Часть 2

Путь к вечным огням лежит глубоко вниз. Попасть туда можно только с помощью лифтов, которые находятся на окраине пустоши. Мы направляемся к ним по пеплу. Время от времени нас оглушают плевки горячего воздуха. Чем дальше мы проходим от своих домов, тем подвижней становится земля под ногами. Идти здесь - настоящее испытание, каждый шаг заставляет почву проминаться. Мои ботинки наполовину утопают в земле, которая не желает отпускать обувь. Черная субстанция прилипает к ней и растягивается как жевательная резинка. Трещины становятся шире, и иногда приходится перепрыгивать с одного островка на другой. Сквозь маленькие загрязненные окошки в маске уже видны огромные махины, окутанные пепельной бурей - лифты. Они возвышаются высоко над землей и даже на таком расстоянии слышно,  как скрипят их механизмы и лязгают раскаленные цепи.
 
  Чем ближе к пропасти, в которую нас будут спускать, тем больше смердит серой. Здесь всегда воняет серой. Серой и сажей. Маска не позволяет зловонию проникнуть в полной мере, но, даже не смотря на нее, начинается приступ тошноты и кружится голова.
 
  Но этот нестерпимый запах не самый главный признак приближения пропасти. Становится жарче. Настоящий ад.

У света есть конец, и он начинается чуть дальше. Отвесная скала, из которой исходит ярко-красное свечение. Вверх направляются миллиарды маленьких частиц. Пепел словно живой, он мчится прочь от этого жуткого места. Вопли теперь слышны намного отчетливей. Миллионы криков. Они будоражат воображение, и кровь в жилах замирает. Я уверен, все мы думаем, что им приходится хуже, чем нам. Нас всего лишь лишили лиц, и в этом некого винить. Просто потому что мы не помним, кого винить.
 
  Возле одного из спусков нас встречает лифтер. Он устремляет то, что должно было быть лицом в нашу сторону и как будто смотрит на нас, но у него нет глаз. Его вытянутая черная гнилая голова разорвана поперек и сшита горизонтально ржавой проволокой. От него смердит смертью и падалью. Мы не хотим говорить при нем, при лифтере вообще не хочется ничего делать. Только молчать и смотреть в одну точку.
 
  Спустя некоторое время нас сажают в огромную квадратную камеру с ржавыми горячими решетками. Она просторная, такая, что в нее вмещается тридцать рабочих, и все мы видим, как лифтер дергает рычаг, и цепи начинают пронзительно скрипеть. Лифт медленно ползет вниз. Пока он тащится, сквозь решетки можно видеть уровни ада. Сквозь отверстия в скалах мелькает  пылающий огонь, и языки его то и дело выскакивают из расщелин. В такие моменты раздаются воистину нечеловеческие крики. БОЛЬ.
 
  -Дарф, - говорит один из моих товарищей, чтобы как-то отвлечься от этого ужаса. У него тоже кровь застывает, и ему очень страшно. Нам всем очень страшно.
 
  -А, - отвечаю я.
 
  -Не знаешь случайно, где Ворбер?
 
  -Не знаю, - говорю.
 
  А я и, правда, не знаю. Ворбер был с нами еще вчера. Мы как всегда вместе закончили работу и поднялись. Я даже видел, как он зашел к себе домой, но сегодня его уже не было.
 
-Странно это, - говорит Тимони, стоящий рядом со мной по правую руку.
 
  Разговоры не клеятся. Может быть, потому что невозможно разговаривать такими будоражащими голосами или потому что невозможно говорить, когда на фоне такие жуткие крики. А тем временем мы спускались все ниже и ниже. Чем глубже мы попадали, тем громче вопили мученики. Здесь становилось жарче.
 
  -Ну что?! Пошли, - орет Тимони, когда лифт останавливается на тридцать четвертом уровне ада.

  Здесь очень шумно. Ничего не слышно, и никто ничего не слышит. Только крики мучеников.