Шутка Богов. Роман. Часть 6

Можно ли устать от того, чего нет? Жестокого ангела нет. Он есть, но где-то в своей жизни. Не в моей. Но от чего же я от него так устала? Я изнемогаю от своих мыслей о нем. Они смерчем кружатся в моей голове, уничтожая все, что к Жестокому ангелу не относится. Неужели смерчи могут рождаться из одной только ночи, проведенной с мужчиной? Очевидно, да. Если ночь эта была единственной. Если за ней последовало отчуждение. Пустота.
Сколько звездочек на фюзеляже его истребителя? Сколько самолетов он сбил? Так ли уж это важно? Важно, что мой самолет лежит на земле разбитый. Его искореженные обломки в огне. Еще чуть-чуть и будет взрыв. А пилоту истребителя и дела нет. Жестокий, жестокий ангел… Героический летчик, опытный ас, умеющий превращать прекрасных женщин в безликие знаки его побед. Звездочки. Ряды звездочек… Слишком много прочитала я когда-то романов про мужественных летчиков. Жестокий ангел не летчик. Он не умеет летать. Но почему же мой самолет повержен?

Думаем ли мы, когда затеваем ремонт, что когда-нибудь придется нам бесконечными днями лежать поперек кровати и бессмысленно смотреть в потолок? Мы даже знаем, что такое может случиться, но так не хотим в это верить. Когда мы затеваем ремонт, мы полны светлых надежд на нашу будущую безмятежную жизнь. Самонадеянные глупцы! Мне бы в эпоху ремонтного романтизма встать на стремянку да расписать потолок вензелями да прихотливыми узорами. От чего же я позволила приземистой малярше-несмеяне взять валик да покрасить весь потолок в неприхотливо-белый цвет. Как это было непредусмотрительно. Вот и лежу я сейчас, пригвожденная своей несчастной любовью к кровати и смотрю в белый-белый потолок. Нет на нем ни вензелей, ни узоров. Белым-бело, пустым пусто. И листы в моем блокноте белым-белы. Пусты.
Муза присаживается на краешек кровати. На ней темные одежды – изображает скорбь и сочувствие. В ее руках бокал с красным вином – запивает творческий простой своего автора. Начальство, наверное, ею весьма недовольно.
- Может, поплачешь? – предлагает она участливо.
Я отрицательно качаю головой.
- Может, вина выпьешь?
Я отрицательно качаю головой.
- Может, выйдешь прогуляться? 
Я отрицательно качаю головой.
- Может, к морю поедем?
- Ничего не хочу, ничего не хочу, - шепчу я.
- Может, к морю? – вот пристала со своим морем. – Там будет все тоже самое. Только ты будешь лежать не в своей кровати, а в шезлонге. И смотреть ты будешь не в этот бессмысленно-белый потолок, а на небо, волны, чаек и загорелых мускулистых мужчин. Эээй! Ты меня слышишь? Там полно загорелых мускулистых  мужчин! Ты будешь смотреть на них, а они будут смотреть на тебя. Там ты забудешь своего вероломного ангела. Ты о нем даже не вспомнишь ни разу. – Я отрываю взгляд от потолка. Муза приободряется. – Там, на море веселье соседствует с покоем, там льются винные реки, там музыка не смолкает никогда, там все улыбаются и все счастливы. И ты там тоже будешь счастлива. Там твой жестокий ангел до тебя не доберется.
- Я ведь все равно вернусь.
- Ну и что с того? Но у тебя будет неделя радости. И ее у тебя уже никто не отнимет.
Я поднимаюсь с кровати. Подхожу к окну. За ним седая метель. А скоро будет солнце, море, пальмы и загорелые красавцы. Едем!

Домой! Домой! Стучат колеса. Поезд идет на запад. Домой! Домой. В город, где меня никто не ждет, но многим я нужна. Мне хочется так думать. В город, где огромная река лениво катит свои воды. В город, где небо пронзают фонтаны. В город, где все друг друга знают. В город, где все вроде бы любят друг друга, и никто никого не любит. В город, где редко улыбаются. В город, где как зачарованная принцесса из сказки, в многоквартирной башне живет жестокий ангел. Этот город - мой дом, по которому я скучаю, только когда я далеко от него. Вот и сейчас я скучаю по нему.
Никто не встретил меня на вокзале. Никто не открыл мне дверь квартиры. Сама отперла ее ключом. Втащила маленький чемоданчик в прихожую. Вдохнула запах своего заброшенного жилища. Включила свет. Все на месте. Мой маленький мир на месте.
А вот бы… А вот бы… сейчас зазвонил телефон и голосом жестокого ангела спросил бы: ты вернулась? Где тебя носило? Я скучал! Телефон молчит. Открываю форточки. Завариваю зеленый чай. А дома хорошо. Снова хочется уехать. За какие-нибудь еще горы. За Альпы, например. Лучше за Пиренеи.

- Никаких обязательств, - говоришь ты.
Киваю.
- Никаких свадеб.
Киваю.
- Никаких детей.
- Мы вместе до тех пор, пока нам хорошо вместе. Если один из нас захочет уйти, второй не будет его удерживать.
Киваю.
- Каждый из нас может иметь связи на стороне, но должен держать это в тайне от другого. – Твой голос вдруг делается каким-то беспомощным. - Ты можешь мне изменять, но, пожалуйста, не говори мне об этом. Очень прошу.
Киваю.
С какой самонадеянной беспечностью я дала эту клятву. Могла ли я знать в тот пыльный августовский вечер, что ты и есть моя подлинная любовь. Могла ли я догадаться тогда, на излете лета, что ты и есть моя судьба. Могла ли я предвидеть тогда в прохладных сумерках счастливого дня, как тяжело будет сдержать свою клятву? Каждый ее пункт. Особенно вот этот: если один из нас захочет уйти, второй не будет его удерживать. Я не стала тебя удерживать. Но и сама предпочла уйти навсегда. Муза, Муза, если бы не ты…

Где ее носит? Я же на все согласна. Я готова подписать этот чертов договор. Я готова продать себя в бессрочное рабство этой кудрявой бесовке. Неужели желание мучить людей еще одна из черт ее и без того дурного характера? А, может быть, Муза мне просто пригрезилась в предсмертном бреду? Не было никакой Музы, просто кто-то там наверху решил, что не время мне еще уходить? Не завершила я еще свои земные дела. И никакой я вовсе не писатель. То есть, конечно, не писатель, но Муза, которой, возможно, и нет убедила меня в этом. Как пощечиной оглушила меня надеждой. Да, все это был бред. Спасительные игры вообращения. Ничего больше. Она больше не придет. Ничего, и без тебя справлюсь. Я уже вкусила писательской отравы. По моим венам уже несется яд творчества. Ах, права была эта воображаемая Муза - я больше не смогу без этого жить.
Сажусь перед компьютером, смотрю в пустую страницу. Мои пальцы касаются клавиш и набирают: мама мыла раму. Шла Саша по шоссе. Что за чушь? Мне-то хочется писать о своей великой любви. О ее начале, совершенно неожиданном, и не менее неожиданном крахе. И вдруг... Какая Саша, какое шоссе? Какая это, оказывается, невыносимая пытка смотреть на пустую страницу и быть не в состоянии заполнить ее словами! А раньше-то я и не подозревала, что бывают такие пытки. Муза, где ты, Муза? Это что-же получается, что я вообще никто? Без мужчины никто, а теперь еще и без Музы никто? Что же я теперь буду зависеть от ее прихотей? От ее настроения? От ее приходов и уходов? Ну уж нет!

До того лета я не знала, что бывает любовь с первого взгляда. До того лета я не верила в судьбу.
Ты сидел в красном пластмассовом кресле за красным пластмассовым столом в летнем кафе на берегу реки. Тебе не шло это кресло, этот стол, это кафе и пиво, которое ты пил, тебе тоже не шло. По всему было видно, что ты смирился с предложенными обстоятельствами, но обстоятельства твоего ильского вечера должны были быть иными. Слишком элегантный костюм на тебе. Слишком дорогие туфли. Слишком ты изыскан. Ты слишком хорош для этого места. Неуместен. Ты смотришся белой вороной среди простецкой публики этой прибрежной пивнушки. Среди всех этих шорт, маек, расстегнутых рубашек, пьяных разговоров и стихийных танцев у мангала. Ты как принц в изгнании. Что ты здесь делаешь?

Ты сидишь и пьешь пиво. Как все. Совсем один. Одинокий принц в изгнании. Я украдкой поглядываю на тебя. Вероятно, я тоже выгляжу, как принцесса в изгнании. Слишком простое платье. Слишком дорогие туфли и сумка. Слишком незаметный макияж. И никто кроме нас в этом кафе не ест шашлыки ножом и вилкой. Не сочтите нас снобами. Это как знак некой касты: белый, ломкий пластиковый нож. Тебе бы подошел серебряный нож. И серебряная вилка. И блюдо тоже могло быть серебряным. Фамильное серебро. Я слишком много читала в детстве английских романов. Если бы кто-нибудь наблюдал за нами, он бы, наверняка, сказал бы, что это я тебя выбрала. И они были бы правы. Ты ловишь мои взгляды. Ты доедаешь свои шашлыки:
- Такая грустная, - говоришь ты вдруг, подхватывешь свое пиво и пересаживаешься ко мне. - Почему ты одна?
- А почему ты один? - спрашиваю я подозрительно.
- От меня ушла жена. - Говоришь ты.
Как это возможно, от принца сбежала его Золушка. Или она тоже принцесса? А не какая-то там замарашка, ставшая принцессой волею случая. Как бы там ни было, я бы от такого не сбежала никогда... Наверное.
- А я только что ушла от мужа. - Говорю я.
- В каком смысле только что? - спрашиваешь ты.
Я смотрю на часы.
- Два с половиной часа назад.
- И куда ушла? - спрашиваешь ты.
А куда я ушла? Мне некуда идти. Я не знаю, где я буду спать сегодня ночью.
- В никуда, - отвечаю я легкомысленно.
- Ты сумасшедшая? - удивляешься ты.
- Я в отчаяньи. - Ухмыляюсь я.
- Пойдем ко мне. Я же сказал, от меня только что ушла жена.
- В каком смысле только что? - смеюсь я.
- Неделю назад, - говоришь ты и мрачнеешь.
- Только идиотка могла уйти от тебя, - говорю я убежденно.
- Спасибо. - Сдержанно. - Она не идиотка. Она сука! - Страстно.
Ты смотришь на меня внимательно. Оценивающе. Изучающе.
- Тебе в самом деле некуда идти? - спрашиваешь ты очень серьезно.
Я пожимаю плечами.
- Наверное, кто-то из подруг приютит меня сегодня.
- А завтра?
- Не знаю. - Мне становится тоскливо. Что же я наделала? Куда же я теперь?
- А почему ты ушла от мужа, если тебе некуда идти? Нелогично как-то.
- Нелогично. - Соглашаюсь я. - Но по другому было нельзя. Нельзя по другому. Понимаешь?
- Не очень. - Отвечаешь ты. - Но ведь ты мне объяснишь?
- Когда-нибудь.
- Когда-нибудь. Ты думаешь, это "когда-нибудь" будет у нас?
Я смотрю в твои глаза и вдруг понимаю, что "когда-нибудь" у нас точно будет. И возможно, у нас будет даже "всегда".
- Может быть, это судьба? - спрашиваю я осторожно.
- Наша встреча?
- Наша встреча.
- О да! Господь Бог свел нас, чтобы мы спасли друг друга! - смеешься ты.
- Вполне вероятно! - смеюсь я.
- Пойдем! - ты встаешь и протягиваешь мне руку. Я доверчиво кладу свою ладонь в твою.

Муза заглядывает мне через плечо.
- Ну я же говорила, что у тебя талант! А ты мне не верила. так трогательно, так романтично! Я даже прослезилась. Что, в самом деле так все и было?
- Не совсем, - отвечаю я ворчливо. - То есть совсем не так. Я же не автобиографию пишу, а роман.
- Это ты уже никому не докажешь, - усмехается Муза, - даже мне. - Теперь она хихикает. До чего же мерзкое это ее хихиканье. - Теперь все будут думать, что все было именно так.
- Я, может быть, вообще не про себя пишу! - возмущаюсь я.
- Да ты хоть про черта лысого пиши, все будут считать, что ты и есть черт лысый или на свидания с ним бегала. - Снова хихикает.
- Что за глупости! - возмущаюсь я. - Толстой, что же, под поезд бросался, когда свою "Каренину" писал?
- У тебя другая манера - слишком интимная. Это даже хорошо, что все будут думать, что ты о себе пишешь. Это будет вызывать доверие и сочувствие. Эмоции - вот главное цель искусства! Вызвать в человеке эмоции! У тебя получается! Договорчик подписывать будем!
- С чего бы? - огрызаюсь я. - Как видишь, я тут прекрасно без тебя справляюсь.
- Без меня? - кричит Муза. В буфете испуганно дребезжит посуда. - Без меня! Так не бывает! Запомни это! Вот она благодарность за свое чудесное спасение! Без меня! Ха-ха! Я тут уже часа три на диване валяюсь незримая. Наблюдаю за актом творения. Мешать тебе не хотела, лежала тихонечко! Без меня! Пойми, девочка, если ты что-то там пишешь, если ты даже только придумваешь, что писать, это значит, я рядом. Видишь, ты меня, не видишь, не важно! Если ты занимаешься творчеством, это значит, я рядом! Рядом! Это значит, я помогаю тебе творить!
Я виновато опускаю голову.
- Что стыдно тебе?
Поднимаю голову.
- Нет, не стыдно!
- Не дерзи! Что за характер!
- Давай свой договор! Кровью подписывать? Как там у вас, у Муз принято?
- Обычная ручка вполне подойдет. - Муза извлекает из лифчика уже знакомый мне лист бумаги. Только теперь он изрядно помят и залит вином. - Вот, умница, девочка! Правильный выбор!
"Отныне и навсегда моя жизнь принадлежит творчеству". Моя подпись. Все. Отныне и навсегда моя жизнь принадлежит творчеству. Во что я опять ввязалась?
Муза берет вино из шкафа. Из ящика достает штопор. Откупаривает бутылку.
- Надо бы отметить событие! У тебя теперь есть призвание, а у меня клиент! Все счастливы! - Муза хихикает. Разливает вино по бокалам. Начинает торопливо пить. - Ты когда отсюда съезжаешь? - деловито интересуется Муза.
- Я остаюсь.
Муза отвлекается от вина, смотрит на меня вопросительно.
- Он сказал, что я могу жить здесь. Он подарит мне эту квартиру. Сказал, что если он полюбил другую, это не значит, что он перестал испытывать ко мне теплые чувства. И уж, конечно же, он не может допустить, чтобы я осталась без крыши над головой.
- Благороднейший человек! - восклицает Муза. В ее голосе театральное восхищение. - Благороднейший! Ты была права в тот июльский вечер - вас свела судьба!
- Он ушел. - Я заливаюсь слезами. - Сначала судьба нас свела, а теперь вот развела.
- Взамен она дала тебе нечто другое. - Муза стала серьезной.
- Что она мне дала?
- Меня!
- Ты можешь заменить мне любимого мужчину?
- Не во всем безусловно, но могу! - Муза хитро подмигивает.
- Какая же ты самоуверенная, Муза.
- А я знаю! - хихикает.

Муза блаженно застыла в шезлонге. Как бронзовая статуя. Одна нога вытянута. Другая согнута. Рука закинута за голову. Взгляд ее полузакрытых злаз устремлен на биюзовое гладкое море. Полный покой. Вокруг Музы вьется стайка эльфов. Я их не вижу, но чувствую на себе легкое дуновение их крыльев. И мощные потоки желания. Ах, как жаль, что хотят эти невидимые, но, вероятно, прекрасные существа не меня. Завидую своей Музе. И восхищаюсь. А Муза до поры до времени делает вид, что не замечает этих смуглых легкокрылых мачо.
Муза потягивается и переворачивается на живот, подставляя солнцу свой зад. Я будто бы слышу восторженный рев эльфов. Улыбаюсь.
- Хорошо, что ты не классический голодный художник, - говорит Муза и хихикает в обычной своей манере. - Иначе сидели бы с тобой в какой-нибудь пыльной и вонючей квартире или студии, а летом комаров бы кормили на тусклом русском пленере. Пили бы дешевую водочку, ты бы вечно ныла, что вокруг одни идиоты, которые ничего не смыслят в живописи. Господи, это было бы ужасно! - взвыла Муза.
- Дурные воспоминания? - интересуюсь я.
- Да, - огрызается Муза, - и не смей мне напоминать об этом!
- Ты сама завела этот разговор. - Возмущаюсь я.
- Это не повод напоминать мне о плохих воспоминаниях. - Муза надулась, а я расхохоталась. - Ничего смешного. Что ты там пишешь? - Муза замечает блокнот в моих руках.
- Пишу вот, - вздыхаю я. - Все нормальные люди на отдыхе отдыхают, а я работаю. А все потому, что ты так любишь курорты.
- Тебя что-то не устраивает? - спрашивает Муза строго.
- Ты чего взбеленилась? Все меня устраивает! Мне нравится работать на берегу моря. И не скучно с тобой. Ты моя лучшая попутчица.
- То-то же! - Муза довольно хихикает и переворачивается с живота на спину. Раздается восторженный рев эльфов. - Так что ты там пишешь? Опять про своего жестокого ангела?
- Про одну ночь, проведенную вместе, много не напишешь. - Отвечаю я уныло.
- Зато про ожидание следующей ночи можно много понаписать. И про фантазии по поводу вашей будущей совместной жизни. Про свои светлые матримориальные мечты. - Муза хихикает.
- Я реалист. - Говорю хмуро. - Не бывает с жестокими ангелами никакого совместного будущего.
- Это в реальности не бывает. - Муза приподнимает солцезащитные очки и смотрит мне прямо в глаза. - Но ты же писатель и в рамках собственной книги ты всемогуща! Ты можешь этого ангела своего жестокого женить на себе, родить от него детей и жить всем семейством долго и счастливо. Ты можешь в своей книге все, что угодно. Судьба всех персонажей твоей книжонки только в твоих руках! Ты, если захочешь, можешь хоть убить своего жестокого ангела! Отомстить ему за его безразличие! И, заметь, в реальности он останется жить!
- Нет, не смогу его убить даже на бумаге, даже в компьютере!
- Похвально! - усмехается Муза. - Так о чем ты пишешь в конце концов?
- О тебе!
Муза приосанилась в своем шезлонге.
- Это так мило, так мило! - заверещала она. - Обо мне никто никогда не писал. Все мною только пользовались. До чего же неблагодарный вы народ - художники. Не перестаю удивляться! Спасибо тебе, Господи, я дождалась своего звездного часа! Я тоже стала героиней романа! Это прекрасно! Прекрасно! Прекрасно!
Муза взлетела и запорхала над пляжем на своих прозрачных стрекозиных крылышках.
- Ты тщеславна, Муза! - кричу я ей.
- А я знаю! - кричит она в ответ. - Но я умею быть благодарной! Очень скоро ты будешь писать о лучшем любовнике в своей жизни! Клянусь!
Грустно улыбаюсь. Ничто не предвещает появление не то что бы лучшего, а хоть какого-нибудь любовника. Ни один мускулистый высокий красавец на этом пляже на меня не смотрит. И даже толстопузые коротышки на меня не смотрят. Может, я человек-невидимка? Или непривлекательна настолько, что не достойна ни одного заинтересованного взгляда?
Муза грузно плюхается на соседний шезлонг. Налеталась. Дышит тяжело - запыхалась.
- Не туда смотришь, дуреха! - говорит она, - вон, у бара презанятнейший экземпляр. Он уже часа два за тобой наблюдает. А ты все пишешь, да пишешь. Не замечаешь бедолагу. Он уж извелся весь. Чай отдыхать приехали, не работать!
Он красив. Безупречно красив. Загорел. Высок. Строен. Молод. Только сильно пьян. А кто сказал, что будущий идеальный любовник обязательно должен быть трезв. Я ему многообещающе улыбаюсь. Он машет мне в ответ. Оборачивается к бармену, подхватывает два стакана и направляется ко мне.
- Муза! Ты прелесть! - шепчу я ей.
- А я знаю, - хихикает она. - Развлекайся, деточка! В твоем романе должно быть разнообразие. И дай мне прочитать, что ты там про меня написала. Быстро! Иначе, я взорвусь от любопытства.

Он позвонил, когда я уже перестала ждать его зконка. Он позвонил, когда я его почти уже забыла. Он позвонил, когда был списан уже со всех счетов и включен в список одноразовых приключений, которые, возможно, и были прекрасны, только вот не значили ничего. Не имели никаких последствий. Он позвонил, когда то немногое, что связывало нас, уже было стерто ластиком других объятий. Когда голову мою уже дурманили призраки других мужчин. Он позвонил, когда совсем перестал быть мне нужным.
- Как ты? - спросил он буднично, будто в последний раз он разговаривал со мной вчера. Будто и не было этих долгих недель разлуки и забвения. Сколько книг в прошлые застенчивые века было написано о том, как мужчина соблазнил женщину, а потом бросил. Помнится, это было трагедией. Или хотя бы драмой. А сейчас это обыденность, не заслуживающая внимания. - Я думал о тебе, - говоришь ты, а я не хочу тебе верить. И слышать этого не хочу. Ведь до того самого мгновения, пока ты не сказал "я думал о тебе", я уже много-много дней о тебе не думала. Совсем. Будто и не было тебя вовсе. А что же мне делать теперь? Снова начать о тебе думать? Зачем? Ты снова сделаешь мне больно. - Почему ты молчишь?
- У нас не так уж много общих тем для разговора. - отвечаю я надменно.
- Как твоя книга? - спрашивает жестокий ангел, голосом, в котором преднамеренно звучит заинтересованность.
- Пишу, - отвечаю холодно.
- Что-то не так? - спрашивает он осторожно.
- Все хорошо, - отвечаю равнодушно.
Как же хочется крикнуть ему: ты затащил меня в постель и пропал! Тебя не было много бесконечных недель! Тебе было все равно, что со мной происходит. А я страдала. Если бы ты знал, сколько дней я провела, просто глядя в потолок. Если бы ты знал, что мысли  мои были только о смерти и еще о тебе. Ведь ты мною пренебрег. И ты тоже мною пренебрег. Так зачем мне жить? Если ведет меня дорога судьбы лишь от одной потери к другой. Если бы ты знал, как тяжело мне даются эти потери! И если бы ты знал, сколько объяснений я придумала тому, почему ты исчез, но правдоподобной была лишь одна. Она была правдоподобной, только вот верить в нее не хотелось: я тебе не нужна. Совсем не нужна. Я - просто звездочка на фюзеляже твоего истребителя. В этой свой бесконечной охоте, думаешь ли ты о своих жертвах? Какой охотник думает о дичи? Глупости.
- Все хорошо, - отвечаю равнодушно.
Жестокий ангел молчит, а потом вдруг спрашивает тихо-тихо:
- А почему ты тогда сбежала? Тебе совсем не понравилось?
Ах, так это я была безжалостным истребителем?