Глава 1. Муки следователя

Освободившись же от греха, вы стали рабами праведности.
Послание к Римлянам святого апостола Павла

Неторопливые ноты Арии из третьей сюиты Баха наполняли холостяцкую квартиру Максима Дмитриевича Нагатина, старшего следователя межрайонного следственного отдела. Сидя в кресле напротив выключенного телевизора, он слушал музыку, держа в одной руке бокал с виски, а в другой — тлеющую сигарету. Нагатин отвлекался лишь на то, чтобы стряхнуть пепел. Ему хотелось раствориться в этой безупречной мелодии, сбежать как можно дальше от одиночества и бессмыслицы, окруживших его в последний месяц. Сливаясь с гармонией звуков, он мысленно скользил по нотному стану назад, в недавнее прошлое: туда, где не было пустоты, где звучал голос любимой женщины, а жизнь еще имела смысл.
Нагатин допил бокал и сразу наполнил новый. Откинувшись в кресле, он увидел отражение Зои в безмолвном глянце телевизора и, закрыв глаза, почувствовал её нежные руки на своих плечах. Вот она склоняется над ним, и тяжёлые локоны густых волос падают ему на лицо. Он обнимает её за шею, целует, вдыхая цветочный аромат духов и чувствуя пленительную влажность её губ…
Максим резко открыл глаза, встряхнул головой и потер лицо ладонями, прогоняя наваждение. На журнальном столике рядом с бутылкой и пепельницей лежал смятый клочок бумаги — квитанция за телефон. Сухая строчка отчета хранила дату его последнего звонка Зое. Нагатин взял бумажку и нервно, тихо усмехнулся.
Грудь сдавила знакомая тупая боль. Привычным жестом левой руки он прижал ладонь к сердцу. Переждал секунду, пока отпустит, и протолкнул застрявший в горле ком обиды новой порцией виски.
Каждую следующую композицию диска он помнил наизусть. Максим уже предвидел, что первые ноты «Лунной сонаты» Бетховена, которая шла следом за Бахом, обрушатся на него всей тяжестью. Не желая провалиться в минор, Нагатин выключил проигрыватель. Ария покорно умолкла и лишь отчасти ослабила его переживания. В комнате стало тихо, но уже через мгновение оборванный финал музыкальной композиции продолжил надрывный звон в дверь.
— Макс, ты чего, прячешься? Я к тебе второй раз за вечер долблюсь! — с порога заявил Анатолий Рябков, сияющий сосед и бывший сослуживец Нагатина.
— Толя, привет. Извини, музыку слушал, не расслышал, — ответил Нагатин, отводя воспаленный взгляд. — Проходи.
Рябков по-хозяйски прошагал в прокуренную комнату, оставив хозяина в коридоре. Осмотрелся, задержав взгляд на пустых стенах, с которых исчезли все совместные фотографии Максима и Зои.
— А мы только вчера ночью из Турции прилетели, — сообщил Рябков и уставился на бутылку виски.
— Будешь? — Нагатин правильно истолковал этот взгляд и достал из серванта чистый бокал.
— Давай, — Рябков взял бокал и, налив виски, сразу выпил его. За первым бокалом немедленно последовал второй. — Классный вискарь, не то что у турок. Тьфу! Шнягу какую-то палёную разливают, пить невозможно. Я раз с одним мужичком из Кемерово перебрал, так потом весь день в номере провалялся. Что с ним было, даже не знаю. Представляешь! Это, считай, пятнадцать тысяч рублей на ветер.
— Представляю, — чуть слышно произнес Нагатин.
— Слушай, а чего ты хмурый такой? — бодро спросил Рябков, прохаживаясь по комнате.
— Нормальный, — отрезал Нагатин.
— Из-за Зойки, что ли, до сих пор? А я думал, вернусь, ты тут уже с новой подружкой кувыркаешься. — Рябков нарочито громко рассмеялся, но, не встретив поддержки, продолжил в той же напускной веселой манере: — Хочешь, познакомлю с Веркой Андреевой, Риткиной подружкой?
— Зачем?
— Да ты что! Девка класс! Ну, в теле немного, но аппетитная… блин, слов нет. — Он усмехнулся. — А что? Живет одна, по возрасту тебе в самый раз. Ей тридцать пять, кажется. Год разницы — самое оно. Томится баба одна, пропадает.
— Какая девка, Толь? О чем ты? — Нагатин поморщился, пригубил виски и потянулся за сигаретой. — Спасибо, конечно, но мне сейчас не до подружек твоей Ритки.
— Ладно, — Рябков мгновенно растерял оптимизм и посерьезнел. — Макс, извини.
— Проехали, — Максим безразлично махнул рукой и опустился в кресло.
— Ты ей звонил хоть?
— Звонил. — Нагатин взял со стола квитанцию и молча протянул соседу. — Вот, любуйся. Счет пришел.
— А чего с городского-то? — удивился Рябков, разглаживая мятую бумагу.
— Мобильный она заблокировала, — монотонно произнес Максим, разглядывая дно своего бокала. — Последний звонок пятого августа. Почти месяц назад. Длительность — две минуты семь секунд. Стоимость — два рубля двадцать две копейки. Вот и вся любовь, Толя. За два рубля и двадцать две копейки.
— И что она сказала?
— «Не звони, не пиши и не ищи меня больше никогда».
— И все?
— Нет. Еще полторы минуты слушала, как я сопли размазываю, и отключилась. Всего две минуты семь секунд…
— Может, тебе съездить к ней? Поговорить по-человечески…
— Шутишь? О чем говорить, если и так все ясно?
— Слушай, ну не могла же она просто взять и испариться.
— Она и не испарилась. Она вернулась к бывшему мужу, — Максим горько усмехнулся.
— К Мишке?! — воскликнул Рябков и замер у рабочего стола, на котором светился монитор компьютера. Прищурившись, он прочитал строчку на открытой странице почты: «В папке "Входящие" нет писем». Чуть ниже, в графе отправленных, светилось число 11. Рябков сделал вид, что ничего не заметил, и быстро спросил: — А ты откуда узнал?
— Витька Заболоцкий видел их вместе в ресторане.
— М-да… — протянул Рябков. — Макс, я же Зойку с первого класса знаю. И с Мишкой она еще в школе крутить начала. Я тебе сколько раз говорил?
— Ну и что?
— Да то! Она его всегда любила, понимаешь? Извини за прямоту, но раз она так поступила с тобой, то… в, общем, всё понятно.
— Что тебе понятно? — резко повысил голос Нагатин.
— Всё мне понятно! Они тогда поцапались, и она Мишке назло роман с тобой закрутила. Год тебя мурыжила, а как только он пальцем поманил — побежала обратно. Обычная бабища, чего ты от нее ждал, Макс? Ей-Богу, не пойму. Ведешь себя как пацан! — Рябков плеснул себе еще виски, его окончательно понесло. — Сидишь тут, сохнешь, а ей плевать. Она уже и забыла, кто такой Нагатин Максим Дмитриевич!
— Хватит! — крикнул Максим и с размаху грохнул бокал о столик. — Откуда тебе знать, какая она? Ты с ней жил? Школу он вспомнил! Ты сам-то помнишь, чем в школе занимался? Ритку свою, что ли, любил?
— Не заводись! Макс, мы всю жизнь с тобой дружим, и я просто хочу тебе помочь, поддержать!
— Поддержать… — глухо повторил Нагатин. — Защитники хреновы. Хочешь помочь — сиди и молчи. Или пей вон. Какого чёрта ты мне в душу лезешь? Без тебя тошно.
Рябков прикусил язык, понимая, что перегнул палку. В комнате повисла тяжелая пауза. Анатолий суетливо огляделся, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, чтобы сменить тему. На глаза ему попалась небольшая пробковая доска на стене, сплошь утыканная газетными вырезками и распечатками с новостных сайтов.
— Макс, ты реально себя в депрессию загонишь. Это не выход, — Рябков подошел к доске. — Слушай, ты же к брату собирался съездить, развеяться? Не вышло? — Рябков намеренно не стал продолжать разговор о Зое и налив себе еще бокал вернулся к доске.
— Не вышло, — сухо ответил Максим. — Взял в работу одно дело, теперь из конторы не вылезаю.
— Что за дело?
— Вот это, — Нагатин кивнул на пробковую доску. — Ревнивец. Приревновал бабу, пристрелил ее любовника. Как только его порешил, за нее принялся. Ранил в плечо, а потом шмальнул себе в голову.
— Ничего себе Шекспир, — попытался отшутиться Рябков, радуясь, что разговор ушел от опасной черты. — И чем закончилось?
— Любовник мертв, — задумчиво произнес Максим. — Хотя, знаешь, там хрен разберешь, кто кому любовником приходился.
— В каком смысле?
— Замятин, стрелок, сам был женат. Только, кажется, с женой года четыре не жил… или жил… черт его знает, не помню, я еще только знакомлюсь с материалами.
— Так, и что дальше?
— В общем, Замятин этот снялся с дежурства в ОВД и помчался к своей «любимой».
— Погоди, он еще и мент? Вот это сюжетец!
— Угу, — невнятно буркнул Нагатин. — Приехал, увидел картину маслом и открыл пальбу. Потерпевшая Анастасия — одинокая баба с ребенком-инвалидом. Итог: любовник — труп, у нее — ранение, а сам Замятин жив.
— Жив?! — удивился Рябков и бубня что-то под нос, вновь наклонился к пробковой доске и бегло вчитался в газетную вырезку. — О! Смотри-ка, Мещерский!
— Что?
— Я говорю, опять этот Мещерский всплыл.
— Что за Мещерский? Что значит — опять?
— Помнишь, я как-то вел одно мутное дело по «черным» риелторам? Там еще два мужика сгинули. — Рябков задумался. — Ну да, точно, оба трупы. Один якобы от сердечного приступа загнулся, а другой повесился…
— Ну, может, и было что-то такое… Не помню. Мещерский-то тут причём?
— Докладываю. Лет пять назад пришла заява от родственников двух алкашей. Мол, в их квартирах чужие люди живут, а сами хозяева исчезли. Стал выяснять. Новые жильцы предъявили договоры купли-продажи. Только квартиры им продали не пропавшие алкаши, а двое совершенно других типов. Навели справки. Выяснилось, что один — медбрат, а другой — санитар из районной психушки! Прикинь!
— Нормально, — Нагатин оживился и внимательно посмотрел на Рябкова.
— Дальше — больше. Буквально за месяц до этой сделки эти двое переписали жилье на себя. Причем все бумаги синяки подписали сами, юридически комар носа не подточит. Вот тут я и застрял, — Рябков помолчал, восстанавливая в памяти хронологию. — Потом я стал крутить нотариуса, через которого, судя по всему, и действовал этот Мещерский. Сука, мерзкий он всё же тип…
Максим подошел к Рябкову. Тот ткнул пальцем в заметку о состоянии здоровья Замятина, где краткий комментарий давал заведующий судебно-психиатрическим отделением городского диспансера Мещерский А. П.
— Почему «видимо»? — спросил Нагатин, отступая на шаг.
— Знаешь, этот санитар и медбрат оказались такими дебилами, что организовать подобную схему сами просто не смогли бы. Самое интересное, что в психушке они работали как раз в том отделении, где заведовал Мещерский.
— А куда алкаши делись?
— Хороший вопрос. Ты сам как думаешь?
— Не томи, Толь.
— Они в этом же отделении и лежали! С «белочкой» — ну, с алкогольным делирием, если по-научному. Во! Точно, — Рябков улыбнулся, заметив, как удалось расшевелить Максима. — Более того, на момент оформления квартир оба синяка уже находились на лечении. Вот тогда и стало понятно, что этими идиотами кто-то рулил. Я вышел на Мещерского. И стоило мне его прижать, как оба потерпевших отдали Богу душу с разницей в несколько дней.
— Ты думаешь, он был замешан? — серьезно спросил Максим.
— Не знаю. Думай что хочешь, но посадили только его шестерок, а он вышел сухим из воды.
— Как это? — удивился Максим.
— Может, запугал их, может, ещё что-нибудь… Алкаши-то сгинули, концы в воду, а работнички его испугались. Им по три года общего режима дали за мошенничество, а прямых доказательств вины Мещерского найти не удалось.
— И что с ним сейчас?
— А что с ним будет? Ничего. Эти бедолаги взяли всё на себя, а он развел руками и извинился за недобросовестных подчиненных. Собственно, вот и всё… А, постой, вру. Ему, кажется, выговор за отсутствие дисциплины влепили. — Рябков присел в кресло. — В принципе, в твоем деле он не фигурирует. Но если хочешь, можешь попить ему крови. Замятин твой, кстати, почему в психушке лежит? На экспертизе?
— Да.
— Не парься.
— Да я и не парюсь. У меня на днях с ним встреча. — Максим задумался.
— С кем? — уточнил Рябков.
— Да и с тем, и с другим, — Максим прошёлся по комнате. — Замятин себе пол-лица снес. Неделю между жизнью и смертью болтался.
— Вообще удивительно, что он жив остался.
— Ага, мне и самому удивительно. Я-то надеялся, что он умрёт и делу конец, а всё, видишь, как обернулось. — Максим налил себе ещё виски. — Стрелял через подбородок. Испугался, наверное, и в последнее мгновение дёрнул руку и прострелил себе щёку. Потом опять выстрелил и всё равно жив остался. Тут любой участковый разобрался бы, но видишь — огнестрел, да ещё Замятин этот — мент, офицер… В общем, сам понимаешь, дело «прилетело» в следственный комитет.
— Ну, ты подожди, не торопись, — серьезно сказал Рябков. — Может, там и бабенка поучаствовала. Все эти шекспировские страсти на пустом месте не рождаются. Чего она вдруг любовника-то завела? Да и вообще как можно себе в башку несколько раз выстрелить?! Макс, мутное дело, чувствую, мутное.
— Толя, мне кажется, ты пытаешься искать черную кошку в темной комнате…
— Когда ее там нет, — улыбнулся Анатолий. — Ты это хотел сказать?
— В целом да.
— Ну, смотри, тебе искать.
— Не буду я ничего искать. Если бы он умер в больнице, я бы давно закрыл дело и к брату уехал. А теперь…
— А что, кроме тебя, некому, что ли, поручить?
— Да о чем ты говоришь, Толя! Ты уже забыл, где работал? Это тебе не ЧОП, — лицо Нагатина исказилось от горькой гримасы. — Кто там теперь работать может? Один молодняк зеленый.
— Сколько же ты будешь с ним возиться?
— Не знаю. Надеюсь, недолго. Уехать мне надо, не могу я здесь больше оставаться… — Нагатин осекся, не желая заново изливать душу Рябкову. — Стрелку этому сейчас операцию сделали, и он вроде как на поправку пошел. Только одна проблема осталась.
— Какая? — Рябков удивился неожиданному невеселому смешку Нагатина.
— Будешь смеяться, у него память отшибло. Придется повозиться с ним. Через пару дней поеду в больницу, допрашивать этого бедолагу, — на последнем слове Нагатин улыбнулся. — Отелло, блин, свалился мне на голову…
Рябков, чувствуя, что дальнейшее распитие алкоголя может вылиться ему в крупный семейный скандал, решил ретироваться.
— Макс, я пойду, а то мне Ритка голову оторвет.
— Давай, — Нагатин пожал Рябкову руку и проводил до двери.
— Макс, ты Зою забудь. Ушла и ушла. Может, это и к лучшему, — Рябков странно ухмыльнулся и спросил: — А ты знаешь, что означает имя Зоя?
— Нет, — Максим удивился и многозначительно посмотрел на стоящего в дверях Рябкова. — А что оно значит?
— Ничего, не забивай голову, — Рябков на мгновение замялся, как это случается с человеком, сказавшим что-то неуместное. — Ладно, забудь. Извини, друг, я пойду…
Оставшись один, Нагатин вернулся в комнату и еще раз проверил электронную почту. Убедившись в отсутствии входящих писем, он сел в кресло и откинул хмельную голову, пытаясь сосредоточиться на деле ревнивого стрелка.
Мысли не вязались и возвращали его к Зое и циничным словам Рябкова. Максим вновь мучительно вспомнил образ любимой, но усталость от нервного напряжения взяла свое, и он заснул впервые за месяц — без снов.