Тринадцатый... глава 40

40
     Они посидели ещё немного у воды. Сидели тихо, без разговоров, приткнувшись плечами друг к другу и стараясь не нарушить этого маленького сближения. Он первым встал и пошёл от реки, за ним потянулся Тимоха. Скинув с себя джинсы и майки, они залезли в палатку и, укрывшись одеялами, раскатились на надувном матрасе по сторонам. Рядом шумела Катунь, успокаивая мысли, которые ползали в голове словно тараканы. Точно! Какие-то тараканьи мысли. Навалившаяся дрёма выхватывала из ночи посторонние звуки, заставляя хаотично прислушиваться к ним. Оказывается, это Тимоха хлестался с другой стороны палатки, переворачиваясь с боку на бок. Не спится. «Ладно, терпи. Подавлю я тебя ещё немного, чтобы ты совсем забыл слово - фуфло», - подумал он, засыпая.
- Вань, - Тимохин голос выхватил его из полусонного состояния, - я татуху сделать хочу, готику и небольшие крылья, типа - «Бог хранит меня». Супруга против, а я уже договорился. На спине сделаю. И не мешает, и в футболке или майке видно будет.
- Сделай. А я хочу цифру «тринадцать» выбить, небольшой такой вензель на груди слева.
- Делай там, чтобы Наташа целовала, приятно будет.
- Вот и я так думаю, - хохотнул он довольно. - Тимох, я похож на чеченца? Если спецом не бреюсь, то ребята ржут, типа - отращивай бороду и за чеченца сойдёшь.
- Похож сбоку. Спи, у тебя язык уже заплетается.
Сквозь сетку маленького оконца палатки, расстёгнутого для вентиляции воздуха, струилась прохлада свежей алтайской ночи. Он уснул.

     Проснулся он от звука потрескивающих на костре дров. Тимохи в палатке не было. Широко потянувшись, он с силой потёр лицо руками, чтобы окончательно проснуться. Палатка заботливо была застёгнута на все замки, чтобы влажная прохлада, тянувшаяся с реки, не вползла к нему. Он улыбнулся. Заботится. Выглянув из палатки, он увидел одиноко сидящего у костра Тимоху .
- Здоров был, Тимоха. Когда из палатки вылез? – спросил он, надевая шлёпанцы. - Я даже не услышал.
- Здоров был, Вань, - Тимоха сосредоточенно смотрел на огонь.
- Хорошая вещь шлёпанцы, сунул ноги и обутый. Почему их так назвали? Потому что по пяткам шлёпают? – он подошёл к костру. - Как дела?
- Мои дела не могут быть хорошими при таком раскладе. Я тихо выполз и постарался не разбудить. Шашлык вот замутил, на правах гостеприимного хозяина.
Раннее утро. Белый туман, укутавший вершины гор, обильно выпавшая на траву роса, густой дымок от горящего костра. Зависнуть бы тут на недельку.
- Надень, что-нибудь тёплое, Вань. Утро холодное.
- Щас нырну ещё разок в Катунь, и оденусь.
- С ума сошёл? Холодно же.
Он зашёл в реку по пояс, слегка окунулся и поплескал воду на лицо и волосы. Рядом бурлил поток, спотыкаясь о невидимые под водой валуны, и накатывал на него мощными волнами. Хорошо.
- Перевал Чике-Таман. Ты был за ним? – крикнул он Тимохе, направляясь к машине за вещами. - Здорово там, хочу ещё туда. Там пропасти крутые по краю Чуйского тракта: едешь, смотришь вниз и ёжишься. Пешком бы ничего, а за рулём напряг по такой дороге. Мы на Красные ворота ездили, а потом в ельнике там стояли пару ночей. Рядом речушка Боки с вершины горы водопадом неслась, её шум далеко по округе слышен. Поток чистейшей воды. Мы поднялись по ручью вверх, там есть тропинка хорошая, до середины горы долезли, а дальше бурелом из деревьев и камней пошёл. Местные потом сказали, что речка эта прямо из горы течёт. Это далеко за Чике-Таманом. Доехали потом до снежных гор, а дальше всё, нам сказали, что скоро погранзона. Да и время уже прижимало, мы поздним вечером назад оттуда ехали, по темноте, – он подошёл к костру. - Вода, тёплая в чайнике? Зубы надо почистить.
- Да, тёплая. Я был там, красиво. Было бы времени побольше, то сгоняли бы туда, – Тимоха поворошил костёр сучковатой палкой и подбросил в него дров. - Заметь, как быстро ты разговор перевёл. И такое чувство, что тебе по фиг на всё. Если бы мы конкретно поругались, то ты сроду бы первый не подошёл.
- Я залёг и жду. Тактика такая, издержки профессии. Прости.
- Ты не подошёл бы, точно. Гордыня - не лучший друг тебе, Ваня.
- Какая гордыня? Выдержка. Ты целых четыре часа спал молча. Это тоже выдержка?
- Мучение, а не выдержка.
- Неужели мучился?
- Хуже. Я крушил свой мир. А что ты делал в это время? Спал. Сейчас опять «тринадцатого» своего включишь? Не надо, я видел его вчера. Вань, а «тринадцать» - это предел в тебе?
- Да, я спал. А «тринадцать» - это знак в моей жизни, мне с ним тепло, - он посмотрел вслед за Тимохой на небо. - Кого с неба ждёшь?
- Одуванчика. Песня такая есть: ой, мама, смотри, кто-то падает, похожие на одуванчики, – Тимоха посмотрел на него грустными глазами. - Хорошо, что мы встретились.
- Девушка вдруг заплакала: это, сынок, десантники, - он криво улыбнулся. - Ты представляешь, какая красота. Душа отдыхает, настроение прёт, и внутри всё искрит. Вот где силы восстанавливать надо.
- Вань, и из меня теперь сила прёт, это ты её накачал туда.
- Не знаю я. Жить хочу. И особенно это чувствуется, когда сваливаешь домой из командировки. Дома Наташа, дети, дома всё по-другому. Дома даже мухи, пл-, и те свои, - он подошёл ближе к костру и открыл крышку чайника: вскипячённый заново, чай отдавал запахом какой-то травы. - Травы пахучей успел когда-то нарвать. Давай попьём для начала чайку, а потом уже шашлык.
Сосновый жар от огня и горячий чай согрели его, разливаясь внутри приятным теплом. Тимоха так и сидел задумчиво у костра.
- Чего грустишь?
- Как-то нелепо всё выходит. Ты уедешь сейчас, и увидимся ли ещё. Не хочу я, чтобы ты так уезжал.
- Не гони, я ближе к обеду поеду. Побуду ещё с тобой, – он прищурился и посмотрел в сторону реки. - Тимоха, я жёсткий человек?
- Враньё. Ты осторожный, твоими поступками руководит совесть. Вань, ты не уходи от разговора. Я и так уже вывернул себя наизнанку.
- Я добрый сегодня.
- Спасибо, буду счастлив этими словами. Не злись, и постарайся простить. Я не настаиваю, но если сможешь.
- Не-а. Злится, не буду, я же добрый. Ты не понял ещё?
- Добрый. Только вслед мне, ты уже плеванул.
- Не выдумывай. Скажет тоже, плеванул.
- А чё сделал-то? В этой ситуации, я только так и думаю.
- Хватит уже ворчать. Плеванул. Слово-то, какое выдумал. Залепить бы тебе рот скотчем.
- Ванька, дурень ты. Уедешь ведь сейчас.
- Намять бы тебе бока, бычок на откорме. Ты на пятом этаже живёшь? – он взял шашлык с мангала. - Я с десятого вниз-вверх бегаю утром. А тебе два раза надо, и через две ступеньки. А на повороте за перила руками, и прыжок повыше.
- На пятом. Жирный я?
- Есть немного, - он глубоко вздохнул. - Хреновина, какая-то получается. Выпить на второе августа, что ли? С ребятами на дачу, а Пашка быстро всё сделает.
- Меня возьмите на неделю. Хочу один в глуши отсидеться. Ваня-я, хватит уже. Обернись, мне не встать без твоей руки.
- У тебя тут своей глуши хватает. Держись. И знаешь, я уважаю своих ребят, каждый из них по-своему дорог. Кого из них я могу назвать первым, лучшим? Всех. А ты другой.
- Я массовка.
- Назвал же, массовка.
- Вот ты говорил, что друг у меня тут, - Тимоха поднял на него глаза. - Да, я дал ему многое: дружбу, работу, другую жизнь. Этого человека я вытаскивал из дерьма, покупал ему одежду, чтобы он был прилично одет. Теперь он говорит, что расправил крылья и хочет лететь дальше сам. И ещё сказал, что помнит моё добро.
- Ты писал мне о нём, и так уверен был в этой дружбе.
- Я уверен? Ты добить меня решил? Ты же не знаешь, как и куда я его послал.
- Не хотел бы я с твоим другом в одном строю стоять, не вызвал он у меня доверия даже по фото. Скользкий он, Тимоха. Я сказал своё мнение относительно твоего друга, не напрягайся.
- Я ждал тогда от тебя этого совета, но ты мне не помог.
- Значит, ты сам захотел с ним нянькаться. Дальше прогибаться хочешь? Человек, который тебя не уважает, не будет уважать и дальше.
- Ваня, я прогибаюсь? Это он под меня прогибается. Спасибо за совет. И не заваливай на мои вопросы.
- Может я с тобой поговорить хочу подольше. Ешь шашлык.
- Совсем от тебя хороших слов не слышу.
- Не вредничай, нам с тобой делить нечего. Встретились – разъехались.
- Это кто из нас вредничает? Неволин. Подай шашлык.
- Ничего, что я тебя Тимохой обзываю?
- Обзывай. Сейчас у тебя правый висок болеть будет. Я умею это делать.
- Врежешь, что ли? Или наколдуешь? Неужели ты хочешь, чтобы у меня голова болела? Мне ещё домой - пятьсот километров по ветру.
- Я никогда не сделаю тебе больно. А ты тоже бычок хороший, и со спины мы с тобой почти одинаковые.
- Мать до сих пор зовёт меня – сынок мой, – он налил в кружку чай. – Вкусный, травой знакомой отдаёт. У бабки всегда был чай с травами.
- А меня давно так никто не называет. Я стал совсем не ласковитый, хотя и не был таким.
- А я всегда мать целовал, и бабку тоже.
- Вань, знаешь, летят проблемы грузом, и вязнешь в них, как в ил болотный. Сегодня утром я думал о суициде. Фотку хочу молодую на памятник, чтобы на ней не старый, и не сморщенный был. Задолбал быт, работа не такая, которую хотелось бы, нехватка денег. От этого тёрки дома.
- Суицид, - он улыбнулся. - Чё нервы-то зря жечь, мир от этого не сдвинется. Молодой, здоровый, костями не брякаешь. Чё ещё надо?
- Я же второй сорт для тебя: и не служил, и не был на твоей войне, и вообще весь тыловой.
- Какая разница, служил - не служил. Ты думаешь, что мы только службой живём? Она уже ост... надоела всем, эта войнушка. Ещё в свободное время про неё говорить, - он посмотрел вдаль на вершины гор, туман уже рассеивался. – Не переживай. Эта встряска с пьянкой на кладбище мне самому нужна была. И наше с тобой общение было не пустой тратой времени.
- Можно жить надеждой, так и не увидев её. А я увидел тебя, и теперь спокоен.
- Пойдём, посидим ещё на берегу. Скоро рафты пойдут со сплавщиками. Лет пять назад мы тоже на сплав ходили. С реки совсем другая красота открывается: горы, река, и ты на ней. Дух захватывает.

     Они сидели на скалах. Под ногами плескалась живая Катунь, забрасывая на особо мощных перекатах воду им на ноги. Волна быстро отходила от скалы и затихала где-то на несколько секунд. Набирая скорость в течении, она с новой силой бросалась на берег, оставляя на камнях мокрые брызги. Так плескалась река всегда, так плещется сейчас, и так будет плескаться, когда он уедет отсюда. И никто не мерил здесь глубину, никто не знает, что таит она в себе. Сорвись в этот водоворот, и маму не успеешь крикнуть. Вряд ли ты оттуда выгребешь.
- Чё молчим опять?
- Не груби. На воду вот смотрю, как она плещется. Видишь рядом водоворот? Наверное, там капец полный.
- Я грубый, потому что ты завалил на меня. Не нужен? Так скажи, и я не буду мешать.
- Не ори. Мы же порешали с тобой, что будем на «привет-пока» общаться. Закрылись оба на ключик, и каждый сам по себе. Хреново обоим - зато тихо.
- Мы разделили с тобой неделимое, что должно было держать нас. Я вспылил тогда, а ты отвернулся. Самое убийственное, это когда не стало доверия. И спасибо за удачу - встретить тебя в жизни.
- Да-а. Доверие и возможность открыть себя другому, этого мне не хватало после Лёхи. Иногда так хотелось разговора, а ты уходил. Это жизнь, я понимаю. Наверное, проще быть одному. Не знаю я.
- Вань, мы можем всё вернуть. Я не привык разбрасываться друзьями.
- Весело у нас получается, Тимоха. А наша беседа, всё-таки даёт мне плюс.
- Наша беседа веселит тебя? Даже при сложении двух минусовых отношений?
- В принципе, так и выходит. Мы оба в минусе.
- Минус на минус – и мы оба в плюсе. Понял, Неволин?
- В каком плюсе? Ты же на дне, даже в иле болотном.
- Иногда и на дне есть свои плюсы. Вань, мы оба виноваты, только я больше. Давай всё исправим?
- А я думал, что это мой косяк.
- Это я косяк. Это я потерял дружбу. А сейчас сижу на руинах и пытаюсь заново её построить.
- Да брось ты, чё старое ворошить. Всё ровненько, Тимоха. Я не виноват. Я говорил тебе, что натура такая, просто захлопнусь наглухо.
- Ваня, натура - значит натура. Ты забудь тогда про эту поездку. Тихо приехал - тихо уехал. Дуй, давай, - Тимоха обиженно засопел. - Дружба заключается в том, чтобы понять человека, а ты перестал понимать. Был тупой период у нас, и были на это свои причины.
- Не ори. Щас уеду, - он опустил ноги в реку, холодная вода приятно покалывала пятки. - Никогда я сукой не был. Уходят - я поворачиваюсь и ухожу. Я же свой собственный. Я же сам по себе. Я помню твои слова, они крепко сели в голову.
- Вспомнил мои слова? Зацепился за одно и сидишь, пузыри ноздрями дуешь, - Тимоха тоже спустил пятки к воде. - Живи, Ваня, и всего хорошего твоей семье. Пусть пацаны растут настоящими мужиками, супруга пусть любит, и чтобы с каждым днём сильнее. Моя тоже меня любит. Моя красивая, умная женщина.
- Ну-ну. Давай, выговаривай, – он покатал желваки на скулах.
- С тобой я словно глоток родниковой воды хлебнул. Хорошо. Больше я не появлюсь в твоей жизни.
- Прости, что не оправдал твоих надежд, – он медленно потянулся. - Я может и сука, но никогда себя таким не считал. Обстоятельства бывают плохими, а не человек.
- Я не считаю тебя таким. И жить теперь буду по-другому, я разочарован. Ты не простил меня за пару слов. Ванька-а. Что-то разговоры у нас затянулись.
- Не извиняйся. Простил я, будь спокоен.
- Нет, ты всё время повторяешь: я - свой собственный. Как попугай.
- Простил. Только понял одну важную вещь: забей на всё - и никому, ничего, не говори. Жизнь, Тимоха.
- Ты поймал мои слова и всё. Молотишь их сидишь.
- Пусть я дурак, пусть я сука. Сукой быть, наверное, проще.
- Передай Наташе последний мой привет. И прощай. Приедешь, выйдешь на сайт, и меня там не будет.
- Будь здоров, Тимоха. И на сто лет вперёд тебе доброго утра и смешных снов.
- Да понял я. Какой ты довольный сейчас. А я, наверное, как белый лист бумаги. Убил ты меня. А остальное я сам в себе убью.
- Разве может человек убить что-то в себе? Он просто живёт с этим дальше и всё. Память ластиком не сотрёшь.
- Вань, можно душу ведь покарябать, если неосторожно. И не гордись, говорю. Гордыня - плохой советчик, она погубит. Будь искренним, и не считай, что ты кого-то победил. Встреча наша, это тоже твоя победа?
- Это не гордость. И, вообще-то, про память и ластик я говорю о себе. И встречу нашу я не считаю своей победой. Встреча в реале, да и только.
- Вань, ты на меня не злишься, что так вышло перед вторым августа? Я переживаю.
- А чё у нас вышло? Напомни, - он засмеялся. - Не фуфло я, Тимоха.
- Вот, сука ты, Неволин. Рожа, блин. Почти сутки лечишь меня.
- Лечу, Тимофей. Заодно и почву под ногами проверяю. На доверие. Ты решил по роже меня догнать?
- И перегнать ещё пару раз. Жар даже по телу пошёл. А ночью, чуть сердце не хватануло, я пробовал уснуть и не смог.
- А я думаю, чё ты там мечешься, всё одеяло на матрасе свернул, - он поймал ногами очередную волну. - Ни о чём я не жалею по жизни. Разве что Лёху не сберёг. Наверное, я в правильный поток попал, меня окружают сильные люди.
- А я душу твою знаю, и это самое сильное в тебе.
- Мне без неё нельзя, зверем можно стать.
- Помнишь, мы с тобой по целой ночи иногда общались?
- Да. Я по Лёхе тогда сильно болел. Это была не тоска, а именно боль, когда не заживает. Когда я услышал твой голос, то мне хотелось заорать: «Лёха». Врать не буду, и правда, похож. Только Лёха чуть с ленцой говорил, а ты чётко и ясно. Интернет - вещь хорошая, оказывается. Да, Тимоха?
- В нашем случае - да. А мои товарищи словно умерли, они все на моём кладбище. Иду мимо них, а они мёртвые. Деньги, связи, блат, кто-кого сделает. Жизни нет в людях. Бьюсь о стену, а она прочная и всё сухо. Мне жизнь важна в людях, и чтобы от неё гнильём не воняло.
- И от меня?
- От нас. Пошёл однажды и от нас запашок.
- Тимох, штиль во мне полный, убаюкала Катунь.
- А я успокоиться не могу. Порой так хреново мужиком быть, а надо. И ты ещё под шкуру лезешь: иди – раз собрался, нужен – не нужен. Друг - не дыня, чтобы его на рынке выбирать.
- Не-е. Домой я добрый поеду, и чтобы дух от дороги захватывало. Я же не мёртвый?
- Ты, вообще, слышишь, что я говорю? – Тимоха повернулся к нему и с удивлением увидел, что он прикурил сигарету. - Чё ты делаешь, а? Ну дура-ак.
- Да, вот такой я еп... дурак. Ругай дальше. Тебе не нравится, что я курю? - Тимоха молчал. - Я спросил.
- Да пошел ты. Кури. Нет, не нравится, но это твоё дело.
- Это я балуюсь. Не курю я.
- Вот и я не замечал раньше про курево. Чё ты такой нервный-то?
- Я спокоен. От моего спокойствия стены отскакивают.
- Ну, давай, с Божьей помощью и своими силами. Справляйся. Кури.
- Давай палатку сворачивать. И надо прибраться малёхо у костра.
- Вань, я провожу тебя в Сростки. Залезем на Пикет к Шукшину и подержим его за пальцы. Говорят, что удача тогда будет, – Тимоха взял из кармана телефон. – Алло, это я. Дома буду чуть позже. Ванюху провожу в Сростки, там простимся и назад. Всё.

     Дорога убегала под колёсами, унося его от того места, где так тревожно провели они с другом часы своей недолгой встречи. Дорога бежала, а горы всё ниже прижимались к земле и становились небольшими взгорьями и холмами. Вскоре, они плавно перешли в равнину. Единственное место, где можно было ещё раз оглянуться назад и увидеть горы, это Пикет на родине Шукшина в селе Сростки. Ничего. Вот сыновья подрастут, и они обязательно приедут сюда всей семьёй. Всё ещё впереди. Жизнь идёт пока навстречу.
     Вот и знаменитое село Сростки, где каждый год проходят памятные вечера в честь русского писателя Василия Макаровича Шукшина – «Шукшинские чтения». Рассказы Шукшина, по-деревенски простые и понятные, были прочитаны с юности, и среди них есть любимые. Например, про Алёшу Бесконвойного, который долго и сосредоточенно топил свою баньку по субботам. Еженедельный и святой ритуал. «Что же он делал в субботу? В субботу он топил баню. Всё. Больше ничего. Накалял баню, мылся и начинал париться. Парился, как ненормальный, как паровоз, по пять часов парился! С отдыхом, конечно, с перекуром... Но всё равно, это же какой надо иметь организм! Конский?» - В.М. Шукшин.
     Они стояли на Пикете и смотрели в туманную даль. Там, далеко-далеко, виднелись очертания синих гор, а внизу величаво и уже спокойно несла зелёные воды Катунь, чтобы встретиться вскоре с Бией.
- Вань, ответь мне на главный вопрос. Ты пойдёшь на новый контракт?
- Возможно, нет.
- Возможно? Мне всё ясно.
- Тяжёлый вопрос. Представь: пришёл я на работу, иду по коридору, с кем-то за руку, кому-то просто махну, кому-то улыбнусь, и рядом ребята. Иду я и думаю: чё делать? – он посмотрел на Тимоху. - Вот такие тяжёлые мысли у меня.
- Что Вайс тебе говорит?
- Вайс. Он много мне дал, и держал меня сильно, когда отец ушёл. И когда Лёха, - он вздохнул. - Что он скажет? Решай, говорит, у тебя дети. Так у всех дети.
- Мы с ним общались на сайте разок, когда ты был в командировке. И достаточно хорошо.
- Там в глазах всё написано. Доброта ходячая.
- Да. С Вайсом я уже знаком, с Наташей тоже, теперь друзья твои остались. Страх у меня пока перед ними.
- Не выдумывай, парни все простые.
- Я общался немного с одним. Они уверены, что ты подпишешь новый контракт. Вань, они уверены, что ты их не оставишь. Это будет твой выбор. Только помни - на чаше весов слишком много.
- Всё зависит от Наташи, даст согласие на продолжение службы или нет. Так положено.
- Там - работа. А дом - это твоя жизнь. Наташа? Да, за ней первое слово.
- Я пока не решил, у меня есть ещё полгода.
- Когда вы «там», то душа за вас рвётся. А сейчас будет ещё хуже, я видел тебя. Мне нужен ответ – подпишешь или нет?
- Сколько времени даёшь подумать? – он улыбнулся.
- Я буду ждать до последнего, а ты скажешь потом, что подписал контракт. За месяц сможешь дать ответ?
- Я могу через месяц сказать, что подписываю, а Наташа потом скажет «нет». Ситуация.
- А если она скажет «нет», то ты не подписываешь?
- Конечно. Я не готов пока ответить на вопрос по контракту. А Наташа, она в любом случае поймёт меня.
- Мне нужно знать твоё решение. На службе ты не сможешь приезжать чаще, дела захлестнут.
- Я не брошу ребят. Всё.
- Хо! Это говорит о том, что ты делаешь выбор в пользу службы. Чего я тогда жду? Дурак, я. Тебе просто разгрузка от службы нужна, вот и всё.
- Разгрузка? Низко так говорить, Артём, – он покачался с пяток на носочки. - Нда-а. Весело.
- Да, разгрузка, чтобы рядом был человек, который вне твоих дел. Вот и весь смысл, - Тимоха покачал головой. - Артём? Мы уже так? Хорошо, Иван.
- Это серьёзный разговор, поэтому - Артём. Я никогда не считал тебя разгрузкой, и никогда бы не предал. Нервы мотать я тебе не буду. Давай по коням.
- Это ты про меня сейчас в прошлом говоришь? Да, теперь я часть твоего прошлого. Я – вирт. Я тихо уйду и не буду мешать. Нет меня.
- Это я - вирт. Я - пазл. Только никто меня не сложит так, как ему угодно. И помни: я всегда верил, что меня ждёт человек по имени Тимоха.
- Я просил дать ответ через месяц, а получил его за пару минут. Спасибо за возможность познакомиться с тобой в реале. И привет парням. Я понимаю, что каждый из них стоит в несколько раз больше меня.
- Зачем я буду мучить тебя месяц, полгода, если я не знаю, как всё повернётся. Не жди, не мучайся.
- Я не уйду. И буду ждать. Понял? Не жди, не мучайся. Это чё? Ты оскорбил меня сейчас до чёртиков.
- Не-е. Это ты сейчас сказал - я тихо уйду. А я громко провожу! Понял?
- Не ори на меня! Я жил надеждой на эту встречу. Я хотел посмотреть, что ты настоящий, а не фуфло компьютерное.
- Тимох, не мучайся. Решил - иди.
- Ты начал оскорблять, ты любишь это делать.
- Конечно, я же хам грубый.
- Всё, не надо больше Тимоху? Отработанный материал? Ваня-я. Капец. Ты скажи мне это в лицо. И проводи громко!
- Тимоха-а. Не зли меня.
- Нет, ты просто скажи, я хочу это видеть. Ты получил от меня запас на годы вперёд, потом найдёшь другого друга, выжмешь его, как лимон, и в новую по кругу.
- Дурак ты, конченый. Какой отработанный? Не упрекай. Ты не прав.
- Я не упрекаю. Просто говорю сейчас, что попало, и отпускать не хочу. Глупо, что ты орёшь на меня. Чего орёшь? Я заслужил? Я знаю, что такое - терять друзей. И хоронить.
- Тимоха-а!!! Не трогай эту тему.
- Стой и молчи. Ты, сука такой, волчара, помни эту встречу.
- Не матерись, некрасиво это. Я же не матерюсь.
- Ты сам-то давно забил на свой мат? У меня он в ушах уже звенит.
- Как быть, Тимоха? Теперь мы будем думать друг о друге, где мы, и что с нами. Оба.
- Я не уйду, стопудово. Контракт - это контракт, а друг - на всю жизнь. Парни не отпустят тебя. Это моё мнение, и я имею право его высказать. Ты сам-то, вообще, в адеквате? Орёшь на меня сутки уже. Да ори, пока не охрипнешь.
- Я шептать буду.
- Хорошо. Иди на контракт, твоё право. Будем ещё тебя ждать, - Тимоха стоял с отчаянной улыбкой на лице. - Ха-а. Как же я смогу жить-то теперь без «хрен мне» или чего-то подобного? Я уже без этого не могу. Включил гада, чтобы легче было, и лыбится. Легче стало?
- Тимоха-а.
- Заткнись! Я тебя сутки слушал, и хочу в глаза всё сказать. Сказал бы лучше: «Вот тебе моя рука, моё плечо». А ты вечно: «Хрен тебе!». Не глупи. Я приму любой твой выбор. Надо, ещё три года буду ждать. Перед подписанием контракта приезжай ко мне.
- Я не могу давать обещания, у меня жизнь может измениться за считанные часы. Да и зима будет.
- Ничего не обещай. В следующем году приезжай, я хочу в Катуни с тобой купаться. Может и лето жарче будет. И не злись.
- Я не злюсь.
- Вот видишь, как получается: и ехать надо, и разойтись не можем, – Тимоха обнял его за плечи. - Не кричи на меня. Думай сначала, и не ори сгоряча. Мне ночью плохо было, реально. Прости за те слова, я не знал про второе августа.
- Бывало и хуже, сегодня даже не в счёт. А про своё. Так я четыре раза уже простил. Заспал ночью, что ли?
- Я не понял, а ты материть сразу начал.
- Тогда четвёртый с половиной раз говорю - забудь.
- А с половиной, это как? Прикалываешься всё? Надо серьёзней быть, Ваня. Я вот сижу, и всё жду тебя, у меня уже борода скоро седая будет.
- Вот такой я, несерьёзный. А бороду твою, если чё, красить будем. В рыжий.
- Я дождусь, пусть нам даже по сорок лет накатит. Зато у тебя потом больше свободного времени будет. Чё лыбишься? Смешно, что ли?
- Ты чё меня нагреваешь сегодня? Чё взвился опять?
- Много вопросов, Ваня. Обороты сбавь.
- Ты сам их накручиваешь.
- Со мной одинаково не бывает.
- Ну ори, стой. Чё тихо-то так? Давай громче.
- В глаза мне смотри. Сейчас уедем в разные стороны, и всё.
- Что делать? Не бей только, Тимох.
- Я уже сам не знаю. У тебя снова будет контракт, Наташа снова будет плакать и ждать с двумя пацанами. Я буду ждать. Годы мы с ней будем ждать. Ждать и ждать.
- Да пойми ты. Это же с кровью отрывать от меня надо.
- От кого с кровью, Ваня? От себя? От ребят? От Наташи? Или от сыновей? - Тимоха зло провёл ладонью по волосам. - А как сыновья твои? Наташа, как? Что с ними будет?
- Не дави, пл-. Я сам задыхаюсь.
- Я не давлю. Мы разговариваем.
- Я же ненадолго «туда» бегаю.
- Лёха твой тоже бегал. А ты к нему не забывай теперь бегать. На могилку. И помни - если что, то я тоже не забуду. Буду бегать, - у Тимохи в глазах блеснула влага. - Пусть ты воспримешь всё грубо, но это так.
- Ты как-то сказал, что со мной ничего не случится. Помнишь?
- Ты нужен своим сыновьям, жене, маме.
Они стояли на Пикете, засунув руки в карманы джинсов, и смотрели вдаль в сторону гор. Лёгкий прохладный ветерок освежал, и было приятно подставлять ему лицо.
- Вань, когда земля забирает, то она не отдаёт обратно. Прости.
- Я знаю, как она умеет забирать.
- Хорошо. Пока, друг. И хорошей тебе дороги.
- Пока, Тимоха. Мы ещё увидимся. Обязательно.
- Смотри. Обещал, Неволин. Садись и уезжай первым, я не могу.
Они крепко обнялись на прощание. Он сел в машину и тронулся с места. В боковое зеркало машины было видно, как Тимоха провожает его взглядом. Открыв дверцу машины, он крикнул:
- Живи. И приезжай ко мне, Тимоха.
Одному оставаться - другому уезжать. Он уехал.


Рецензии