяностые годы. Но об этом потом.

            Учитель истории Пётр Иванович Коробейников рассказывал своим ученикам намного больше, чем полагалось по школьной программе. Он был ветераном Великой Отечественной войны, и поэтому даже Жук приходилось терпеть причуды старика. Учитель вошёл в класс неровной расслабленной походкой. Ученики догадались, что Пётр Иванович сегодня подшофе. Они приветствовали его вставанием и, как пришибленные, сели на свои места. Никто не стал переглядываться и шушукаться. Все знали причину, у человека было большое горе. Накануне весь город облетело страшное известие. Младшую дочь Петра Ивановича изнасиловали. Девушка возвращалась из университета, и какой-то изверг подстерёг её, когда она шли от автобусной остановки домой. Затащил в кусты и надругался. Все сочувствовали, на старика было страшно смотреть. И без того белый как лунь, теперь он сутулился больше обычного и выглядел полной развалиной. Пиджак, свисал с опущенных плеч, и нелепо топорщился на плоской спине. В кабинете установилась такая тишина, что муха не пролетит. Учитель не смотрел в класс. Прокуренными до желтизны пальцами, Пётр Иванович отодвинул классный журнал на край стола, достал из кармана брюк пачку «Беломора» и положил сверху. Этот жест означал, что урок пройдёт в неформальной обстановке. Дежурный хотел сообщить о тех, кто отсутствовал, но Пётр Иванович только махнул рукой. Тишина давила на ушные перепонки, девочки стали проявлять беспокойство. Помолчав ещё пару минут, Коробейников начал говорить:

            – Всё врём чего-то. Лозунги красивые выдумываем. А потом удивляемся, откуда подонки берутся. Если меня спросят, чего я больше всего боюсь, отвечу. Говорить правду. А даже маленькая ложь, порождает большую подлость. Казалось бы, чего такого особенного в том, что мои родственники до революции жили лучше, чем я теперь.

             Понимая, что ребят такие слова могут шокировать в подтверждение сказанного, всё так же не поднимая седой головы, добавил:

              – В доме моего деда теперь музей антирелигиозной пропаганды. Мой дед был старостой церкви. А в самой церкви располагается краеведческий музей. Колокола сбросили и купола сняли. Вас наверняка туда водили и не один раз. Вы просто не заметили, почему у нашего музея такой необычный фасад. В родной город мы с мамой вернулись уже после войны.

               Пётр Иванович достал папиросу из пачки «Беломор канала» и закурил. Школьники продолжали слушать исповедь своего учителя. Они, конечно, не поняли, его намёк. Уехала семья куда-то и вернулась. Только и всего. В музей они, конечно, ходили, и слушали рассказы из далёкой истории. Собственного жизненного опыта у них было с гулькин нос и понять до конца, что теперь им пытается донести их наставник они не могли. Ребята очень сочувствовали и жалели старика. Коробейников продолжал:

               – На царский рубль можно было купить столько продуктов, что хватало на несколько дней большой семье. А я, как они говорят, воин-победитель, вынужден выстаивать часами за палкой колбасы. Мы с другом Ванькой тоже рвались на фронт. Боялись, вдруг война без нас закончится, и не успеем совершить свой подвиг во имя Родины. Наш эшелон погнали на Дальний Восток. Кормили плохо. Проходимцы снабженцы выменивали нашу тушёнку себе на самогон. А нам даже воды не хватало. И случилась эпидемия самой банальной дизентерии. Помер мой дружок. Так и сгинул солдат не за понюшку табаку, винтовки в руках подержать не успел. Мне повезло больше. Наш обдристанный состав загнали на запасной путь. Провели санобработку, переформировали и отправили дальше. Вы не поверите ребята, только начали рыть окопы, нас подвергли массированной бомбардировке с воздуха. Мне опять повезло, внизу окопа оказался. И меня прикрыли своими телами мои товарищи.

            Лицо учителя исказила страшная судорога. Он как-то утробно выдохнул и замолчал, прикуренная папироса едва тлела в его трясущейся руке. Ученики не на шутку испугались.

            – Петр Иванович, может вам водички принести, – тихо сказала Оля Смирнова, староста класса.
            Старик посмотрел на неё невидящими глазами. Спазм, перехвативший горло, болью отозвался в изношенном сердце и Коробейников выдохнул:

            – Не надо. До сих пор не могу забыть тошнотворный запах крови. Потом долго рвало. Кусок хлеба в глотку не лез. Выяснилось, утюжили нас свои же. Сказали, что пилоты в картах не разобрались. Но я думаю, врут штабные. Накануне у них был большой сабантуй. Артисты из Москвы приезжали, а после концерта банкет закатили. Сами с бодуна напутали, а на лётчиков свалили.

            Слушать такие речи было непривычно. Ребята начали шушукаться между собой.

            – Петр Иванович, а лётчики потом как же!? – спросил Сергей Вавилов, сидевший сегодня за одной партой с Матвеевым.

            – Расстреляли, что же ещё. По законам военного времени.

            Максим с Сергеем переглянулись. У ребят в головах не укладывалось, как такое может быть? Они слышали много разных историй про Великую Отечественную войну, но ничего подобного фронтовики им не рассказывали. По классу прошелестел глухой рокот. Борька тихонечко свистнул. В этот день он пришёл в школу в джинсах, и уже успел получить нагоняй от завуча: «Форсишь, Тениальный! Без году неделя в школе, а уже дисциплину нарушаешь. Чтобы с завтрашнего дня был одет, как положено, в школьную форму. Лично проверю перед уроками». И теперь Борька сидел на галёрке, чтобы не мозолить глаза другим.

            Оля Смирнова случайно уронила со стола пенал. От внезапного хлопка класс вздрогнули. Девочка торопливо собрала принадлежности, и положила пенал в сумку. Учитель продолжил рассказывать свою невесёлую историю:

            – Так что, ребята – «Война совсем не фейерверк, а просто трудная работа». Я бы даже сказал, гнусная. Настоящие подвиги, конечно, были. Были! И очень много. Александр Матросов, Зоя Космодемьянская, Николай Гастелло, Николай Кузнецов, Молодогвардейцы и сотни тысяч других. Это всё правда. Но тогда мы воевали за свою землю. Не могу знать, что мы забыли в этом Кабуле. Не слушайте старых дур, типа Анны Ивановны. Не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна.

            Ученики напряжённо слушали. И никто даже не улыбнулся, когда Пётр Иванович назвал директора школы старой дурой. Коробейников продолжал:

            – На словах все ярые патриоты. Сами костьми лягут, чтобы их дети никогда не попали в Афганистан. Учитесь как можно лучше и постарайтесь поступить в институт. Выберите специальность далёкую от политики, и тогда ваша жизнь будет более-менее сносной.

            После сорок пятого года страна впервые открыто вступила в серьёзный мировой конфликт, и Пётр Иванович старался остудить горячие головы. Прозвенел звонок с урока. Старик как-то обречённо махнул рукой. Правда, мелкими порциями, вот и всё, что он мог дать своим ученикам. Безмятежные семидесятые заканчивались. На закате своего правления дорогой Леонид Ильич захотел поиграть в доброго царя. Советские граждане перестали шептаться на кухнях, и даже могли рассказать острый политический анекдот в компании сослуживцев. Кто знает, возможно, Генеральному секретарю действительно было жаль своих поданных. Не мог же он не понимать того, что страна идёт куда-то не туда. Сколько не провозглашай развитой социализм с трибуны съездов КПСС, это развитие похоже на куцый хвост молодой и весёлой овечки – коряво всё выходит. Партийная номенклатура держала глухую оборону и не хотела делиться с народом не властью, не материальными благами. Петр Иванович уронил седую голову и смахнул набежавшую слезу. Матвеев вышел из класса последним. На крыльце школы его ждал Борька:

            – Совсем расклеился старик.

            – Да. Жалко его.

            – Слушай, там у вас в доме, говорят, какой-то тип фарцой промышляет?

            – Есть такое.

            – Сведи меня с ним.

            – Это ещё зачем?

            – Нет. Ты меня не так понял. Джинсы хочу купить.

            – А пойдём. Покажу где.

            У ворот школы их ждала Сонька:

            – Тениальный, ты чего к нему прилип. Матвеев, ты не мог бы проводить меня сегодня.

            Максим молчал, а Борька вступил в перепалку с девушкой.

            – Нет. Он идёт со мной.

            – Ой, посмотрите на них, у них крепкая мужская дружба. А может что другое?

            – Дура ты, Сонька. Красивая дура.

            И они разошлись в разные стороны. Борис спросил:

            – Она тебе нравится?

            – Нет.

            – Так чего она к тебе прицепилась?

            – Кто её знает. От скуки, наверное.