Петербургский коктейль. ч3. Глоток райского вина

(черновик, который никогла не станет чистовиком)

(рецепты и способы увлекательного самоедства)





    Третий ингредиент, и последний: винные ноты и капли солнца. Я знаю дорогу в рай. Так просто, шаг и.........




      
      
      ...винные ноты и капли солнца.
      
      
      
      
      Февральское небо снова стало размытым и сиреневым, словно в холодную небесную акварель добавили несколько капель золотой краски, которая подсвечивала хмурое стеклянное полотно изнутри. В небе появились тонкие серебристые облака, они проносились в середине хрустального купола прозрачным пунктиром, соскальзывая по спирали к оранжево-алому горизонту; и застывали там неровными кусками серебряной ткани, с алым кантом на рваных краях.
      
      Вдали по черной вене междугородной трассы с шумом проносились автомобили, вздымая волны черной жижи в огромных лужах. Еще дальше чернелась редкая лесополоса, частоколом рябящая в глазах на фоне ослепительной белизны снега.
      
      Здесь у меня, на бетонной площадке перед загородным кафетерием, снег был рыхлым и серым, он отпечатался влажной пунктирной полосой на пальто, пока я прижимался к железным перилам, всматриваясь в разбавленную белым светом даль. Это был настоящий февральский снег, даже на ощупь: мокрый, солоноватый на вид и липкий. Я соскреб его немного с ржавых перил, покрытых истаивающей ледяной коркой под слежавшейся снежной пушниной. Сжал пальцы в кулак и сразу разжал, прислушиваясь к мягкому поскрипыванию. На черной коже перчаток катался влажный мякиш, истекавший ручейками февральского сока, на нём отпечатались пальцы и появились трещины, словно в мягком стекле.
      
      Я оглянулся назад, на пару мгновений, дабы убедиться, что необычный мальчик на месте и не требует к себе очередной порции повышенного внимания. У него было имя, короткое и отчасти забавное, мне нравилось произносить его вслух иногда, словно пробуя на вкус мягкий и в тоже время колкий звук – Гоша, так звали этого непоседу. Что может быть проще и обыденней, чем такое домашнее и доброе имя? Если не брать в расчет того, как он появился здесь и то, зачем появился здесь я, – то со стороны могло бы показаться, что на бетонной площадке перед кафетерием проводили свободное время отец и сын.
      
      Гоша был погружен в ярко-синее пластмассовое креслице перед столиком на одной ножке, и, вместе с тем, в какие-то мрачные размышления, внешним признаком которых было постоянное сдувание краешком рта светлой челки выбившейся из-под бейсболки. Широкий обруч мехового воротника белой куртки тоже видимо весьма ему мешал, Гоша то и дело сдувал желто-серые пушинки, сплёвывал их, как сахарные волокна, хмурясь при этом до уморительности по-взрослому.
      
      Он почувствовал мой взгляд и сразу ответил на него нарочито мрачным выражением своих глубоких карих глаз, в лицо словно дунул тёплый ветер с запахом вяленого изюма с дымком. Хотя он и не умел злиться по-настоящему, – в этом я был уверен, – тем не менее, он отчего-то сердился, или сказать лучше, маялся и совершенно не понимал, что с ним происходит. В больших, наивных и тёплых зрачках, в которых густое вино карего цвета было разбавлено солнечными искрами, вспыхивало, гасло и снова загоралось множество самых разных эмоций. У Гошки были удивительно добрые и вместе с тем какие-то шалые глаза, однако он не знал зла в свои двенадцать лет. И мне хотелось, чтобы не узнал, никогда и ни от кого. Я собирался сделать так, чтобы этот необычный мальчик со страшной судьбой и шальными глазами, сегодня же, отправился в свой долгий путь, насыщенный светом.
      
      Я окинул площадку перед кафе общим взглядом, отметив, что снег с неё сгребли тщательно, оставив лишь белые полоски на стыках бетонных плит; и задвинули его серым ноздреватым сугробом к дальнему краю, окантованному неровными ржавыми перилами. За горой снега просматривалось небольшое зданьице красного кирпича, в передней стене была видна покосившаяся зеленая дверь с большим черным замком. И табличка на закрашенном гвоздике «Посторонним вход воспрещен».
      
      –Что мы здесь ждём битый час? – проворчал Гошка.
      
      Я глянул на него и не смог сдержать улыбки. Отрок с силой приглаживал топорщащийся мех воротника, сплёвывая ворсинки и абсолютно, при этом, не замечал ничего вокруг. Хотя именно в этот момент мимо него пролетел ангел...
      
      И посмотрел дальше, на блестяще-синие блики неба в витринном окне кафетерия. На полоски солнечного света, скользившие золотыми вспышками по стеклянной двери. На серебристое облако пыльного света, наполнявшее пустое пространство кафе внутри, словно таинственным светящимся туманом, в котором фиолетовые чернильные пятна теней от мебели и стен казались небрежно нарисованными гротескными фигурами сказочных монстров. Небо над кафетерием было изумительно сиреневым. Прозрачные алые облака пробегали по нему одно за другим, подгоняемые сырым оттаявшим ветром, делаясь тоньше и всё более багровея. А выше, в самом зените меркло февральское солнце, истаивая в гигантских воздушных слоях в оранжевый газовый шар. Странно, всё же, что сиреневое небо отражалось такой ослепительной синевой в стёклах.
      
      –Ты же знаешь зачем. Мне казалось, что мы подробно всё обговорили, и ты всё осознал.
      
      –Лучше бы мы в океанариум сходили, если вы такой добренький.
      
      –Сколько раз ты бывал там, например, в прошлом году?
      
      –Ну, раза два... или три, – Гошка не умел врать и сразу опустил голову.
      
      –Даже если и так, всего-то два или три раза... – я поднял руку и плеснул в сторону мальчика тёплым энергетическим импульсом. – Но здесь со мной ты будешь всего единожды в своей долгой жизни. Всего раз в жизни я покажу тебе тайну. А теперь только попробуй сказать, что ты не горд. Ведь обладать ТАКИМ секретом, разве не чудо?
      
      –Ну, горд... – буркнул тот, отмахиваясь от закружившего вокруг него тёплого воздуха. – Только, какой толк в этом обладании, если воспользоваться тайной нельзя?
      
      Еще раз я махнул в его сторону рукой, выплеснув из себя горячие точки смешинок, которые засверкав в воздухе, как золотая пыльца, понеслись к мальчику. Совсем скоро они окружили его и принялись щекотать. Гошка рассмеялся, но попыток отмахиваться не бросил.
      
      –Эй, как вас там! Щекотно же!
      
      Я вернулся взглядом к изогнутой черной вене междугородной трассы. Скользнув по ней взглядом я не нашел за что зацепиться, поэтому глянул дальше в протаивающее снежное поле с черными частоколами редких лесополос. Там дальше, за черным холмом с развалинами старинного замка, под сиреневыми разводами потеплевшего неба прятался угрюмый финский залив. Оттуда несло запахом морской соли и невыносимой свежести. Мне даже казалось, что я слышал низкий голос морских волн, накатывавших на скалистый берег. И крикливые чайки носились над неспокойной водой, выискивая скудное пропитание в тяжелых волнах.
      
      Я вдохнул петербургского воздуха полными лёгкими, заново привыкая к его особенному вкусу за городом: очищенному от выхлопных газов, и насыщенному морской солью. Я снова чувствовал электрические разряды, которые колючими, хотя и приятными, волнами скатывались от затылка вниз по плечам и спине. Этот особенный воздух имел еще и магическое действие. Только здесь, надышавшись солоноватой свежестью, я мог творить настоящие чудеса.
      
      –Хватит! Ну, хватит же! Живот болит от смеха!
      
      Я снова повернулся в сторону Гошки и жестом поманил смешинки к себе. Они поднялись над ребёнком светящимся облаком и вернулись ко мне, иногда по пути щекоча мальчишку за щеки и уши, игриво рассыпаясь блестящими фейерверками вокруг его головы. Он махнул рукой в последний раз и расслабленно выдохнул. Черная бейсболка совсем сползла на одно ухо, шарф выпростался наружу воздушным коричневым шаром вокруг тонкого горла, а меховой воротник, кажется, больше не собирался тревожить Гошку, мирно разлегшись на плечах сонной лисицей.
      
      –Что это было?!
      
      –Моя энергия. Точнее, маленькая её часть.
      
      –Вам нужно в цирке выступать, – Гошка удивленно качнул головой, затем глянул на меня с восхищением. – Лучший в мире клоун, который разбрызгивает смех рукой!
      
      –Никогда, знаешь ли, не задумывался о карьере клоуна... – я подошел к столику, за которым сидел Гошка, и осмотрелся вокруг в поисках пластмассового креслица для себя. А креслица стояли пирамидкой в дальнем углу площадки, плотно вдетые одно в другое. – И, честно сказать, все эти чудеса я умею творить всего один раз в году. В конце февраля, когда приезжаю в это кафе, чтобы выпить бокал густого вина особенного сорта.
      
      –Особенного?
      
      –Вино из подвяленного райского винограда. Хотя, что оно такое на самом деле не знаю даже я.
      
      –Никогда не слышал о таком сорте.
      
      Я усмехнулся и с шуточным укором глянул на парнишку.
      
      –Не слышал о чем, – позволь уточнить, – не слышал о таком сорте вина или винограда?
      
      –Ну... – тот снова смущенно опустил голову. – Ни о том, ни о другом.
      
      –Будет лучше, если мы оставим эту тему без дальнейшего обсуждения.
      
      Я вынул кожаный портсигар из кармана пальто, сковырнул с него большим пальцем колпачок на тесёмке, и вытряс на ладонь из его замшевых бордовых недр тонкую сигару и несколько табачных крошек. В воздухе растворилась моя любимая терпкая нота хорошей сигары. В прохладной свежести февральского полудня появились новые оттенки, в коричневую линию сигарного аромата добавилось немного рдяного и вызолочено-синего тонов. Я мягко размял сигару от одного острого кончика до другого, прислушиваясь к чудесному ровному шелесту хорошо скрученных листьев.
      
      Затем еще раз сердито глянул на стопку стульев в противоположном углу. Гоша проследил за моим взглядом и в следующее мгновение восхищенно выдохнул: «Круто!» Ведь пластмассовая горка дрогнула, от неё отделилось самое верхнее кресло; оно подпрыгнуло вверх и, вертясь в воздухе, подлетело к нам. Повисев пару мгновений, кресло стало возле меня, шаркнув по бетонной плите широкими ножками. Я сел и раскурил сигару от спички, предварительно дав выветриться желтоватому облачку сожженной серы. Две первые затяжки в полглотка..., тридцать секунд обыкновенного тления и, наконец, первая полноценная затяжка. Я чувствовал себя почти счастливым.
      
      –Вы так аппетитно курите свою сигару..., что и мне захотелось... – Гошка смущенно и, в тоже время восхищенно, рассматривал колечки сиреневого дыма, которые медленно поднимались и таяли.
      
      –Ты еще мал, чтобы сигары курить и особенно понимать нюансы вкуса, – усмехнулся я и глянул вправо, на стеклянную дверь кафетерия. – Страшно сказать, чего тебе захочется, когда мне вынесут вина.
      
      –Я ненавижу спиртное и тех, кто это пьёт... – буркнул мальчик и сразу отвернулся.
      
      
      
      *
      
      
      
      1.
      
      А я рассматривал тонкие черты его лица. В них угадывались шрамы и кровоподтёки, скрытые временем и новыми обстоятельствами. Его били... Нещадно били когда-то. Возможно, совсем недавно. Возможно, незадолго до того, как я вынул мальчика из груды искорёженного дымящегося метала возле старинного здания на Гороховой.
      
      Автомобиль разбился вдребезги об угол дома номер 27, брызнув стеклянной крошкой и кровью сбитого мальчишки в прохожих, выкрошив на асфальт куски столетнего кирпича из осклизлой кладки. В ледяных наростах, которые, словно стеклянные пики подпирали водосточную трубу снизу, застряла жестяная табличка с именем улицы. В промёрзшем воздухе еще носилось визгливое эхо тормозивших колёс, и крики дворовых старушек, словно стаи пыльных летучих мышей бьющихся об стены. Из-под горящей груды растекалась вязкая кровавая лужа..., она впитывалась в рыхлый лёд, как горячий брусничный сироп, с алым паром вверху. Достигнув асфальта, она стала черной по краю и ярко-красной внутри. Мне не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы подойти и вынуть из раскаленных металлических клубков раздавленное тело ребёнка в тонкой куртке поверх дырявой футболки. Сегодня у меня было время чудес. Я просто вынул ребенка, поставил его, дико озиравшегося вокруг, на ноги. И сказал: «Привет». Он вздрогнул от звука моего голоса в первую секунду... Но вдруг улыбнулся и ответил: «Я знал, что ты придёшь, волшебник». Его глаза, наполненные кровью и агоническим мучением, прояснились и очистились, он осмотрелся вокруг и с облегчением вздохнул. Потому что февраль заканчивался, и наступало время настоящих чудес.
      
      
      
      *
      
      
      
      –Хочешь, закажу тебе пирожных и лимонада в высоком стакане?
      
      –Нет.
      
      –Может быть, ты захочешь горячего какао?
      
      Гошка вдруг резко глянул на меня, как плетью по глазам хлестнул. Мне пришлось отвести взгляд в сторону, чтобы не выдать своего необыкновенного волнения. Влажный ветер пришел мне на помощь, он шумно закружил по площадке, растрепав накренившийся синий солнечный зонт возле ступеней кафетерия, словно пытаясь сорвать с него выцветшую бахрому, и расплёскивая искры робкого света по мелкой ряби в лужах. Ветер успокоил этого необычного ребёнка своими ласковыми прикосновениями к лицу. Гошка сердито сдунул очередную желто-серую пушинку с воротника и снова погрузился в кресло с недовольным видом.
      
      –Мне показалось, что вы захотели меня пожалеть? Или мне всего лишь показалось?
      
      –Я предложил тебе горячего какао.
      
      –Не увиливайте, – мальчик глянул на меня исподлобья, затем поправил козырёк своей бейсболки. – Не смейте меня жалеть! Никогда! Слышите? И вообще, кто вы такой? И почему я с вами?
      
      –Всё дело в том, что каждый год в конце февраля, я собираюсь покинуть этот мир.
      
      –Покинуть? – он сразу забыл, что сердился, и весь подался в мою сторону. – Вам-то это зачем?! Такой вы... благополучный барин на вид..., а туда же!
      
      Пришлось усмехнуться, чтобы не оставалось сомнений в моем благополучии.
      
      –Нет, ты неправильно понял меня, не убить себя, а именно покинуть. Если хочешь более точно, уйти. – Большим пальцем я сбил пепел с сигары и снова глянул на стеклянную дверь кафетерия. – Когда же вынесут положенное мне вино? О чем я говорил? И каждый раз я нахожу кого-то более достойного или того, кому невозможно находиться здесь ни мгновения. Понимаешь?
      
      –Нет.
      
      –И не удивительно. Несмотря на тяжелый жизненный опыт ты всё-таки ребёнок двенадцати лет. Детям свойственно воспринимать мир таким, каким он не является на самом деле. Дети фантазируют себе добро постоянно, не понимая, что оно такое – настоящее сокровище мироздания. Представляя себе абстракции из света... Тогда как на самом деле у добра вполне конкретные формы. Точно так, как и у зла... всё четко и структурировано. – Я глянул на Гошу, затем вытянул руку в его сторону. Из рукава пальто выкатился спелый оранжевый мандарин. Он упруго стукнулся об заледеневшую поверхность, подпрыгнул, как мячик, докатился до алюминиевой кромки стола, мягко об неё стукнулся, да и застыл на самом краю. – Заговорился я об абстракциях... Лучше скажи, это чудо?
      
      –Вы могли припрятать мандарин раньше, до того, как встретили меня на улице... или когда я отвернулся здесь... – Гошка смотрел на фрукт какими-то странными, печальными глазами. Он хотел взять его, даже руку протянул, но... почему-то, боялся. Затем он пробормотал болезненным голосом: – Ненавижу мандарины.
      
      –За что можно ненавидеть вполне себе безобидный цитрус? Он пахнет праздником, мне кажется. Разве нет?
      
      –Мандарины... – Гоша посмотрел на меня. – Вы же не знаете, чем на самом деле пахнут мандарины. Откуда же вам знать это?
      
      Честно сказать, я испытал неожиданную и горькую оторопь от его взгляда. Дым сигары застрял в горле и принялся разъедать слизистую, но я ни разу не кашлянул. Просто застыл и не мог оторвать взгляда от этого необычного ребёнка с пушистыми ресницами.
      
      Ведь из карих глаз двенадцатилетнего мальчишки выплёскивалась боль. Она стекала по щекам, как невидимые слёзы, сладкие в своей горечи, насыщенные редкими ферментами настоящей печали. Его слёзы пахли белыми розами и той самой, что билась вместо сердца, – белой с кровавыми кантами на краях лепестков. Этот аромат, разбавленный сырой свежестью умиравшего февраля, едва коснувшись раздраженных рецепторов обоняния, вынуждал болезненно сжиматься горло, потом судорогой катился по мышцам левой руки, а она, словно сама собой, хваталась за грудь, пытаясь освободить место для глубокого вдоха. В карих детских глазах темнелись холодные бездны, о существовании которых не знает большинство людей. Бездны боли. Настоящей. Той самой, которую не разобрать: то ли вся кровь болит, то ли душа корчится от стенаний, то ли мироздание умирает от абсолютной несправедливости вместе с тобой.
      
      –Вы знаете, чем на самом деле пахнут мандарины? – Гошка все-таки взял оранжевый цитрус и подбросил на ладони.
      
      Я был вынужден откашляться, чтобы смочь ответить ему. Затушив сигару об рыхлую корку льда на столе, я не заметил, что слишком сильно надавил и сломал её пополам. Пальцы ударились об лёд, отдавшись неожиданной болью, словно я с силой чиркнул срезанными кончиками по холодной соляной корке. Яркая вспышка пронзительной боли отразилась алым фейерверком на внутренней стороне век. Мне пришлось закрыть глаза на мгновение, чтобы отдышаться.
      
      –Чем пахнут мандарины? – смог, наконец, выдавить из себя я, однако не решившись открыть глаза. – Новым годом? Ёлкой, под которой спрятаны игрушки для детей? Чем же еще могут пахнуть мандарины?
      
      –На самом деле... мандарины... пахнут слезами.
      
      –Слезами? А мне всегда казалось, что это запах праздника...
      
      –Если содрать с него кожуру... свежую, сочную... и если смять её возле глаз, чтобы брызнули тонкие прозрачно-оранжевые капли мандаринового сока... то обязательно выступят слёзы.
      
      –Смять? Возле глаз? Но зачем?
      
      –Чтобы показалось, что я плачу... – Гоша в очередной раз подбросил мандарин, цепко поймал его и сдавил. Оранжевая кожица не выдержала и сразу лопнула, волокнистое фруктовое мясо вылезло рваными клочками между пальцев. – Скажите, слёзы могут закончиться? Я имею в виду настоящие слёзы в глазах?
      
      –Не знаю, – честно ответил я. – Мне не приходилось много плакать.
      
      –А я знаю, что приходит момент, когда слёзы заканчиваются навсегда. Они словно выключаются... просто – клац, – и нет их. Но для этого, знаете, что нужно? Попробую объяснить. Сначала я думал, что слёзы могут закончиться от боли... – Он коротко глянул на меня и рассеянно улыбнулся, словно извиняясь за это своё нелепое открытие. – Но боль, на самом деле, умеет выжимать слёзы из глаз бесконечно. Даже если кажется что и глаз не осталось вовсе... от слёз. Если ударить по горлу... вот здесь, – мальчик судорожно сглотнул и коснулся середины горла тыльной стороной ладони, там, где белую кожу перечеркивают три тонкие складочки. – Если бить по этому месту долго и регулярно... даже если очень долго и очень сильно..., слёзы всё равно брызгают из глаз, как будто каждый следующий – первый. И если бить по голове. Даже если бить так гадко по самой макушке, что ребёнку хочется писать от страха и боли. Даже если хлопать ладонями по ушам, со всего маху. Даже если шлёпать наотмашь по губам. Даже если...
      
      –Хватит! Прошу тебя, хватит, – меня трясло в каком-то нервном припадке. Я с ужасом смотрел на этого мальчика и всё более убеждался в правильности своего утреннего выбора.
      
      –Вы знаете, что такое боль?
      
      –Нет. Откуда мне...
      
      –Значит, не перебивайте, – он вдруг заметил, что совершенно раздавил мандарин в руке и вздрогнул, словно испугался цитрусовых внутренностей. Гошка брезгливо отбросил расквашенный фрукт и принялся искать, чем бы вытереть ладонь, неловко елозя руками по карманам.
      
      Я вынул из кармана пальто чистый носовой платок и протянул ему. Гоша глянул на меня с благодарностью, взял его и начал тщательно вытирать ладонь. А в сыром февральском воздухе растворился удивительный, сладкий, но теперь пугающий запах мандарина. Я вытряс еще одну сигару и быстро раскурил её, лишь бы скорее подавить фруктовый запах ароматом сигарного дыма. И мне удалось. Вторая затяжка выжгла цитрус из обонятельных рецепторов без остатка. Я затянулся в третий раз и некоторое время подержал дым в глотке, чтобы закрепить эффект.
      
      Гоша протягивал платок, который тщательно свернул ровным квадратом. Мне пришлось забрать его, чувствуя странную неловкость, и сунуть в карман.
      
      –Давай закончим эту тему... о боли?
      
      –Я просто хотел рассказать, когда же..., когда же они выключаются, эти проклятые слёзы... – мальчик зябко поёжился и застегнул молнию на куртке до подбородка, вспушив воротник, чтобы плотнее облегал. – Они заканчиваются на ногтях.
      
      –Прошу тебя...
      
      –Точнее, на пятом ногте.
      
      –Прошу тебя, замолчи!
      
      –На пятом щелчке пассатижей. Хотя нет..., если сказать точнее, они заканчиваются на всхлипах младшей сестрёнки, которая огромными от ужаса глазами наблюдает за работой пассатижей из-за ширмы, а ты видишь её краем глаза. Так будет точно. Совсем точно. Исключительно точно. Именно беспомощные всхлипы младшей сестры выключают слёзы в твоих глазах навсегда. Страх, что пассатижи будут щелкать над её нежными ручками – лучший в мире выключатель слёз. Зуб даю!
      
      Я смотрел на его руку... точнее на тонкие пальцы, которые перебирали желтовато-серый мех воротника. На указательном и на среднем пальце ногти отсутствовали. Вот так. Всё просто. Он имел право утверждать, что точно знал, когда же заканчиваются проклятые слёзы.
      
      –Всё дело в том, что он желал видеть мои слёзы, иначе грозился пытать младшую сестренку, Олюшку. Он так и говорил, рыдай, слезами рыдай, настоящими слезами рыдай..., иначе рыдать будет она. А слёз не было. Ни одной. Как я ни старался..., глаза оставались сухими. Вытекли, наверное, все, до последней слезинки. Что я только не пробовал, даже лук, но... Всё же, я нашел выход... Мандарины... Если смять сочную кожуру возле глаз... Всего лишь смять кожуру, чтобы сок брызнул в глаза...
      
      –Он? – я внимательно смотрел на Гошу. – Кто он такой?
      
      –Наш отчим. Он был неплохим человеком. Но, почему-то, невзлюбил нас.
      
      –Ты помнишь, что случилось этим утром?
      
      –Я шел в овощной магазинчик на Сенной площади за мандаринами. Они закончились дома так неожиданно, а отчим всегда просыпался в девять утра... без будильника... всегда без будильника, ровно в девять. Олюшка снова плакала, и это могло разозлить его. Он не любил, если с утра она плакала... Но... Как же она могла не плакать? Она хотела кушать, а у нас не было даже пары мандаринов. Поэтому я спешил в овощной магазин на Сенной, чтобы успеть купить несколько мандаринов для слёз или выпросить их у доброй продавщицы, если не хватит денег. Он поколотил бы меня часик или полтора, потом пошел бы к своим друзьям пить пиво, как всегда..., а я тем временем придумал бы, чем покормить Олюшку.
      
      –Что же мать?
      
      –Мама... – Гоша опустил глаза. – Мама всегда бывает на работе. А когда она дома, то спит.
      
      
      
      *
      
      
      
      2.
      
      Утром я бесцельно водил этого ребёнка по талым улицам Петербурга, решая, как поступить с ним. Вернуть его обратно, в дом бесконечной печали, я конечно не мог. Гошка умер для этого мира несколько часов назад..., умер страшно – оплатив своим мучением право на выбор другого пути. Его жизнь стала иной, и мне приходилось выбирать для него этот новый путь по одной и простейшей причине – ребёнок всё еще не осознавал своего права. Чтобы сделать единственный и правильный выбор ему самому..., – (я посмотрел на него украдкой и смутился, мальчик выглядел счастливым), – он не смог бы выбрать путь самостоятельно. Он попытался бы исправить реальность, в которой до этого жил. Однако закон мироздания гласит: то, что ушло – ушло навсегда. Нет ни прошлого, ни будущего. Имеет место быть лишь то, что существует вокруг тебя в непосредственный момент реальности. Выбирая путь, ты испрашиваешь разрешение у мироздания на свой следующий шаг. Но если этот шаг ты решишься сделать сам..., то не обессудь..., ты становишься собственностью нереальности, а именно прошлого или будущего. И мироздание не будет освещать твой путь светом своей любви. Мироздание будет всего лишь наблюдать, не вмешиваясь в твоё путешествие, и лишь потом, в самом конце, – которого ты будешь достоин или заслужишь себе, – примет его или отвергнет.
      
      Я решал, что же мне было делать с этим мальчиком.
      
      Мы заходили в какие-то магазины, я что-то в них покупал для него, кажется, какую-то одежду и еду, и снова мы шли по улицам. Я помню гранитный парапет справа и Нескучный сад слева. Помню обвисший светофор посреди перекрёстка с мигавшим красным глазом и удивительно контрастные полосы дорожной разметки, белые на черном полотне дороги. Горбатый мост и удивительную влажную свежесть в середине его. Я помню угрюмую кучу бронированной стали на тяжелой воде, – Аврора, – выкрашенной в отвратительный, веселый цвет. Я помню ультрамариновый свет в какой-то витрине и неожиданный голос Гошки: «Давайте зайдём?» Мы зашли.
      
      Этот магазинчик оказался обыкновеннейшей бакалеей с парой отделов в противоположных сторонах и сонной кассиршей в середине. Гоша потянул меня за руку вправо, подвёл к огромной стеклянной витрине с ослепительно-белой подсветкой, и принялся что-то в ней рассматривать, прислонившись к стеклу плашмя, даже руками. Я нашел в себе силы отвлечься от тяжелых размышлений и попытался понять, что же так заинтересовало здесь мальчишку.
      
      И вдруг... я увидел в витрине мясо. Ужас обуял меня. Там были аппетитные балыки в тесёмках, и тучные варёные колбасы, розовые, с бордовыми вкраплениями на срезе. Штабели копченых колбас и горы мясных рулетов. Бесконечные спирали сарделек и художественные фигуры из свиных котлет. И посреди этого кошмарного изобилия красовалось буйволиное сердце. Тёмно-красное большое сердце, с пёстрым лейблом на боку. Я начал задыхаться и рванул шерстяной обруч шарфа на горле. Я смотрел на сердце и с ужасом замечал, что оно оживало. Принималось шевелиться, раздувалось всеми своими желудочками, двигало горловинами артерий и вен, как беззубыми голодными ртами, жилами белело от напряжения. Сердце, словно бы агонизировало, корчилось от невыносимой боли, которую когда-то испытало. Сердце хотело жить! Всё еще хотело! Жить! Жить!
      
      И вот, сжавшись в тугой комок завяленных и поперчённых мускулов, сердце одним судорожным толчком выплеснуло из себя кровь! Алую кровь! Горячую! Настоящую кровь! Она брызнула упругим гейзером в стеклянную крышку витрины, сбив её к чертовой матери! Следующий толчок выплеснул кровь еще выше... Еще выше! Еще! Еще! Ударившись мощной струёй в потолок! Разбив люстру на тысячи стеклянных побрякушек! Расплескав по каменному потолку огромную алую кляксу! Кровь должна жить! Никто не имеет права распоряжаться кровью и жизнью, кроме того, кто ею владеет!
      
      Я отступил от витрины, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный. Размазывая красные липкие капли по лицу; пропитываясь запахом крови насквозь; пытаясь вытереть его тонким платком, который насквозь пропитался сразу же; и, наконец, бросив сопротивляться..., подставив лицо тёплому кровяному дождю. Перестав сопротивляться неистребимой жажде жизни! Впитывая запах бархатного железа и аромат настороженного животного – истинный запах крови. Человек, по сути своей, животное наделенное качествами Бога – не ново, но всё же... Как странно... как странно, всё же..., что именно человек понимая ценность жизни, в полной мере осознавая её неповторимость и хрупкость..., так небрежно с ней обходится. Так легко расстаётся с ней. Или... Так жестоко забирает её у подобного себе, живого, наполненного кровью с запахом бархатного железа и настороженного зверя.
      
      Я обратил внимание на покупателей, которые в панике носились по огромному пространству магазина, что-то кричали, махали руками и металлическими корзинками, сталкивались, как неуклюжие герои черно-белых комедий начала двадцатого века. Они тоже пытались стереть с себя кровь, которая проливалась на них тёплым дождём с потолка. Часть из них вцепилась в менеджеров, не менее их обескураженных происходящим, и требовала прекратить это издевательство. Часть пробовала самостоятельно найти выход, слепо водя руками по сторонам, не решаясь открыть глаза, чтобы не видеть алые струи кровавого ливня; натыкаясь на прилавки и стойки с товарами; раскачивая их; обрушивая на пол горы шоколадных батончиков и рассыпая тысячи спелых мандаринов, которые, весело подпрыгивая и отскакивая от ног, раскатывались в разные стороны.
      
      А большое красное сердце не уставало сокращаться и выплёскивать вверх упругие струи горячей крови.
      
      Я глянул на Гошку. Мимоходом... походя... но..., спустя мгновение, мой взгляд зацепился за выражение его глаз, как кусок белой ткани за острый гвоздь. Белый шелк виденья зацепился и затрещал, разрываясь по швам, рассыпаясь рваными нитями вокруг блестящего острия.
      
      Мальчик с ужасом смотрел на меня и..., кажется..., плакал.
      
      А я смотрел и смотрел в его карие глаза.
      
      Растворился в винной кромке зрачков, словно провалился сквозь тонкую плёнку мягкого зеркала. Закружился в багряном сумраке его души, в котором носились, вспыхивали и гасли, огненные искры. Они обжигали меня, разбиваясь об неуклюжее, барахтавшееся тело с громким шипением – пш-ш! – растекаясь во тьме фейерверками, которые жги глаза и лицо.
      
      Но я закричал от радости!
      
      Потому что этот удивительный мальчик был живым! Живым по-настоящему! Каждой клеткой своего угловатого тела и каждым квантом своего огненного сердца – живой!
      
      Я проваливался в искрящуюся бездну души...
      
      .И вдруг...
      
      
      
      
      *
      
      
      
      3.
      
      Я оказался перед большой деревянной дверью с массивной бронзовой ручкой и картонной табличкой посередине, с выгоревшей на солнце надписью фломастером: «Приемный покой». Под выцветшей картонкой имелось небольшое квадратное оконце, выкрашенное грубыми мазками белой краски. Растрескавшийся кант окна провис на одну сторону, отчего казалось, что стекло сразу выпадет и разобьётся, только тронь его рукой. Я глянул вниз и обнаружил, что стоял на гранитной ступени, припорошенной снегом. Мои щеки покалывал и сжимал мороз. А сзади...
      
      Я оглянулся.
      
      За моей спиной простиралась вдаль бесконечная зимняя аллея с тополями по краям, огороженная заиндевелой чугунной оградой. Тополиные ветки вверху и те, что ломко обвисли над заснеженной дорожкой, сверкали битой стеклянной крошкой инея в пробивавшихся солнечных лучах. Солнечные пики проскальзывали разноцветными искрами в кристаллах изморози. Но большая часть лучей пробилась-таки сквозь переплетения вымерзших ветвей, и невидимыми солнечными карандашами чертила на притоптанном снегу белые и золотистые линии.
      
      Я заметил кого-то издали..., спешившего сюда. Полы коричневой шубы хлопали по ногам. Волосы. Красный росчерк губной помады. Черная кожаная сумка в руке.
      
      Молодая женщина. Она спешила к двери, возле которой стоял я.
      
      Я едва успел отступить в сторону.
      
      Она быстро поднялась по ступеням и постучала в окошко.
      
      Оттуда долго не отвечали. Очень долго. А мороз крепчал...
      
      Женщина тронула створку пальцами и чуть протолкнула крашеное оконце внутрь.
      
      –Послушайте... Есть там кто-нибудь?
      
      Ей ответил недовольный, грубый голос:
      
      –Ну, кто тут еще приперся в выходной?!
      
      –Я принесла передачу, и... – женщина судорожно сглотнула, словно у неё случился неожиданный и короткий приступ астмы. Она схватилась за горло. Выдохнула натужно..., затем хрипло вдохнула. Снова попыталась сглотнуть горький комок... и смогла... всё же, смогла преодолеть что-то страшное, так некстати вынырнувшее из глубины. Отдышавшись, она закончила: – И узнать о состоянии здоровья.
      
      –Состояние... здоровья... – недовольно проворчал голос, затем чья-то рука грубо открыла оконце и высунулась на улицу. – Посетителей не впускать, это распоряжение главврача. Так что, давайте мне, что у вас там.
      
      Женщина торопливо и неловко вытрясла из сумки пакет с банкой и термосом. Я смотрел на её руку в черной перчатке и чувствовал, что откуда-то знаю... или помню её. Эту женщину и эту руку в перчатке...
      
      –И это всё? – издевательски произнёс голос за дверью. Узловатая рука деловито взялась за пакет и унесла его внутрь. – А такая на вид приличная особа. И всего один вшивый пакетик. Ха!
      
      –Но ему нельзя твердое и копченое... Так доктор сказал... – она смотрела в оконце глазами полными слёз. – Только бульон и некрепкий чай.
      
      -Много они знают, врачи эти... – там что-то зашуршало, за окном, словно та же самая грубая рука листала какой-то журнал. – А кстати, фамилия у нас какая?
      
      Женщина снова держалась за горло и пыталась совладать с горьким комком.
      
      –Озеровский Гоша... то есть... не Гоша, а...
      
      –Озеровский? – за оконцем воцарилось молчание, даже пакет перестал шелестеть. – Это белобрысенький такой парень... Он?
      
      –Да, – с плачем выдавила из себя женщина.
      
      –А вы ему кто будете? Я только вчера вечером заступила на пост. Еще не в курсе, кто тут чей.
      
      –Сестра... младшая...
      
      –Вот оно как... – неожиданно потеплел голос, затем рука дальше приоткрыла оконце, и в образовавшейся щели показалось грубоватое, округлое женское лицо с азиатским разрезом глаз. – Хороший такой паренек, красивый, как ангел... Жалко-то как...
      
      –Перестаньте, – животом прохрипела женщина, не подняв глаз. Она едва справлялась с истерикой, убивала её в себе, душила вместе с дыханием. – Просто скажите, есть новые данные о его состоянии?
      
      –Сейчас гляну, – азиатское лицо санитарки скрылось в серой тени, затем послышался шелест засаленных страниц. – Вот! Нашла! Озеровский! – её лицо снова показалось в окне, и на нём проявился некоторый интерес. – Написано, что пока без изменений. Состояние сердца никаких опасений не вызывает. Там еще рукой доктора приписано, что завтра он приглашает вас на беседу. Вот. Я уже сменюсь к тому времени. Здесь будет сидеть Петровна. Вы ей скажите, что к доктору по поводу Гоши Озеровского, и она пропустит.
      
      Женщина кивнула и отошла от окна на шаг. Она пошатнулась, дико осмотрелась вокруг и тяжело привалилась спиной к обшарпанной колонне. Я хотел подойти..., но чувствовал и понимал каким-то своим глубинным пониманием, что она не видит меня. Я понимал, что каким-то образом заглянул в один из вариантов будущего.
      
      Она достала мобильный телефон из кармана шубы и принялась набирать номер, так и не сняв перчаток. Сигналы кнопок прокалывали морозный воздух, как иглы. Я наблюдал за её рукой. За тонкими пальцами. За отблесками, которые стекали белыми матовыми пятнами по складкам перчаток, золотились точками на застёжках и растворялись в изящных швах.
      
      Скоро, где-то заиграла вызывная мелодия мобильного телефона. Тихая и знакомая мелодия из старинного фильма о весне на Заречной улице. Я оглянулся назад, невольно прислушиваясь к синтезированным переливам, пытаясь угадать в них простой и понятный звук настоящего аккордеона... Аллея была пуста. Только снег иногда сыпался с заиндевевших веток на дорожку и вороны гулко каркали в белых кронах тополей.
      
      Мелодия всё играла.
      
      Такая знакомая мелодия...
      
      Я случайно коснулся кармана своего пальто и почувствовал сквозь перчатку вибрацию.
      
      Недоуменно глянул на женщину в шубе...
      
      Она всё так же прижималась спиной к грязно-серой колонне. Её глаза были закрыты. Телефон возле уха.
      
      Тонкая кисть, перчатка.
      
      Она ждала, когда ей ответят на том конце.
      
      Я вынул свой телефон. И сразу знакомая мелодия расплескалась вокруг золотыми шелковыми нитями и принялась мягко стекать по руке, растворяясь в морозном воздухе, скатываясь воздушным шелком по гранитным ступеням. На дисплее моргала надпись: Номер не определен.
      
      Я нажал клавишу с зеленой точкой.
      
      Женщина открыла глаза.
      
      –Это ты? – спросила она.
      
      –Я... – ответил я, всё ещё недоумённо.
      
      –Ты доволен?
      
      –О чем ты говоришь, Ольга?
      
      –Не смей обращаться ко мне на... ты! – резкое эхо женского голоса взмыло вверх и сбило с ветвей несколько мягких хлопьев снега.
      
      –Извини, я не хотел обидеть тебя...
      
      –Не смей извиняться передо мной! Не смей даже звука произносить, пока я не позволю тебе!
      
      Она смотрела на меня и не видела. Смотрела сквозь меня, простреливая взглядом навылет, как пулей со смещенным центром. Я начал задыхаться и попытался размотать свой тёплый шарф, который перед тем так тщательно замотал вокруг шеи и уложил под воротник пальто.
      
      Откуда-то издали принеслось хриплое эхо ржавого пароходного гудка. Этот низкий тяжелый звук прокатился волной по заиндевелым кронам тополей, вытряхнув из них бураны стеклянной пыли, которая закружилась над дорожкой. Свет проблёскивал в волновавшихся облаках потревоженного инея, пронзая пространство иглами синего и белого света. Колкие отблески ранили зрение. На глазах появились слёзы. Но у меня не было сил вытереть их даже рукавом пальто. Я смотрел в ненавидящие глаза Ольги.
      
      Как только эхо пароходного гудка притихло и понеслось дальше по заснеженному парку перед больницей, Ольга продолжила.
      
      –Почему ты не оставил его тогда? Ведь ты мог! Мог просто отпустить! И, возможно, всё было бы по-другому!
      
      –Я не знал...
      
      –Ты не знал... – горько усмехнулась она и закрыла глаза. По бледной щеке скатилась одна слеза. – Такой удобный ответ эгоиста – я не знал. Но ведь лжешь. Лжешь ведь! Ты знал, что если отпустишь, – если смог бы отпустить! – Гоша уехал бы... Он ведь хотел уехать. А ты..., ты, так некстати, снова появился в его жизни. И что-то там снова ему пообещал. Снова принялся рассказывать свои проклятые райские сказки... – она сдержала всхлип неимоверным усилием воли. – И он снова поверил тебе. Он остался, хотя знал, что его ждет здесь. Знал, что нельзя оставаться здесь ни дня! Знал, что на него открыта охота! Понимаешь? Да разве тебе понять. Разве ты способен понимать, что Человек это не абстракция для размытых философских измышлений? Человек..., просто человек..., он ведь живой. И сердце у него живое. И кровь... горячая. Ты только себя понимаешь и слышишь. Ты только и занят тем, что носишься со своим утонченным внутренним миром и рушишь вокруг себя жизни и судьбы людей! Ты мерзкий монстр без пасти! Вместо зубов у тебя хоботок, как у комара, которым ты прокалываешь человеческие души и выпиваешь из них жизнь!
      
      –Ольга, ты ненавидишь меня... понимаю...
      
      –Ненавижу? – она страшно рассмеялась и сразу закашлялась, подавившись горьким всхлипом. – Я презираю тебя. Неужели ты и в этом не видишь разницы?
      
      –Я уйду, если скажешь.
      
      –Что толку теперь...
      
      –Но его сердце... – я смотрел на неё с надеждой. – Ведь его сердце в порядке?! Его больное и прекрасное сердце!
      
      –Да, как ни странно, сердце в порядке. Я боялась именно за его сердце. Всю прочую боль он смог бы выдержать...
      
      –Так и есть! Так и будет! Ольга!
      
      –О чем ты? – её уставший и почти безразличный голос охладил мою неожиданную, горячечную радость.
      
      –Он отдал мне свое сердце! Понимаешь?! Когда-то он назвал своим сердцем меня! И пока я буду думать о нём...
      
      –Оставь его, хотя бы теперь. Просто оставь. Просто не думай о нём. Избавь его от импульсов своей проклятой энергии. Оставь его..., оставь..., оставь.
      
      –Что мне сказать, Ольга? Как это сделать? Как оставить?
      
      –Просто. Это же так просто. Забудь его. Просто забудь.
      
      –КАК МНЕ ЗАБЫТЬ ЕГО?! КАК?! КАК?! КАК?! Если бы был тумблер в голове... Ольга... я не смогу.
      
      –Ты хочешь, чтобы он жил? – она смотрела на белые ветки тополей, которые стряхивали искристый иней в морозный воздух напоённый солнцем. Откуда-то снова прикатилась волна хриплого пароходного гудка, словно рёв умиравшего доисторического монстра. А фиолетовое небо в снежном канте больничной аллеи становилось темнее, морознее, мертвее. И солнце терялось среди угрюмых снежных туч. Ольга плакала и не вытирала слёз.
      
      –Это единственное, чего я хочу сейчас, чтобы ОН ЖИЛ!
      
      –Значит, найди этот тумблер в своей голове и выключи. Выключи всё. Одним щелчком. Слышишь?!
      
      Она нажала кнопку отбоя. В телефоне запищали короткие гудки.
      
      Я отступил на шаг и едва не свалился с лестницы. Я смотрел в её влажные глаза и чувствовал боль, растворившуюся в воздухе. Боль несостоявшейся утраты, когда потерянное найдено, но оказалось не тем, чем было прежде.
      
      Ольга поправила ворот шубы и осторожно спустилась по лестнице, словно неожиданно ослепла и не видела скользких ступеней. Я провожал её печальным взглядом и шептал вслед извинения, смысла которых не понимал. Её пошатывало слегка. Пару раз она останавливалась и тяжело опиралась рукой на могучий ствол тополя, покрытого сплошь бархатистой изморозью. Затем оттолкнувшись, снова шла вперёд, к светившейся арке ворот, над которой накренился фонарный столб с мерцающей сиреневой лампой.
      
      А я вернулся взглядом к массивной двери и вдруг... застыл, пораженный тем, что увидел перед собой.
      
      В маленькое квадратное оконце выглядывала санитарка – желто-серое округлое лицо с азиатским разрезом глаз. Черные зрачки. Внимательный взгляд. Она прошептала мне, выбрызгивая изо рта черные паутины сажи:
      
      –Скорей забывай, скорей, скорей. Я так хочу забрать его с собой. Скорей забывай, чтобы остановилось его сердце..., чтобы, наконец, он стал моим!
      
      –Кто ты? – в ужасе прошептал я, неловко соскользнув еще на одну ступень вниз.
      
      –Смерть! Разве не понятно?! Я смерть! Настоящая смерть! Та самая, которая навсегда! Я прихожу за теми, кто ничего не успел сделать в своей жизни! Именно за ними прихожу я!
      
      –Как же, ничего не сделал? Он нёс свет людям...
      
      –Ха! – хрипло и зло крикнуло мне отвратительное лицо. Оно раздувалось, словно резиновый мячик с худыми заплатами, шипело, скрипело, пыталось выбраться наружу. Из перекошенного рта выплёскивались облака маслянистой сажи и черные паутины, которые смешивались со снегом, свисали тяжелыми гроздьями с пустых флагштоков, уносились в заснеженную аллею и делали её черной. – Ха! Ха! Мало света! Солнца всегда мало!
      
      –Он же так пострадал... Как же ты можешь...
      
      –Мало! Очень мало! Слишком мало света в этом мире! Я так легко забираю вас! По одному! Так хитро и так ловко! Я всегда прячусь в тени, и едва лишь ты ступишь на мою территорию хотя бы краешком обуви... Держись! Ох, держись! Я вцеплюсь в тебя мёртвой хваткой и не дам сеять свет вокруг! Знаешь, как я сделаю это?! Я посею в тебе тьму! Тьму! Тьму!
      
      –Он живой! – только и смог ответить я.
      
      –А ты думаешь, что смерть приходит к мёртвым? Глупый сказочник! По земле ходят миллиарды мертвецов! Они примеривают на себя новую одежду, покупают квартиры и дома, отдыхают на южных пляжах со своими семействами. И не знают..., даже не догадываются, что они мертвы от рождения! Я не приду к ним. Мне безразличны мертвецы, которые всего лишь станут землёй... – пасть в окошке открылась еще шире, обнажив гнилые зубы. Дверь затрещала под ударами смерти. – Я прихожу только к хранителям света! Я пытаюсь потушить их солнца в сердцах всю жизнь! Я очень изобретательна в методах тушения сердечных пожаров! Я режу их ножами и лезвиями, избиваю толпой, сапогами, каблуками, кулаками с намотанными цепями! Я пытаю их огнём зажигалок и кострами! Я грызу их зубами и собачьими пастями! И кричу, брызгая слюной! И рычу, оскалив свой гнилой рот! И шепчу в сумраке беспамятства... Я пришла за тобой, любимый. Я разолью для тебя океан боли и тьмы. Утони же в нём скорее. Потому, что я настоящая смерть... – смерть твоей души! И только забрав тебя во тьму, я успокоюсь и потеряю к тебе интерес. Потому что ты будешь мёртвым. Пустым. Бессмысленным.
      
      –Он не сможет стать... бессмысленным. Ведь когда-то я увидел в его сердце солнце. Понимаешь?! В его сердце живет солнце!
      
      –Я хороший провизор, мой друг. Я готовлю дозы тьмы и боли ровно столько, чтобы сломать и утопить. Ни больше. Но и не меньше.
      
      –А если он сможет вспомнить о свете?
      
      Она захохотала за дверью диким смехом древнего монстра. Черные паутины вырвались из её перекошенного рта и взмыли в воздух, рассыпая на искрящийся снег тяжелую маслянистую сажу.
      
      –Я никогда не ошибаюсь! Лекарство было прописано и принято внутрь. Теперь мне остаётся всего лишь подождать!
      
      Подождать.
      
      Подождать.
      
      Подождать...
      
      Я всё-таки свалился с последней ступени и кубарем скатился по обледеневшей дорожке вниз.
      
      Я свалился в багряную тень, в которой сверкали фейерверки.
      
      
      
      *
      
      
      
      4.
      
      Затем оказался в магазине. Из буйволиного сердца по-прежнему бил гейзер бордовой крови. Он разбивался об потолок на четыре потока и словно лепестками необычного органического цветка скользил по холодному бетону: шевелился, прощупывал пространство и изучал его, сбивая пластмассовые светильники один за другим. Магазин наполнился отчаянными криками, шипением и треском искр от перегоравшей проводки. Толпа перепачканных кровью людей билась в заклинившую дверь, кто-то пытался разбить витрину огнетушителем, кто-то дрался и страшно кричал вверх.
      
      Я посмотрел в карие глаза Гошки.
      
      –Пожалуйста... – прошептал он. – Пожалуйста прекратите... пожалуйста.
      
      Я подмигнул ему и потрепал по влажным волосам, из которых сочилась тёплая кровь. Затем подошел к прилавку и скинул стеклянный колпак, который, и без того, сдвинутый фонтаном крови, висел на краю витрины. Стекло разбилось, словно кусок льда, громко, на десяток острых осколков. Ощерившиеся куски стекла удивительно легко расплылись в алой крови, которая покрывала пол на несколько сантиметров, подняв в ней волну, вспенившись багряно возле мраморных плинтусов.
      
      Я наклонился внутрь витрины, прикрываясь рукой от упругого гейзера.
      
      И коснулся сердца, судорожно вздымавшегося боками...
      
      И в тот миг, когда кончики пальцев прикоснулись к горячему сердцу...
      
      В тот самый миг!
      
      Сердце застыло на одну секунду, словно умерло от восхищения. Сжалось. Напряглось всеми своими жилами так, что они стали замшевыми белыми полосками на тёмно-красном глянце живого мускула. В следующую секунду сердце судорожно дёрнулось, словно собралось взорваться на тысячи кусочков кровоточащей плоти. Однако вместо этого сквозь влажную ткань начали проступать округлые чешуйки, которые своими краешками взрезали мясо тонкими полосками, и выстреливали наружу вместе с облачками кровавого тумана. Еще несколько мгновений, и... Сердце стало большой белой розой с бордовыми кантами по краям лепестков. Красные прожилки пульсирующих артерий и тончайшие сеточки капилляров проступили на белых лепестках, словно на живой тёплой коже.
      
      В следующее мгновение вся кровь, что лилась с потолка и пенилась под ногами людей, стала белыми и алыми лепестками роз. Они закружили в посветлевшем помещении тёплым шелестящим бураном. Даже те капли крови, которые, казалось, навсегда впитались в кожу лица, рук и окрасили волосы в багряные тона..., даже они, – обратились алыми и белыми лепестками, ссыпаясь с лиц и с одежды и кружась в тёплом воздухе, напоённом запахом божественных слёз.
      
      В магазине воцарилась тишина.
      
      Толпа застыла.
      
      Лица, лица..., удивлённые лица..., глаза, руки.
      
      Люди ошарашено озирались вокруг, смотрели на свои руки с прилипшими к ним лепестками; заглядывали за спины; выглядывали из-за колонн и стеллажей, даже подпрыгивали, чтобы увидеть впереди преобразившееся пространство, наполненное розовыми метелями. Они отходили от заклинившей двери, которая вдруг раскрылась сама собою. Они бродили между прилавков и стоек, шаркая ногами по воздушным ворохам лепестков. Они черпали лепестки пригоршнями и, некоторые из них, зачем-то прижимали эти мягкие и невесомые цветочные души к своим лицам. Часть толпы, всё же, вывалилась в талое удушье февраля и кровь на них так и осталась кровью.
      
      Я вынул живую белую розу с кровавым кантом на лепестках, чувствуя нервической кожей ладоней, как пульсирует в ней новая, неведомая мне кровь с запахом терновника. Вязкие капли стекали с пальцев.
      
      Я протянул розу Гошке.
      
      –Роза? Мне?
      
      –Твоё новое сердце. Белое в своей чистоте. Но и багряное, познавшее нечеловеческую боль.
      
      –Сердце? – Гошка зачарованно смотрел на живую розу. Затем протянул руку...
      
      Я изловчился. И пока Гошка не сообразил, что происходит, резко рванул его рубашку, только пуговицы разлетелись по сторонам. Затем я прижал горячий цветок к его груди... и...
      
      Его тело впитало новое сердце. Роза погрузилась в костлявую грудь, как в кисель, и очень скоро исчезла из виду.
      
      –Что вы сделали?! – наконец, крикнул мальчишка.
      
      –Сердце бешеного буйвола и роза, познавшая райский покой и адские муки. Теперь она стала твоим сердцем.
      
      
      
      *
      
      
      
      Мне едва удалось отвести взгляд в сторону. Гошка очень внимательно смотрел на меня, даже перестал перебирать мех пальцами. Он словно увидел в моих глазах нечто...
      
      –Она бы так не сказала.
      
      Я вынимал портсигар, вытряхивал из него очередную сигару вместе с крошками табака, хлопал рукой по карманам в поисках зажигалки. В общем, занимался тем, что отвлекал себя от магнетического взгляда солнечных глаз этого необычного мальчика. Он хотел, чтобы я посмотрел в его глаза прямо. Он хотел увидеть еще моих сказок, которые плескались в глазах и обманывали тех, кто в них заглядывал, – они были приготовлены для избранных, эти сказки я раздавал не всякому. То, что виднелось на поверхности моих зрачков и то, что было скрыто в глубине... – то были совершенно разные сказки. Ангелы научили меня ловко обращаться со словами, с лёгкостью необыкновенной пряча в наглядных образах иные смыслы. И, возможно, когда я кому-нибудь говорил "ты свет", на самом деле его поглощала темнота. Наколдовывая тьму, я обозначал путь к свету..., к свету, который невозможен без тьмы.
      
      –Она никогда не сказала бы вам этих слов.
      
      –Это всего лишь варианты.
      
      –Такого варианта не могло быть! Ольга добрая!
      
      –Для тебя, возможно, да. Но подозреваю, что я не входил бы в её список доверенных лиц. – Я нашел-таки зажигалку, откусил кончик сигары и принялся раскуривать её, прикрываясь ладонью от влажного ветра. – Но насторожило меня кое-что другое... Ты слишком легко проникаешь в мою голову. Я совсем разучился защищаться.
      
      –А мне показалось, что вы втянули меня в свои видения... – Гошка посмотрел вперёд, на кафетерий, так и не дождавшись моего ответного взгляда. – Эта аллея перед больницей... Она показалась мне знакомой.
      
      Я выдохнул ароматный дым и уселся удобнее в пластмассовом кресле, насколько позволяли его раздавленные за годы службы формы.
      
      –Вот смотри. Еще одно видение. И попробуй потом сказать, что ты не узнал это место. И ещё того, что забыл.
      
      
      
      *
      
      
      
      5.
      
      Прошлым летом Гошка потерялся в зарослях сирени... Такое случается иногда с нами, когда, например, знакомая улица вдруг совершенно вытирается из памяти, и мы застываем посредине, и озираемся вокруг, совсем не представляя куда идти дальше. Мы ищем в зданиях и в переулках знакомые очертания или номера, характерные приметы, трещины, выбитое окно, неприличную надпись возле двери в дворницкую, или спрашиваем об этом у безразличных прохожих. Так случается иногда, что мы теряемся..., не дойдя и двух шагов до своего дома.
      
      Гошка потерялся в зарослях сирени, которая буйно разрослась в конце Петроградской стороны, на границе с унылой бесконечностью однотипных пятиэтажек, рассекаемых бетонными проспектами и ржавыми мостами. Он даже обиделся на собственную память, которая так неожиданно выкинула свой неудачный фортель и зависла где-то в синопсисах вверх тормашками. Ведь он частенько бывал здесь с друзьями и играл во всевозможные мальчишеские игры, на кои был придумщик необыкновенный. Или гонял мяч на неровной лужайке, которая светилась посреди сиреневого бурелома, ломая ноги об кочки и торчавшие куски бетонных плит, оставшихся здесь с незапамятных времён социалистических строек.
      
      В зарослях сирени, когда-то, собирались что-то возводить. Однако дело это завершилось тихо и мирно, так и не начавшись. Строители ушли, оставив после себя груды кирпича, ржавого железа и остов трактора, который мальчишки сразу приспособили для своих игр. И еще они оставили неровную лужайку в середине совершенно одичавших зарослей сирени. Такая, знаете ли, неудобная местина: туман в ней собирался раньше всего и каждый шаг отдавался чваканьем, ибо мягкий мох, покрывавший её всю, был пропитан болотной влагой, как губка. Но всё же, эта лужайка была необычайно любима горячей мальчишеской любовью за свою укромность. Здесь случалось всякое: и хорошее, и плохое. Здесь попиваемо бывало винцо, и покуриваемы были первые сигаретки вдали от взрослых. И именно на эту лужайку мальчишки водили своих девчонок целоваться.
      
      Гошка тоже любил эту лужайку и сирень. Хорошо здесь ориентировался... А сейчас стоял на узкой тропинке между нависавших ветвей, отяжелённых сочными гроздьями белой сирени, озирался в одну сторону и в другую, и совершенно не представлял, куда же ему следовало идти. Он не мог вспомнить, в какой стороне находилась, – хотя бы..., – благословенная лужайка, на краю которой торчал из замшелой земли бок громадной ржавой трубы. Гошка любил греться на трубе, когда бывал здесь один. Просто расслабленно сидел на шершавом железе, нагретом солнцем за день, чувствуя сквозь тонкие шорты покалывание чешуек ржавчины; и просто смотрел на белую пену цветов или, запрокинув голову до хруста в позвонках, глядел в фиолетовое петербургское небо. Здесь было тихо и, несмотря на то, что всё это место пропахло болотом, хотелось бывать в нём всегда, даже зимой.
      
      Где-то вдали... далеко-далеко... просматривались окраинные пятиэтажки... Но, невзирая на явный ориентир, Гошка не собирался продолжать свои поиски выхода. Он отступил вплотную к стене из цветущей сирени, тревожно к чему-то прислушиваясь.
      
      Где-то шумели автомобили, проносившиеся по шоссе...
      
      В зарослях пела птица...
      
      И, кажется, слышались голоса... Мужской и женский... Тихо-тихо... Они смеялись?
      
      А Гошка снова ступил на тропинку и направился в противоположную от выглядывавших пятиэтажек сторону.
      
      Он прошел не более двадцати метров, как вдруг остановился, пригнулся и нырнул в заросли сирени. Гошка бесшумно проскальзывал между тонких узловатых стволов, стараясь не наступать на ветки под ногами. Однако сухие сучья цеплялись за волосы и пытались оторвать и без того худой воротник старенькой рубашки. Гошке пришлось несколько раз останавливаться, чтобы аккуратно распутать клубок тонких ветвей, чувствуя кожей лица удивительно мягкие касания гроздей сирени и одновременно лёгкое царапанье молодых веток. Наконец, он добрался до края зарослей, как раз там, где из земли выпирал кусок громадной трубы. Он пригнулся..., затем стал на четвереньки и подполз к самой кромке сиреневой рощи.
      
      Его место было занято.
      
      Гошка улыбнулся.
      
      На трубе сидели двое: парень и девушка. На её тонких плечах болталась его выгоревшая на солнце куртка. Парень обнимал девушку за талию и..., кажется..., очень хотел её поцеловать. Но не решался.
      
      Она понимала. Всё понимала.
      
      Гошка облегченно вздохнул и расслабленно сел на сухую траву, привалившись спиной к переплетению веток и тонких стволов, ставших для него на время спинкой плетёного кресла. Точно такое было у его дедушки, на даче...
      
      –Да, – сказала она тихо.
      
      Гошка слышал всё. Он прятался всего в двух метрах от них.
      
      –Да? – Парень глянул на девушку. Он ничего не понял.
      
      –Просто..., на твою невысказанную просьбу..., я отвечаю – да.
      
      Он смутился и даже чуть отодвинулся.
      
      –Извини..., вечно я пристаю к тебе со своими поцелуями...
      
      –Не говори этого... Просто знай... Да.
      
      –Значит... мне можно... – он снова подвинулся ближе и обнял свою любимую за плечи. – Сейчас... прямо сейчас...
      
      –Да.
      
      Гошка вздохнул и пополз в обратную сторону, из которой пришел. Теперь он точно знал, где находился и мог запросто сократить путь домой, пройдя через свалку, которую местные устроили на восточном краю сиреневой рощи. Гошка был хорошим мальчиком. Он знал, что подглядывать..., – и особенно, подглядывать за влюблённой парой, – крайне стыдное занятие. Когда вырасту, или когда влюблюсь по-настоящему, – думал он, проползая под тяжелым пыльным жгутом веток, – и тоже приведу свою девчонку целоваться сюда, на тёплую трубу, то..., я точно не хочу, чтобы за мной кто-нибудь подглядывал.
      
      Так, в размышлениях о своих предстоящих влюблённостях, он и не заметил, как прополз метров десять, а может и больше. Гошка хмыкнул, встал на ноги и стряхнул сухие листья и ломкие сучья со своих стареньких джинсов.
      
      Следующие пятнадцать минут он уверенно шел на восток, преотлично ориентируясь в перепутавшихся зарослях сирени.
      
      На самой кромке его задержало что-то... Возможно, это было мгновенное предчувствие. Возможно, это был запах свернувшейся крови. Возможно, жужжание мух...
      
      Мальчик не внял своему предчувствию и вышел на захламлённую поляну перед развалами окраинной свалки.
      
      Он упал, не пройдя и трёх шагов.
      
      Он упал, потому что не смотрел под ноги..., он спотыкнулся...
      
      Спотыкнулся об...
      
      Гошка потёр ушибленный локоть и вытряхнул из волос липкую пыль, которая бывает такой маслянистой и едкой только на свалках, даже очень маленьких. Он перевернулся на спину и первое, что увидел... – оранжевый диск солнца, который плавился над далёкими плоскими крышами пятиэтажек его района. В раскаленном предвечернем сиянии истаивали черные пики телевизионных антенн и стаи ворон, кружившие над домами, казались горящими стрелами, которые застыли в горячем вязком воздухе.
      
      Гошка сел и увидел отрубленную свиную голову перед собой. Собственно, тот предмет, об который он спотыкнулся.
      
      Неровно отрубленная. Искромсанная. С выколотыми глазами. И оскалившейся в предсмертной агонии пастью.
      
      Вокруг головы кружил рой ленивых мух.
      
      Ноги судорожно оттолкнулись... Гошка уперся спиной в огромный целлофановый мешок, набитый пустыми консервными банками.
      
      И... потерял сознание.
      
      Он попал в тот мир, в который иногда попадаем мы все, во сне или в беспамятстве.
      
      В этом мире царят оранжево-фиолетовые сумерки.
      
      Для Гошки этот мир предстал гигантской свалкой под пылавшими небесами.
      
      Горячий ветер ударил в лицо и растрепал волосы.
      
      Мальчик посмотрел вперёд и увидел ожившую голову свиньи.
      
      Она шевелилась и агонически визжала, выбрызгивая сгустки крови из пасти и пустых глазниц, но...
      
      Но...
      
      Гошка знал, – просто откуда-то знал, – что ему нужно подойти к этой изуродованной голове и поцеловать её в окровавленную пасть.
      
      Он встал.
      
      И спустился с горы мусора, оскальзываясь на грязных целлофановых пакетах и пивных бутылках.
      
      Стекло невнятно звенело. Пакеты шелестели под напором раскалённого воздуха.
      
      Гошка подошел к голове...
      
      Обессилено рухнул перед ней на колени...
      
      И...
      
      Голова замолчала, принялась нюхать протянутую руку, судорожно дёргая почерневшим пятачком.
      
      И вдруг...
      
      Она заплакала... Заплакала, как маленькая пятилетняя девочка, которая боялась оставаться дома одна с большим и недобрым взрослым. И возможно, не безосновательно боялась.
      
      Гошка тоже заплакал.
      
      Прошептал: Олюшка... Олюшка... Олюшка милая..., это ты?
      
      Он наклонился вперёд и, не раздумывая ни мгновения, поцеловал мёртвую голову в окровавленную пасть.
      
      "Олюшка, только живи!"
      
      Кровь оказалась вязкой и сладкой на вкус.
      
      Голова перестала рыдать детским голосом...
      
      Вдруг...
      
      Она рассмеялась злым мужским хохотом!
      
      "Да, это я!" – голосом отчима закричала голова.
      
      В следующее мгновение Гошка очнулся. Вскочил на ноги и побежал домой во всю прыть. Плача и повторяя про себя: Олюшка..., Олюшка..., Олюшка..., держись родная моя! Я спешу к тебе! Спешу!
      
      Он и не заметил, что мёртвой головы не было на месте. Возможно, пока он был в беспамятстве, бродячие собаки утащили её и сейчас пировали в зарослях сирени: скалясь, рыча и отгоняя себе подобных конкурентов от лёгкой такой добычи и желанной такой "жратвы". Но возможно, голова мёртвой свиньи так и осталась в том сумеречном мире, где бескрайняя свалка плавилась и дымилась под пылающими небесами.
      
      Этой ночью свиная голова снова приснилась ему. Всё-таки, несмотря на отчаянную просьбу... Когда избитый Гошка засыпал на полу возле входной двери, он умолял Бога, чтобы в эту ночь он просто провалился бы в сон, как в черную яму. Но...
      
      Но свиная голова появилась наяву.
      
      Над скорчившимся мальчишкой, который плакал кровью.
      
      Она вынырнула из тени и зависла над ним.
      
      Ухмылявшаяся мёртвая голова.
      
      Спустя некоторое время Гошка заметил за собой некоторую странность. Он не мог смотреть на влюблённые пары на улице или даже просто в фильмах по телевизору. Его трясло в непонятной лихорадке, если он видел влюблённых. И совершеннейшая паника нападала на него, когда эти влюблённые целовались. В этот миг, если он не успевал отвести глаз, он слышал откуда-то едва различимый смех, похожий на далёкий визг умиравшей свиньи. И он шептал заклятья на языке, которого не знал, и даже не осознавая того, что шепчет.
      
      А еще спустя время, само понятие любви он воспринимал только так – мёртвая голова на свалке. Это открытие пугало его и закрывало от окружающих, словно втягивало в душную и пыльную кладовку, в которой было уютно, потому что одиноко. Гошка боялся этих открытий, но ничего с ними поделать не мог.
      
      Впрочем, сейчас всё это не имело значение.
      
      
      
      *
      
      
      
      –Я помню...
      
      Мне пришлось мельком глянуть на Гошку, затем снова сконцентрировать внимание на стеклянной двери в кафетерий. Там намечались какие-то изменения. За отражением в стекле мелькали тени.
      
      –Кажется, скоро к нам пожалует Роланд.
      
      Гошка с интересом глянул на меня, затем тоже посмотрел на стеклянную дверь в кафетерий, в которой явно просматривалось какое-то движение.
      
      –Кто такой Роланд?
      
      –Я не знаю кто он такой. Возможно, обыкновенный официант..., а возможно..., необыкновенный. – Глянув на заинтересовавшегося Гошу, я улыбнулся и вдохнул сырого питерского воздуха напоследок. – Знаешь, когда я рассказывал тебе о райском вине..., то имел в виду не напиток.
      
      Гошка мельком глянул в мою сторону, – точно, как я недавно, – и снова сконцентрировался на стеклянной двери.
      
      –А точнее?
      
      –Я здесь уже в пятнадцатый раз... Я разве не рассказывал, что раз в году собираюсь покинуть этот мир? Но в самый последний момент обязательно мне попадался кто-то более достойный уйти... в рай.
      
      –Вы уверены, что в рай?
      
      –Не думаю, что это персиковые сады и сонмы святых, поющих Господу осанну. Но мне кажется... – я затушил сигару и сразу принялся раскуривать другую, последнюю в портсигаре и..., возможно..., в жизни. – Так вот, мне кажется, что это путь. Сложно объяснить то, чего не понимаешь, а всего лишь чувствуешь... – Гошка внимательно смотрел на меня. – И всё же, во мне живёт это странное чувство... Как же точнее его охарактеризовать-то? Чувство предвкушения? Или чувство восторга перед грядущим?
      
      –Вы меня спрашиваете?
      
      –Я пытаюсь объяснить, что рай это не сады Семирамиды. И райское вино... не вино.
      
      –А что же это?
      
      –В прошлый раз это были оранжевая пилюля и лестница. Понимаешь? Я называю райским вином способ ухода в другой мир. За те пятнадцать лет, что я провожу эту церемонию, способы не повторились ни разу. Роланд весьма изобретателен, доложу тебе.
      
      Гошка покачал головой и снова принялся разглядывать стеклянную дверь впереди.
      
      –И причем здесь этот ваш Роланд?
      
      –Он, собственно, подносит это вино и задаёт мне два или три вопроса. В зависимости от ответа... он выбирает способ... или, если хочешь, сорт райского вина. – Я наслаждался последними глотками дыма. – Гоша, сегодня ты уйдёшь в тот мир.
      
      –Нет, – просто ответил он и даже не повернулся в мою сторону. – У меня и здесь забот по горло. У меня есть Олюшка. О ней нужно позаботиться.
      
      –Ты не понимаешь, видимо, что умер для этого мира...
      
      –Я никуда не пойду!
      
      –Она никогда не увидит тебя, и ты никогда не увидишь её, даже если останешься.
      
      Теперь на меня смотрели сердитые глаза. Солнечные и горячие.
      
      –Вы сумасшедший! Я буду охранять свою сестру! Вы что, не понимаете, черт подери?! Вы же копались в моей голове весь день и так ничего не поняли?! Он же... отчим... он же...
      
      –Это понимание ничего не изменит, Гошка. Сегодня утром я вынул из горящих кусков разбитого автомобиля... твое раздавленное тело. Насмерть раздавленное. Теперь тебе нужно кое-что понять. В этом мире всё подчинено определённым законам мироздания. Их много, но те, что нужно знать человеку, просты и бесхитростны. Один из этих законов гласит, что круг родственной крови разорвётся, едва ты умрёшь. Понимаешь? Даже умерев всего на две секунды и вернувшись сразу... ты навсегда выпадаешь из круга кровного родства. Если тебе нужны родственники, то ищи их по зову своей новой крови. На кого она скажет – мой или моя, – к тому и прилепляйся. Другой закон еще жестче. Выпав из круга родственной крови, ты должен покинуть этот круг и забыть о нём.
      
      –Но почему?
      
      –Всё просто, ты не в круге. Смерть стирает символ принадлежности к роду. Она вообще его стирает. И ты волен идти дальше по жизни один или, если захочешь, создать новый символ с кем-то другим.
      
      –Но если я снова захочу создать этот символ со своей семьёй?!
      
      –Тебе в ответ еще один закон мироздания. То, что уходит – уходит навсегда.
      
      Стеклянная дверь открылась. Из кафетерия вышел высокий и худой мужчина в черном фраке. Одну руку он держал за спиной, как того требовал этикет этой странной церемонии. В другой руке, вытянутой чуть вперед, он нёс серебряный поднос накрытый куском белой ткани. Он медленно спускался по ступеням, чтобы не поскользнуться на талых корочках льда.
      
      –Это Роланд? – прошептал Гошка.
      
      –Как только он подойдёт к нам..., выбора не останется вообще. Поэтому я спрашиваю тебя сейчас...
      
      –Я сбегу! – Гошка вскочил на ноги, но сразу рухнул обратно в кресло, словно в него ударил неожиданный порыв сильного ветра. – Что это было?!
      
      –Это был я.
      
      –Отпустите! Отпустите меня! Мне нужно спасать Олюшку!
      
      –Извини, но я не могу отпускать. Притягивать умею, понимать, впитывать и растворять, а отпускать...
      
      –Я ненавижу вас! Отпустите, ну!
      
      –Лжёшь. И ложь тебе не к лицу. Ты ведь не знаешь меня, чтобы так сразу возненавидеть.
      
      Гошка отчаянно боролся с моей энергетикой. Он вскакивал и снова падал на пластмассовое креслице. Он цеплялся за стол, но тот лишь скрипел металлическими ножками по бетону. Он пытался дотянуться до меня, но энергия прижимала мальчишку еще сильнее. Из носа потекла кровь.
      
      –Скорее ты порвёшь все свои жилы, чем пересилишь мою энергию. Ты... просто... поверь.
      
      –Не хочу я верить в этот ваш бред! Я хочу домой! Отпустите! Будьте же человеком!
      
      –А кто тебе сказал, что я человек?
      
      Он вдруг застыл. Его красивые и какие-то девчачьи ресницы заморгали удивлённо. В глазах сверкнули блёстки слёз бессилия. Гошка испуганно смотрел на меня и старался сдерживать слёзы.
      
      –Кто вы?
      
      –Не знаю. Возможно, ангел. Возможно, демон. Я лишен памяти. Просто я очень желаю покинуть этот мир сегодня. Но ты... ты... Ты можешь выбрать. Или пойти со мной... или оказаться где-то очень далеко с совершенно отбитой памятью о своём прошлом.
      
      –Разве это выбор?!
      
      –Увы, это всё, что я могу предложить тебе.
      
      –Лучше бы вы оставили меня там под машиной. Я выжил бы, выкарабкался бы...
      
      –То, что ушло – ушло навсегда. Вместе с тем есть еще один закон мироздания. То, что пришло к тебе само – искало тебя, ровно так, как и ты искал это.
      
      –Я не понимаю, о чем вы говорите, – Гошка почти рыдал.
      
      –С людьми иногда случается что-нибудь плохое или хорошее. Но то, что дарует тебе мироздание – выбрано не по твоим просьбам. Ты пойми это и всё станет на свои места. Что-то хорошее рождает сладкие и горькие плоды, но в конце всегда – боль. А что-то очень плохое, случившееся с тобой, когда-нибудь обернётся благословением, и в конце будет рай. В мироздании всё уравновешено, за светом всегда ползёт тень. И тень никогда не стоит перед светом. Просто прими. Это просто.
      
      –Отпустите! Отпустите! Отпустите меня!
      
      Гошка снова попытался вырваться из-под власти моей энергетики и... снова не смог.
      
      В это время к нам и подошел Роланд.
      
      Гошка перестал дёргаться и вытаращился на него испуганными глазами. Роланд был впечатляющ. Высокий. Совершенно лысый. В непроницаемо-черных очках.
      
      Он слегка поклонился нам. Затем обратился ко мне.
      
      –Ты уверен?
      
      Я не понял вопроса и, кажется, это отразилось на лице.
      
      Роланд покачал головой.
      
      –Экий же ты тугодум, Сорино. – Он кивнул в сторону Гошки. – Ты всё видел в голове этого мальчика и в голове его сестры. Так?
      
      –Так, – я начинал понимать суть его вопроса. Но предпочел дослушать его вслух, чтобы услышал и Гошка.
      
      –Ты веришь тому, что увидел в их головах?
      
      –Да.
      
      –Ты уверен, что всё правильно увидел?
      
      –О чем он говорит? – прошептал Гошка.
      
      Я глянул на него и попытался ободряюще улыбнуться. Мальчишка вжался в кресло перед двухметровой фигурой Роланда, нависавшей над нами черной горой, за которой рассеивалось слабое солнечное свечение.
      
      –Я верю!
      
      –А ей?
      
      –И ей!
      
      Роланд усмехнулся и отступил от нас на два шага.
      
      –Блаженны уверовавшие, ибо их будет царство Господне. Однако должен предупредить, что всё то, что ты увидел в их головах... Это лишь фрагменты, которые они позволили тебе увидеть. Но решать тебе, сказочник. Итак?
      
      –Да!
      
      –Нет! Нет! – закричал Гошка и снова принялся вырываться из-под пут моей энергетики.
      
      –Точнее, будь добр, – усмехался Роланд.
      
      –Два глотка райского вина, для меня и этого мальчика!
      
      –Вы попадёте на дорогу. Ты объяснил ему, что это за дорога и куда она ведёт?
      
      –Он всё увидит своими глазами!
      
      –В его груди бьётся странное сердце, которое похоже на розу... Надеюсь, ты вполне понимаешь, что делаешь.
      
      –Да, я дал ему розу вместо сердца! Белую розу с кровавыми кантами на краях лепестков! Ну же, Роланд, черт тебя дери! Дорога в мироздание ждёт!
      
      И только я прокричал эти слова, в тот самый миг, за нашими спинами сверкнула ослепительная белая вспышка.
      
      И сразу весь мир сделался черно-белым, словно нарисованным простым карандашом на листе блокнота.
      
      И небо. И облака. И площадка стала нарисованной.
      
      И Гошка, который пытался оглянуться назад, чтобы рассмотреть свет за спиной.
      
      И, наверное, я.
      
      Мальчик не увидел, как Роланд откинул белую салфетку с подноса и взял черный пистолет с глушителем.
      
      –Два глотка райского вина. Ваш заказ принят.
      
      Гошка повернулся... Как раз в тот миг, когда Роланд нацелил на него пистолет.
      
      –Что это? – прошептал мальчик.
      
      Я успел услышать первый выстрел.
      
      Еще я успел увидеть, как Гошку вбило в ослепительное сияние вместе с пластмассовым креслом. Бордовое кровяное облако было единственным цветным пятном в этом монохромном мире.
      
      А что же я?
      
      А что же я...
      
      Я не успел увидеть своё облако крови.
      
      Теперь ничего не помню.
      
      
      
      ***
      
      
      
      P. S.
      
      –Знаешь, что такое хрусталь?
      
      Перед Ольгой на старинный полированный стол легла круглая салфетка. Затем, на неё был поставлен красивый бокал с мягкой кружевной огранкой по краю. В тонкой ножке заиграла точка отраженного солнечного света, который бил радужным соцветием. Она, словно вязкий солнечный сок, стекала вниз по изысканным линиям гравировки, набухала каплей в месте сочленения чаши и ножки, вязко сочилась ещё ниже и расплывалась свечением в круглой подставке.
      
      –Гравированное стекло? – Ольга едва смогла оторваться от игры света в уголках и изгибах стеклянного рисунка. Она глянула на старика Фридриха, который возился перед своим древним сервантом со скрипучими дверками. Он сдвинул бокалы и закрыл сервант.
      
      –Хрусталь это обыкновеннейшее стекло с добавлением оксида свинца и, возможно, окиси бария. – Старик подошел к своему огромному столу возле окна, взял колокольчик и звякнул.
      
      Тяжелая дверь в другом конце кабинета приоткрылась, в ней показался дворецкий Роланд. Ольга отвернулась и снова принялась рассматривать сверкавший разными цветами бокал. Этот молчаливый угрюмый человек в непроницаемо-черных очках пугал её своим видом. Сколько лет прошло, а она так и не привыкла к нему.
      
      Старик, между тем, раскрыл шкатулку с сигарами и вынул одну.
      
      –Роланд, любезный, а принеси-ка нам ту заветную бутылочку.
      
      Дворецкий поклонился и вышел, плотно закрыв дверь за собой. Щелк.
      
      –В качестве конечного продукта имеют участие, как всегда, две составляющие. Литьё и собственно огранка. В венецианском или, например, в чешском стекле это всего один фактор –литьё. Хотя и случаются исключения. А в хорошем хрустале их два. Работа мастера огранщика имеет значение не только для красоты игры света на гранях, но и еще кое для чего. – Фридрих раскурил сигару и смущенно глянул на Ольгу. – Я снова забылся и курю в твоём присутствии.
      
      –Мне нравится запах твоих сигар.
      
      Старик кивнул и повернулся к распахнутому окну, в котором, за волновавшимися на тёплом ветру шторами, простиралось тёмно-синее небо Петербурга, и сверкал золотой шпиль Петропавловки.
      
      –Мастер отдаёт стеклу своё тепло..., если, конечно, оно у него есть. Не всякому человеку даётся настоящее тепло. И тем более, не всякий хрустальный мастер умеет растворить его в свинцовом стекле. Поэтому не во всяком хрустале оно чувствуется. Согласись, что хрусталь кажется таким холодным в большинстве случаев. Он словно лёд... – Старик оглянулся и задумчиво посмотрел на сиявший радугами бокал. Вокруг его седой головы растекалось облако сиреневого дыма, ветер выхватывал его лоскутами из комнаты и уносил на улицу. Стёкла в круглых очках были ослепительно белыми и по золотой оправе скользили оранжевые точки света.
      
      Ольга улыбнулась старику. Но он, кажется, не заметил улыбки. Он размышлял, созерцая переливы света в хрустале.
      
      –И еще, правильный хрусталь имеет свойство раскрывать тайные оттенки вкуса напитков. Например, вино, которое ты скоро отведаешь, очень сладкое. Настолько сладкое, что кажется горьким. – Старик махнул рукой, и вслед за этим жестом колыхнулось прозрачное облако дыма. – Я перестал дегустировать вина лет уже десять, кажется. У мужчин вкусовые рецепторы грубеют быстро и навсегда. Даже у некурящего мужчины. А твои рецепторы в двадцать-то девять лет... – Фридрих, наконец, глянул на Ольгу и подмигнул ей. – Ты прочувствуешь оттенки. Все до единого.
      
      –Какие уж там оттенки, если оно очень сладкое?
      
      –Это необычное вино. Райское. Оно приготовлено из подвяленного райского винограда.
      
      Ольга недоверчиво посмотрела на старика, но сразу опомнилась и улыбнулась ему, на всякий случай, чтобы не обиделся. Фридрих был очень ранимым человеком.
      
      –Я не слышала о таком сорте.
      
      –Во всём мире не найдётся и трёх бутылок райского вина... – Старик отвернулся, затем подошел к окну и прислонился плечом к стене, разглядывая дворик, наполненный цветущей сиренью. Посреди дворика стоял большой белый волк со шрамами на голове, которые, всё же, не уродовали его, а наоборот, словно раскрывали его необычную и мистическую душу. Фридрих подмигнул зверю. Волк развернулся и выбежал из двора. – Дух Петербурга с тобой, Белый волк... – прошептал старик. Затем продолжил для Ольги. – Возможно, бутылок с волшебным вином больше или меньше. Я не знаю точно. Но если бы и знал, то не сказал бы..., сама понимаешь. Свои тайны я храню тщательно, ты успела это заметить.
      
      –О да.
      
      –Точно так и остальные хранители. Они тщательно скрывают от посторонних свои главные тайны.
      
      Он затянулся, подержал дымок во рту и выдохнул его тонкой струйкой. Следующую затяжку он сделал в лёгкие и закрыл глаза, наслаждаясь растекавшимся по крови терпким табачным ядом.
      
      –Тебе нужно бросать курить, Фридрих, – Ольга с любовью смотрела на своего старика.
      
      Тот улыбнулся ей, как смущенный мальчишка, выдохнул дым и разогнал облачко перед собой.
      
      –Я уже лет десять бросаю.
      
      –А я помню времена, когда ты не курил.
      
      –Тогда я пробовал вино. Однако... – он грустно вздохнул. – Перестав ощущать его оттенки, я потерял ценность, как дегустатор. Мне просто было необходимо что-то пробовать. Вот я и взялся за сигары.
      
      –Ты аппетитно куришь, – Ольга скромно пожала плечами, чтобы он чувствовал её робость. – И хотя бы не часто.
      
      –Сколько ты со мной, Олюшка?
      
      –Двадцать пять лет.
      
      –Я помню тебя совсем маленькой девчушкой с испуганными глазами, – Фридрих улыбнулся ей, но сразу стал серьёзным. – Ты же не пожалела, что я забрал тебя из семьи?
      
      –Ты же знаешь, Фридрих, что меня ждало там.
      
      –Да, это печально, – он отвернулся. – Ты всё ещё скучаешь о нём... о своём старшем брате... да?
      
      –Он снится мне до сих пор.
      
      –Поэтому ты захотела заглянуть ЗА?
      
      –Именно поэтому.
      
      –Райское вино исполняет некоторые желания. Оно переносит в рай тех, кто его попробовал. Это не значит, что испив глоток, ты окажешься в каких-то там райских кущах. Чудес не бывает, ты знаешь. Но увидеть рай... ты сможешь.
      
      –Мне безразличен рай, Фридрих. Я хочу увидеть Гошку, если он там.
      
      –Двадцать пять лет ты помнишь его... – Фридрих глянул на Ольгу и снова отвернулся. – Такая любовь достойна исполнения твоего скромного желания. Поэтому я решил помочь тебе. Отведав вина, ты сможешь увидеть Гошу. Главное, чтобы это твое желание оказалось настоящим.
      
      –Настоящим? Каким же ещё оно может быть?
      
      –Райское вино выполнит только глубинное желание твоего сердца. Оно покажет тебе то, что ты хочешь увидеть по-настоящему и даже, возможно, не можешь себе в этом признаться. Вот я и спрашиваю, ты уверена в своем желании?
      
      –Да, Фридрих. Да.
      
      Он кивнул.
      
      Открылась тяжелая дверь с бронзовой ручкой в форме львиной головы, в кабинет вошел Роланд с серебряным подносом в руке. Он глянул на своего хозяина. Фридрих небрежно махнул рукой в сторону стола. Роланд подошел и застыл.
      
      Ольга смотрела на обыкновенную винную бутылку без этикетки. Поднос был застелен белой салфеткой.
      
      –Поставь и можешь быть свободным, Роланд.
      
      Дворецкий аккуратно взял бутылку с подноса и поставил её на стол, рядом с бокалом. Затем поклонился и удалился.
      
      –Это и есть райское вино?
      
      Фридрих затушил сигару в огромной стеклянной пепельнице с золотым ободом и подошел к столу.
      
      Он взял бутылку и с трудом отвинтил колпачок. Старческим суставам с тёмными пигментными пятнами было тяжело напрягаться. Ольга едва подавила порыв вызваться помогать. Скоро Фридрих, всё же, справился, и положил колпачок на краю стола.
      
      –Бутылка без пробки? – удивилась Ольга.
      
      –Оно не выдыхается. И к тому же, прошлый хранитель предупредил меня, чтобы я не закупоривал райское вино и не прятал его от солнечных лучей. Это же я завещаю тебе, в своё время.
      
      –Фридрих, не начинай, прошу тебя...
      
      –Мне уже семьдесят пять лет, Олюшка. Ты не перебивай своего старика. А лучше попробуй райского вина.
      
      Он взял бокал и поднял его.
      
      –Смотри, как переливается свет в гранях. И это тёплый свет. Мастер, который делал этот бокал, имел доброе сердце и отличную фантазию.
      
      Фридрих погрузил бокал в солнечный луч.
      
      Радуги распались на разноцветные блёстки и принялись прыгать и сверкать на мягких гранях.
      
      Насладившись игрой света, Фридрих поставил бокал обратно на стол. Затем плеснул в него алого вина на дно.
      
      –Один глоток. Этого должно хватить.
      
      –А если не хватит?
      
      –Значит, не судьба тебе увидеть брата или... – Он подвинул бокал указательным пальцем к ней. – Попробуй. И не смотри в зеркало, что напротив тебя. Смотри лучше на солнце в окне.
      
      Ольга мельком глянула на свое отражение и сразу отвернулась.
      
      Взяла бокал и понюхала.
      
      –Ничем не пахнет... – она глянула на Фридриха. – Ты пробовал это вино?
      
      –Когда-то... я тоже был в отчаянии... – Он улыбнулся ей, но как-то грустно. – Мне нужно было увидеть своё будущее... И я, представь себе, увидел тебя. А насчет запаха..., он раскрывается только во рту.
      
      Ольга потянулась рукой и коснулась краешками пальцев его руки.
      
      –Я люблю тебя, мой добрый Фридрих.
      
      –А я и желать себе, не смел... такую дочь. Пробуй же!
      
      Ольга повернулась к окну лицом и выпила вино.
      
      Оно и, правда, оказалось необычайно сладким.
      
      Она закрыла глаза, пытаясь справиться с волной удушья, которое обычно нападало на неё от терпких напитков.
      
      –Всё дело в оттенках, Олюшка. Именно оттенки вкуса раскрывают райское виденье.
      
      Она хотела ответить ему... но слова застряли в горле.
      
      Потому что Ольга увидела в окне...
      
      В её глазах мелькали солнечные точки.
      
      –Гоша? – всхлипнула она и улыбнулась сквозь слёзы. – Ты вырос... Какой же ты стал жилистый... А это кто рядом с тобой в черном френче? Что? Я не о том спрашиваю? Но о чем же мне... Твоё имя? Что с твоим именем? Я не поняла! Ты стал... кем? Солнечным мастером? Гоша, я не понимаю, о чем ты говоришь! Гоша с тобой всё в порядке? Гоша? Гоша?! Не уходи! Гоша! Гоша! Гоша!
      
      
      
      Она очнулась спустя десять минут. Ольга посмотрела на встревоженного Фридриха и улыбнулась ему.
      
      –Ты увидела, – облегченно вздохнул он.
      
      Она кивнула.
      
      –Его волосы... золотистые волосы... развивались на ветру, – прошептала Ольга.
      
      –Что? Я не расслышал.
      
      –И пушистые ресницы..., девчачьи... – она всхлипнула. – Гошка всегда стеснялся своих роскошных ресниц.
      
      –Ольга? Мне кажется, ты всё ещё бредишь...
      
      –Нет, я в порядке. Я просто не рассмотрела, кто был рядом с ним.
      
      –Надеюсь, кто-то хороший?
      
      –Я тоже надеюсь. Его лицо показалось мне знакомым..., словно я видела когда-то его во сне.
      
      Фридрих осмотрел Ольгу и снова покачал головой.
      
      –Когда я пробовал райское вино, то в обморок не падал.
      
      –Это от нахлынувших чувств... Ведь я всё ещё скучаю... Ах, если бы ты знал, как я скучаю по Гошке.
      
      –Ты довольна, что увидела его в добром здравии?
      
      Ольга оторвалась от спинки кресла и посмотрела на бутылку. Фридрих благоразумно отодвинул её в сторону и завинтил колпачок.
      
      –Ты знаешь, кто такой мастер солнца? – спросила она, следя глазами за бутылкой в руке старика.
      
      -Нет, откуда мне.
      
      –Гошка сказал, что стал мастером солнца... или солнечным мастером... я не расслышала точно. Там, где он находился, шумели океанские волны.
      
      Фридрих вернулся к столу с бутылкой и звякнул в колокольчик.
      
      –Он в порядке. Успокойся, наконец, и принимайся за свою жизнь. Я хочу успеть понянчить внука. Вот такая у меня глупая старческая мечта.
      
      –Фридрих!
      
      –И не спорь. Вот, сегодня вечером я отвезу тебя в гости к графу Рафьянову. У него три сына... Два – оболтусы совершеннейшие. Но младший, Костя... Очень, мне кажется, не глупый паренёк. И смотрит в твою сторону с интересом.
      
      Ольга вздохнула и покачала головой.
      
      –Всё-то ты замечаешь. Ладно, что уж там. Вези.
      
      –Вот и молодчинка! Эй, Роланд, где же ты там пропадаешь? Скорее забирай эту бутылку и готовь мой чудный бентли для выезда!
      
      
      
      ***
      
      
      
      А где-то очень далеко шумел океан под континентами белых облаков.
      
      И двое путников шли босиком по влажному песку, тихо беседуя о чем-то...
      
      Где-то...
      
      Очень далеко.
      
      
      -------
      
      -------
      
      КОНЕЦ.
      
      
      -------
      
      -------
      
      *3 - 26, 27 декабря 2009
      *2 и ниже - 28 декабря + 1, 4, 5 и прочее - 22 ноября - 22 декабря 2009
      
      -------
      
      P. P. S.
      Этим рассказом я завершаю эпоху "Абсолютного фантазёра", поставив в ней окончательную точку. Все истории, опубликованные на моей странице здесь, имеют отношение к этой эпохе, в большей или меньшей степени. Однако она исчерпала себя.
      
      Текст рассказа скомпилирован из обыкновенных "копипаст", которые были собраны и вырваны из моих разрозненных черновых текстов.
      
      
      Следующая эпоха..., когда начнётся, - и начнётся ли, вообще, - покажет время.
      Всё стало бессмысленным.
      
      
      
      Сони Ро Сорино. (2009 – 2010)