Эти глаза напротив

Сначала Андрей даже не понял, что это его так осветило. Был тихий августовский вечер на берегу Финского залива. Он курил, прислонившись к дереву, изредка рассеянно смотрел на покидавших пляж людей, но в основном его взгляд купался в волнах, да иногда залетал в стремительно темнеющее небо. Спустя пару секунд, наконец, дошло. Он, словно в режиме повтора, снова увидел эти глаза – большие, открытые, улыбающиеся, буквально источающие какую-то ослепляющую радость. Глаза девушки. Красивые, уставившиеся на него. Пару секунд назад. Она проходила мимо, в ряду таких же отдыхающих, смотрела на него, и, кажется, действительно излучала свет…

Андрей резко обернулся, рыская взглядом по мокрым спинам и затылкам. И, наконец, увидел ее. Девушка шла под руку с какой-то пожилой женщиной: та говорила ей что-то и, кажется, пыталась заставить идти быстрее. Но девушка шла неохотно, и постоянно оглядывалась на него, сверкая улыбкой больших красивых глаз. Он застыл, оторопел, непотушенная сигарета упала на землю. Сделал пару нерешительных шагов вперед, сам не понимая, нужно ли это и что вообще делать. Откуда-то слева качнул противный голос старой, живущей наперекор и вопреки всему училки: «Молодой человек, тушить надо за собой, или вы пожар хотите тут устроить?». Он не ответил, слова пролетели мимо, лишь ветер тронул длинные волосы. И пошел к ней, словно подчиняясь притяжению невидимого магнита.

Она смотрела, он молчал. В голове дымилось от бесконечного перебора вариантов, что и как сказать, и с чего начать. Еще секунда, его рот открывается, губы начинают складываться в банальное «Девушка, разрешите позна…» Но девушка опережает. Ее губы издают мычание, она что-то хочется сказать, но вместо слов и букв – лишь мычание. Одновременно она как бы скривилась, ее рот начал неестественно дрожать. Взгляд оставался таким же светлым, а тело – словно било болью.

Он почему-то сразу все понял и сразу вспомнил, что здесь рядом с «обычным» пансионатом есть еще какой-то маленький невзрачный и всеми обходимый за версту санаторий от какой-то то ли псих, то ли неврологической больницы. Андрей узнал об этом из разговора двух бабулек, когда ехал в автобусе к сыну в лагерь. Действие магнита резко закончилось, он оторопело стоял и смотрел на то, как пожилая женщина, наконец, сломила сопротивление девушки, резко развернула ее и, приговаривая «Ну-ну, все, хватит, пошли, все будет хорошо, успокойся», потащила за собой, почти сразу свернув на какую-то темную, еле заметную, заросшую тропинку.

Его кто-то толкнул в спину. Чего встал на дороге? Он сделал шаг, второй. И, наконец, пошел на остановку автобуса. Мысли лихорадило. Что-то я задержался, от Саньки ж давно ушел, отдал ему все конфеты, попросил, чтобы поделился с ребятами, а не сам все слопал. Правильно, у него же аллергия, рука все также чешется. Ему вроде хорошо там, хотя и стесняется еще, не привык, ну ведь неделя только прошла, первый раз в детском лагере. Как она смотрела, интересно, я ей понравился так или это у нее перед приступом. Я слышал, у эпилептиков перед приступом всегда так – начинают чувствовать какой-то оргазм, сближение с космосом и смотрят на всех такими нереально счастливыми просветвленными глазами. Я же помню, как смотрела та, не помню как ее зовут, подруга Коли, на выставке. Стояла передо мной, смотрела на картину, Колька - ее парень. Потом вдруг повернула на меня голову и точно также улыбнулась, посмотрела распахнутыми счастливыми глазами. И я, и Коля опешили. А через пару секунд он уже заходилась в судорогах на полу. Блин, и что я поперся то сюда, в это кафе, надо было сразу домой ехать. Теперь с Настей объясняться. И в любом случае обидится. Заподозрит, что либо пил, либо с Катей встретился, навещая Саньку. Представляю даже- ну что, с бывшей засиделись, про сына общего наобщались? Вот что она такая всегда…Хотя сам же виноват, изменял же ей с бывшей, когда уже ушел от Кати. Мучался тогда все, порывался…метался, она чувствовала, простить все не может...Как она смотрела… эти глаза. Так и вижу…. Чувствую, придется ловить машину…
Солнце почти зашло. Сосны укрывались темнотой уходящего дня. Было лишь слышно, как они тяжело дышат и ворчат на ветру. Машин долго не было. Когда, наконец, из-за поворота вынырнули две большие светлые фары, Андрею почудилось что-то знакомое в них, и он отчего-то вспомнил песню Ободзинского «Эти глаза напротив»…

Часа через два, дома, лежа на раскладушке на кухне (Настя, как он и предполагал, устроила скандал), он долго ворочался и не мог заснуть. Дело было вовсе не в раскладушке и не в скандале. Он думал о той девушке и почему-то отчетливо представлял, что она сейчас делает: лежит в полумраке унылой палаты, лунный свет, пробивающийся через мутное окно, осторожно крадется по ее левой дрожащей щеке и по прядям распластавшихся на подушке волос цвета спелого каштана. Она не обращает на него внимание: девушка, не отрываясь, смотрит в потолок. И эти глаза пусты, в них уже нет той улыбки и света. Через несколько минут в палату, шаркая, зайдет та самая пожилая женщина с белым подносом в руках. Поставит его на тумбочку, скинет с девушки одеяло и молча, не встречая сопротивления, повернет ее на бок, задерет край ночной рубашки, сделает укол. Повернет обратно, накроет одеялом. Возьмет с подноса стакан с водой и горсть таблеток, поставит все это на тумбочку у изголовья, отрывисто бросит: «Не забудь выпить это утром!», и, также шаркая, уйдет. Девушка все также смотрит в потолок, луна, наконец, заглядывает в ее глаза, но они уже закрыты – снотворное подействовало …

Андрей заснул только под утро, но зато точно зная, что он будет делать дальше…На следующий день он честно пытался написать очередной текст, долго мучил iTunes, подбирая подходящую музыку, которая смогла бы отвлечь, расслабить и настроить на нужный ритм. Бесполезно. Вечером он смотрел красными глазами на Настю, которая застыла в ожидании: «Ну и что ты мне хотел сказать важное? Ну?», подбирал теперь уже не музыку, а слова, но в итоге сдался, махнул рукой и тупо уставился в экран ноутбука. А на следующий день позорно бежал на берег Финского залива, не дожидаясь объяснений с Настей. Но предварительно обеспечил себе алиби: позвонил Кате и долгими наводящими расспросами фактически вынудил ее признать, что к Саньке нужно снова, и непременно сейчас, съездить, чтобы напомнить воспитательницам, что у него аллергия и ему нельзя есть много сладкого и цитрусовых. Бред, конечно: Катя ничего не поняла, Настя тем более не поймет, но это было хоть какое-то оправдание для его бегства.

Сначала он все-таки зашел к Саньке в лагерь, чтобы до конца соблюсти легенду. Казалось, и сын, и воспитательница, и, больше всего, сам Андрей смущены и удивлены этим новым неожиданным визитом. Его путанные объяснения только портили ситуацию, и, не договорив до конца, он просто потрепал сына по голове, сказал, чтобы тот себя хорошо вел, со сладким не перебарщивал. Развернулся и пошел прочь, чувствуя себя то ли преступником, то ли предателем, то ли счастливчиком, который стоит на пороге чего-то нового, неведомого, за что, совершенно точно, можно и предать, и продать, и пойти на преступление.

Минут 15 спустя, прохаживаясь вдоль берега по щиколотки в воде, аккуратно обходя малышей-голышей, резвившихся на мелководье и, как бы деланно, невзначай, но настойчиво всматриваясь в лица отдыхающих девушек, он все думал про себя, что же его привело сегодня сюда. Ведь это похоже на какое-то наваждение, бред, у меня есть девушка, которой я так долго добивался, из-за которой разрушил другую семью. И теперь, особенно теперь-то, надо бы, наоборот, быть все время с ней, стараться строить новую семью, да ведь мне и правда с Настькой бывает так хорошо…Но что-то не то. Да, первые полгода я еще понимаю, переживал из-за такого тяжелого, по живому разрыва с Катей, из-за этих ее и Саньки глаз, смотревших на него с мольбой тогда, в последний раз, когда они были втроем, и он медленно заходил в лифт, который должен навсегда увезти его из этого дома и этого подъезда с этой злобно-внимательной консьержкой - а та, наверное, из женской солидарности тогда так посмотрела на него, словно на Иуду. Или она предчувствовала, что через 10 секунд Настя высунется из окна 7 этажа и начнет кричать на весь дом «Вернись!», и возникнет скандал, шум, беспорядок, и все это из-за меня? …Да, переживал, да чувствовал вину. И, может, где-то в душе раздражался на Настю, и она это тоже чувствовала. И вина ее тоже гложила? Но потом же все вроде бы наладилось, нам снова было хорошо…Тогда что же со мной происходит в последнее время? Не знаю, но точно чего-то не хватает, что-то не то, и каждое свидание с Санькой погружает в тоску. И чего-то хочется другого. И вот я здесь, ищу незнакомую полубольную девушку с большими красивыми глазами, хотя должен бы сидеть сейчас дома, писать, ждать Настю с работы, а потом смотреть с ней «Сияние чистого разума» или «Касабланку», мы давно собирались…А может я просто до сих пор не любил никого по настоящему кроме как в детстве, в пионерском лагере? Но то была первая любовь, невинная чистая. И вот позавчера в этих больших красивых глазах я снова ее увидел? Блин, как пошло и надуманно звучит…А вот там, на скамейке с книгой не она ли? Нет, опять не она…»

Он тоже посидел на скамейке с книгой (читать, конечно, невозможно, но надо хотя бы делать вид, не забывая всматриваться в лица новеньких, приходящих на пляж), и повалялся на песке все с той же книгой и наполовину уже пустой пачкой «Парламента» в руках. Потом решил выманивать ее на символы и приметы: встал почти в той же позе у того же дерева на входе на пляж, закурил, задумчиво смотрел на волны и проходящих мимо людей…Не действовало, и ничего не светило ему в глаза кроме тлеющего огонька одинокой сигареты.

Еще через час Андрей сидел за столиком летнего кафе практически напротив все того же дерева, курил, читал, смотрел на девушек, искал тот самый взгляд и с каждой минутой все отчетливее понимал две вещи: во-первых, сегодня он ее не увидит, во-вторых, он никуда отсюда не уйдет, пока ее не увидит. А ведь идти надо, пора уже, темнеет. И постоянные звонки от Насти и Кати, которые он устал сбрасывать, говорят о том же. Но какой смысл возвращаться? Чтобы снова жить обманом, компромиссом и привычкой, пониманием того, что вроде бы, надо бы, все-таки, несмотря и вопреки… быть вместе? Они же этого так хотели, вот и тяните теперь эту лямку, хотя бы ради феерического секса, в котором они с Настей идеально подходят друг другу – как гайка к винтику. Чтобы увидеть в опустевшей квартире записку на столе, в которой, как в каком-то старом кино, написано лишь лаконичное «Надоело. Уехала к маме»? А потом наутро проснуться с тяжелой головой, взять ноутбук, сохранить наброски для статьи и поехать снова сюда, на залив, чтобы здесь, в такой приятной, согревающей близости от двух самых нужных теперь людей, снова сидеть в летнем кафе, курить, писать текст и ждать ее, высматривать эти глаза напротив?

Кстати, почему бы и нет? Он очень отчетливо представил, как это произойдет. Или уже произошло? Или все это происходило и с ним, и с такими же, как он, всегда и будет происходить вечно? Он, вечный романтик (или просто эгоист?), обречен вот так вот все время уходить, бросать, читать скомканные записки тех, кто уже устал, и потом в обнимку со своими бесконечными словами-мыслями-текстами-мечтами («Да ты только языком плести умеешь!», - сколько раз на разных языках и в разные века он слышал это?) бродить в поисках чего-то призрачного эфемерного, отвергая настоящее ради зыбкого выдуманного будущего, забывая живых, из плоти и крови, любящих их людей, ради призраков, мелькнувших на секунду в неясной зыби очередных фантазий?

Да, возможно, эта позавчерашняя девушка – лишь призрак. Но именно этот призрак здесь и сейчас, на берегу Финского залива, собирался для него в что-то самое настоящее, твердое и осязаемое в его жизни, в ту почву, которой ему так не хватало. И дело здесь не в жалости, в подсознательном желании найти, помочь, пожалеть несчастную. Нет, нет, вовсе нет…Он просто хочет и, теперь вот совершенно точно понимает, что может любить. И не только сына…
Любить…Это слово вспыхнуло перед его глазами с очередным щелчком зажилагки. И это было последнее, что он так явно запомнил…

Раннее утро разбудило его криками чаек и холодом. Все еще лежа на скамейке, уныло доживающей свой век перед входом на пляж, Андрей огляделся, проверил карманы. В кармане лежала скомканная записка с коротким «Надоело. Уехала к маме», под головой лежал ноутбук. На телефон звонко, слово оплеухи по щекам, сыпались смски с одним и тем же содержанием, но с разных одинаково знакомых номеров – «Получено голосовое сообщение…» Сколько времени он здесь провел? Всю ночь? Или несколько ночей? Или неделю? Были ли в действительности эти ночные попытки найти «неврологический» пансионат, какие-то перелезания через забор, восхождение по лесам недостроенной церкви, где ровно посередине пути ему стало очень страшно, но потом он преодолел свой страх и все-таки дошел, и просунув голову сквозь брезент, укрывающий купол, долго смотрел на дальние огни Кронштадта и чувствовал что-то, доселе ему незнакомое? И правда ли он ночью ходил на территорию лагеря, где жил Санька, искал ту самую беседку, где сын, стесняясь, молча лопал конфеты, сидел там один, в полной темноте, и, кажется, плакал? Или это все ему приснилось? А может это просто буквы в очередном вордовском файле на его ноутбуке, очередные слова-мысли-тексты-мечты? Андрей не знал ответа.

Наконец, он сел, посмотрел на волны, буквально кожей ощутил их холод и понял, что с каждой волной что-то к нему приближается, что-то очень важное, неизбежное, которое захлестнет его…Андрей поежился, попытался найти сигареты, и тут почувствовал, как кто-то взял его за плечо. Резко обернулся и увидел склонившуюся над ним ту самую пожилую женщину, что уводила девушку, а потом приносила ей поднос с лекарством. Улыбнувшись, она сильнее сжала его плечо и потянула на себя. Андрей почему-то подчинился. Женщина взяла его под руку и повела куда-то, приговаривая: «Ну-ну, все, хватит, пошли, все будет хорошо, успокойся». Он попытался что-то сказать, но не смог: его губы издавали лишь мычание. Одновременно Андрей как бы скривился, а его рот начал неестественно дрожать. Но он не боялся и не пытался вырваться. Андрей, наконец, заметил ту темную, еле заметную, заросшую тропинку, к которой вела его женщина. И почувствовал себя совершенно счастливым потому что знал: уже сегодня он будет там, где лунный свет, пробивающийся через мутное окно, осторожно крадется по ее левой дрожащей щеке и по прядям распластавшихся на подушке волос цвета спелого каштана. Но теперь он знает точно: она больше не смотрит в потолок. Ее голова повернута набок, глаза смотрят куда-то вправо, и они улыбаются...