Даждь нам днесь... О хлебе России

Даждь нам днесь…   
Мама* рассказывала (сохранён местнй выговор): «Ох, и трудная ж это работа была - хлеб убирать! Его же зорями косили, а если лунные ночи, то и ночами. Днем-то рожь жёсткая становилася, а зорями и ночью влага колосок схватываить и не даёть ему осыпаться, вот поэтому и жали, когда роса выпадить. А бабы так уж и старалися к утру перевЁсел* накрутить из хорошей соломы. Заткнешь их потом за пояс, свернешь сноп граблями, свяжешь перевеслом и ставишь, свяжешь и ставишь. И так часов до трех, пока жара не вспячёть, а спадёть, и опять пошли... Но снопы вязать, это ишшо ничаво, можно было, а вот серпом* жать, во когда лихо! Жали-то днём, в самую жару, когда роса сойдёть. Мы с мамкой мало ржи сеяли, так, бывало, обобьем прАльником, вот и весь урожай, а родители мамкины мно-ого сеяли! И вот как пойдем им помогать... Боже мой, ну до того руки исколешь!.. аж напухнуть. Ведь хорошая жница за день до двух копЁн* нажинала, а в каждой по пятьдесят одному снопу. И потому по пятьдесят одному, что последний на самый верх стоймя ставили, чтоб видно было, копна готова»

А что я знаю и помню об уборке зерновых? Комбайны на полях, бегущий поток зерна в кузова машин… В советские годы с августа такими кадрами хроники наполнялись телевизионные выпуски новостей, – начиналась «битва за урожай». Да и газеты пестрели заголовками: «Выиграем битву за урожай!», «Битва за урожай продолжается!» И почему непременно «битва»? Может потому, что у власти было мало надежды на то, что труженики… Кстати, тогда и слова «крестьянин» не упоминалось, - их в годы коллективизации «уничтожили как класс» - и в советские годы остались только сельские труженики или труженики полей и, наверно, у «руководящей и направляющей» не было уверенности в том, что зерновые будут убраны, если тружеников не вдохновить, не мобилизовать на «битву за урожай».
 
Осталось в памяти еще и то, как мы, «работники идеологического фронта», ездили помогать колхозникам в тех «битвах за урожай». И виделись из окна автобуса ровно подстриженные, вяло-жёлтые поля с аккуратными копёнками соломы, оставленными комбайнами, чёрные развороты вспаханной земли, изумрудные всходы озимых за грядами темно-зеленых ёлочек и желтеющих берёз.

Нет, не привелось мне увидеть того, пятьдесят первого снопа на копне, о котором упоминала мама, но запах соломы и поля, отдавшего свой урожай людям, вкус зёрен от вышелушенного колоска во мне еще живы, отчего иногда в душе и  вспыхивает нечто сущее и радостное.      
 
«Если рожь сырая была, свозили ее сушить на рыгу* и у Писаревых бо-ольшая рига была. Привязуть и как расставють! Тут уж дед цельными днями и топить соломой, суволокой*, сушить снопы, и только потом начинали их обмолачивать. Пока бабка встанить да завтрак сготовить, мужики в четыре цепа копну и обмолотили, и в хороший год пудов по десять с копны намолачивали. Ну, а если не управлялися, то свозили снопы в сараи и укладывали на адОнки, на слой дядовника колючего, мыши-то не полезуть туда, вот на него снопы и ставили, оставляли до осени, а уж тогда перевозили на ригу, налаживали печку, сушили и молотили. И пшаницы у нас тогда еще не сеяли, пшаничную муку только к празднику на пироги покупали, а так всё лепешки ситные пякли. Высеють ржаную муку на сито, потом и замесють тесто, да попрохоней, пожиже, а потом - на капустный лист и в печку. И до чего ж вкусные лепешки получалися! Бывало, так и ждёшь, когда бабка из печки их выставить».
 
1970-е годы.
Старались мы вселить в души наших детей бережное отношение к хлебу: если начал есть, нельзя не доесть кусочек… нельзя лепить шарики из него… нельзя выбрасывать зачерствевший, покрошите голубям. И что-то проросло в них, зацепилось.
А что же внуки? Узнают ли о том, как достаётся хлеб тем, кто его выращивает? Ведь теперь даже по телевизору редко увидишь хлебоуборочные комбайны, всё больше - улыбающиеся счастливые лица, жующие попкорн или сникерс. Нет, внукам пока не интересно знать, как и кто растит хлеб. Да и зачем? Вот он, хлеб, обёрнутый полиэтиленом и услужливо порезанный на дольки.

1909 год.
«И началась у нас в деревне эпидемия тифа-возвратника, отпустить немного и опять! Заболели и мы. Но первым стал выздоравливать брат наш Коля, десять лет ему было. Стал понемногу ходить, пошел к дяде на Масловку, а там его и накормили вволю хлебом, да еще теплым, только что выпеченным. Вот и случилося у него воспаление кишок. И помер. Ну, надо обмывать… 
А сил-то и нетути! Надели мы на него рубашечку чистенькую, штанишки, положили. Сидим с Динкой рядышком, а я еще и прилягу так-то, головой к нему прижмусь. А когда приехал за ним дядя и привёз ведро кислой капусты и коврижку хлеба, так что ж ты думаешь? Как накинулись мы на еду эту, как облапили! А дядя забрал нашего братца и увёз… мы даже и не попрошшалися с ним. Никто и не заплакал».
 
Послевоенные* 1940-е.
Мне – девять лет. Каждый день я встаю в шесть утра и иду к магазину занимать очередь за положенной по карточкам буханкой хлеба. На мне красный беретик и поэтому в очереди зовут Красной шапочкой*. И в этой очереди мне надо дождаться той синей будки, в которой наконец-то привезут хлеб на санях или повозке, но зато…  И до сих пор живо ощущение радости, когда иду домой с той буханкой и жую довесок-уголок к ней, - почему-то его всегда давал и он полагался мне по праву. Потом мама разрежет буханку на четыре части, - всем поровну, - и я, в  очередной раз прибегая с улицы, буду понемногу отщипывать от своего и опять убегая к подругам, радоваться: еще не кончился мой хлебушек! А вот у братьев… Как-то Виктор признался: свой кусок съедал сразу, а потом завидовал мне.
 
«До революции в Карачеве был самый крупный купец Кочергин. Масло гнал, складов с мукой у него много стояло. Уважали его люди, он же церковь Казанскую электричеством осветил. А еще, бывало, как вздорожаить хлеб, а Кочергин и пустить его подешевле, и собьёть цены. Злилися на него за это остальные купцы, что тоже хлебом торговали, но ничего с ним поделать не могли. Ну, а после семнадцатого*, когда всех богатых громить стали, его первым и расстреляли. Вскорости умерла и жена, дети сиротами осталися, так что ж они? Есть-то хочется, вот и меняли на хлеб всё, что еще в доме оставалося. А что понимали? За коврижку хлеба - бери, что хошь! Помню, тогда к весне совсем плохо стало, и начался почти голод. Всё люди сдирали на хлеб... траву, кору разную. Помню, принесёть мамка кусок хлеба, а в нем ржи-то... Овес один. Режить его, а колючки так за ножом и волокуцца, так и тянуцца. Вот мамка и скажить: «Все кишки нам эти кылки порежуть!» Так посушить его на сухарики, потом потолчёть в ступке, просеить, кылки отсеются вот тогда и едим».
 
Конец 1940-х. 
Помню, еще помню те самые сто грамм чёрного хлеба, которые выдавали нам после уроков! Горбушка… ах, хотя бы досталась горбушка с чайной ложкой желтоватого сахарного песка! И сейчас ощущаю во рту хруст той корочки, кисло-сладкий вкус нечаянного лакомства. Да и вот этот «Дорожный батон», который муж только что принес, люблю, наверно, потому, что напоминает булку, которую однажды выменяла я на гопик, лепёшку, сделанную из мерзлой картошки, перекрученной на мясорубке и приправленной луком. А предложила этот обмен подруга. И потому, что булка её оказалась непропеченной, да и гопика она еще не пробовала. И вот тогда откусила она от него, пожевала и… выплюнула! А я, отщипывая от булки по маленькому кусочку и обсасывая зубы, вязнущие в непропеченном тесте, до самого вечера наслаждалась чуть горьковатым привкусом, каждый раз недоумевая: и почему она выплюнула мой, тоже вкусный гопик?.. и почему вот это!.. отдала мне?
 
1919-й.
«Голод* на Украине был в начале тридцатых, а мамка, я и сестра Динка ездили туда, когда там еще сытнее было, чем в России. И ездили вот с чем. Сестре Динке было уже тринадцать, работала она на базе военной, а туда привозили простыни старые, шинели, гимнастерки с убитых, и девчонки всё это пороли, чтобы потом или починить их, или перешить. Пороли, а Динка клочки какие спрячить под одежду или под юбку, принесёть домой, а потом мамка и состегаить из них на руках… Машинки-то не было, вот и шили на руках одежонку себе и на продажу,
даже на Украину ездили с нашим товаром, на хлеб меняли. Наменяем так-то, а как домой везти? Отбирали ж отряды разные, если наскочуть, вот и прятали возле себя. Сунешь туда-то фунтик муки, туда-то горсточку, прицепишься к товарняку и едешь. Если ссадють где, так и не возмущаешься даже, будто так и надо. А это ведь обязательно за дорогу раза три или четыре сгонють и тогда сидим, ждем на вокзале, когда опять случай подвярнёцца.

А  раз та-то едем, а тут рядом мужчина сидить:
- Куда ж вы путь держите? - спрашиваить.
А мамка ему:
 - Да едем, куда глаза глядять.
- Ну, глаза могут и далеко глядеть, за ними не угнаться.
И расспросил нас, откуда мы, как жили, а потом и говорить:
- Оставайтесь-ка в Константиновке. Правда, заводы теперь все разбиты, но когда восстановятся, найдется и вам работа. А пока идите на хутора, там рабочими руками нуждаются. Заработаете себе хлеба на зиму, а жить потом у меня будете, хата большая, будет и вам уголок.
Ну и слава Богу, нашелся добрый человек!

Привел нас к себе, жена накормила, отдохнули мы, а на утро пустилися в промысел. И пошли сначала побираться. Кто откажить, кто обругаить, а кто и дасть скибку хлеба. Да хлеб-то какой! Белый, вкусный!  Мы такого уже и не помнили. Так-то хорошо было! Но плохо, что на меня парубки стали заглядываться, а один, помню, даже и сказал: «Я б и жениться на такой не прочь побирушке». Вот мне другой раз и стыдновато было».
 
Хлеб «Бородинский», «Покровский», «Любительский», «Заварной с изюмом», «Литовский с тмином», «Белорусский с корицей и курагой»… Сколько названий! Глаза разбегаются. И когда подходу к прилавку, каждый раз не верится: такое изобилие? И прямо сейчас за невеликую плату будет в моих руках вон та краюха черного хлеба, о которой в жизни столько раз мечталось!
 
1925-28 годы.
«Хватало при НЭП*е всего, хватало и хлеба. Наши то кузню держали и мужики за всё хлебом расплачивалися. Бывало, свёкор стоить возле кузницы, вешаить муку или зерно и ссыпаить в яшшыки, и ссыпаить, а как на базар ехать засобирается, тогда опять из них насыпаить и вязёть. Видно, привыкли мужики-то, что расплачиваться хлебушком верней, ведь после революции как было? Нужна тебе, к примеру, коробка спичек, вот и бери скибку хлеба, и неси. Бывало, идуть бабы и всё-ё за плечами узлами кто хлеб, кто муку нясуть.

Особенно при Керенском* плохо стало, ведь при нём керенки* бешеными называлися. До обеда цена на них одна, после обеда другая, а к вечеру и третья. Потом мужики даже стены керенками оклеивали, а кто и забор разукрашивал.
И деньги эти уже никто не брал, так бывало пойдём на работу устраиваться, так и сходимся на том, кто из продуктов что пообещаить. Или конопли, или пшенца кружечку, или хлебушка. Ну а при нэпе, особенно в двадцать седьмом, продуктов в магазинах было еще сколько хочешь, и особенно мяса. Ведь как раз этот нэп разорять стали, так люди, небось, и думали: придуть и отнимуть корову, так лучше мы самим её… Вот и резали скотину по чём зря, стало мясо нипочём.

И вольница эта с харчами продолжалась всю зиму, к весне всё стало пропадать, а к осени чуть ли ни голод начался. А напротив нас был коммерческий магазин, в нем китаец за прилавком стоял, а жил на краю города. Сенька на автобусе работал и вот возьмёть этого китайца, посадить рядом с собой, довезёть до дому, а тот за это нам без очереди и продасть хлеба, а другие так голодали! 

Помню, соседка жила с нами рядом с двумя девочками, потом и мать к ней приехала. А как раз безработица была, и они без работы сидели. Как жить?.. Совсем пропадають. Сердце мое разрывается, как их детей жалко! И вот суну за пазуху кусок хлебушка да к ним, а она как бросится на колени, как начнёть мне руки целовать! Кинутся и детки к этому хлебушку, съедять моментом, а потом опять ждуть, когда приду.

Ну а потом устроился Сенька охранником на поезда и стал за хлебом в Москву ездить. Очереди, конечно, и там были, но он подойдёть к магазину, расставить мешок, а тут уже и видють таких-то, и подходють, продають. Дороже, конечно, но зато мы вволю хлеб ели. А через год и этого не стало. Детей у нас уже трое, надо ж их кормить чем-то! И надумала корову купить.

Поехала в Карачев, купила у знакомой, муж её Иван взялся до Брянска её довести, вот и пошли с ним. Привели, сели ужинать, а мамка как раз борщ сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван как сел, так почти всю и съел. Дала ему хлеба за корову, денег, сколько договорилися, выхожу во двор, глядь, а он сидить и опять этот хлеб есть.
- Вань, - говорю, - ну брось ты!
И рассказала ему про братца, который вот так же объелся хлеба и помер. Вроде и послушал, а ночью как заохал, как застонал: «Правду ты говорила, горить у меня всё в нутрях-то!» Скорей мы ему грелку, соды... Ну, ничего, обошелся к утру».
 
Недавно видела я такой сюжет из дальнего села: раз в неделю приезжает туда машина, привозит необходимые продукты. И вот сидит бабуля возле дома и рассказывает журналисту:
- Как только приедить машина, бярём мы по восемь буханок хлеба, оставлям его в коридоре, он там замерзам, потом мы его разрубам, отогревам и съедам.
Мне забавными показались слова: «замерзам, разрубам, отогревам, съедам» и  вечером пересказала увиденное мужу, а он даже не улыбнулся:
- А чего ты смеялась? Ведь жалко старушек...
Не уловил юмора в произнесённых словах... И ответила:
- Но теперь все старушки пенсии получают, не то, что мама в советские времена. Ведь только при Ельцине* стали выдавать их и по старости и теперь приносят старушкам домой. А у них есть еще свои овощи, курочки во дворе, а то и поросёночек в закутке похрюкивае,  и если на несколько дворов коровка имеется, то и молочка можно купить, творожку. Ведь к разносолам да к изыскам городским они не привыкли, так что, хватает теперь старикам денег и на маслице, и на хлебушек, который, кстати, привозят даже в дальние древни.
 
1941-1945.
«В войну о хлебе и не думали, и даже не говорили. До хлеба ль тогда было? Щи да картошка постная в такую сладость казалися! Только раз и увидела буханку хлеба, когда немец корову нашу отнял. И так дело было. Мы же тогда вместе с ней прятались в противотанковом рву, и уже наши стали подходить к Карачеву, слышно было как снаряды рвалися, перестрелка. И наскочил тут змей-немец! И обнаружил нашу корову. Схватил, на машину и-и повез! Я, было, погналася следом, а он ка-ак швырнёть в меня буханкой хлеба! Прямо по голове попал. Как же я плакала по коровке по своей, как убивалася! Ведь миг какой-то не уберегла её! Плакали и вы.
Да и после войны крепко ж плохо с хлебом было! В городах еще ничаво, по карточкам хоть немного, но давали, а вот в деревнях… Помню, Наташка с Масловки рассказывала, как знакомую её посадили в тюрьму на пять лет за то, что они с дочкой собирали колоски на колхозном поле*. А буханка на базаре стоила сто пятьдесят рублей, где ж такие деньги взять?  Помощь от государства в месяц была как раз на одну буханку, а разве наешься ею? Вот Витька (младший сын) мой и ездил за хлебом на товарняках.

И потому на товарняках, что тогда билеты только командировочным отпускали, а все остальные, кому надо было чего достать… соли или хлеба, всё-е по товарнякам прыгали. И даже на крышах вагонов устраивалися, как Витька мой.
А раз даже на буфера прицепился. Осталося до Карачева километров сорок, а всех и согнали с крыш. Что делать? Поезд уходить, вот он и прыг на буфера эти, прицепился и поехал. И хорошо, что молодой был, сильный! Не сорвался. Так бывало как поедить за хлебом, то и не дождешься никак. Ни то что дни, а и минуты пересчитаешь».
 
1988-й.
В те годы я уже жила в Брянске, а брат хотя тоже работал здесь, но по-прежнему ездил к маме в Карачев, где за хлебом выстраивались очереди и поэтому Виктор всегда вёз с собой туда несколько буханок, - в Брянске с хлебом было лучше. Помню, приехала как-то и я, управилась с делами, часа в два прилегла вздремнуть, а проснулась от дыма, - плавает синим облаком! Встала, открыла дверь в коридор, шагнула на кухню, а навстречу - мама:
- Да это сухарь подгорел. И здесь-то дыма нетути, а вот в зал понашел.
Улыбнулась ей:
- А зачем ты их сушишь? 
- Для кур…
Знаю, лукавит. Не для кур сухари, а запасается ими. Да и Виктор рассказал, посмеиваясь:
- Маманя совсем меня замучила. Всё сухари сушит, сушит! Как только привезу лишнюю буханку, порежет и - на печку.
Вот и сейчас суши, стоя у печки:
- Заведу летом кур побольше, - переворачивает их на сковороде: - и буду с ними без горя.

Нет, не уговаривала ее не делать этого, но только горько стало: всю-то жизнь жила она под страхом голода! Вот и сейчас стоит возле железной печки, опираясь на палку:
- Да я не за себя боюся, а за внуков. Тогда-то, в тридцатых годах, когда голод был, безработица... Сколько ж голодных скиталося! Помню, утром выхожу на улицу, а соседи окружили крыльцо напротив и рассматривают что-то. Подхожу, а на нем паренек ляжить мертвый... ка-ак раз, как наш Глебушка!
Замолкает, губы ее начинают подергиваться. Но справляется с собой:
- Вот и теперича думаю: да ладно, насушу сухарей, пока в Брянске хлебца достать можно.
И подходит к печке, переворачивает, перекладывает с места на место сухарики, - не подгорели б опять.
 
«Господи, страшней этого и нетути, когда дети голодають! После войны-то, когда всё погорело и было ни надеть, ни укрыться нечем, лихо было. Но ладно, наскребу кой-чего, укрою вас, уложу. А вот когда голод... Во когда лихо!  Помню, наварю лебеды с крапивой, чем-нибудь заболтаю, дам вам… Виктор съесть, он же съестной был, ты и вовсе этого в рот не брала, попадёть так-то картошечка или кусочек хлебушка, да и ладно, а Колька (старший сын)... Как начнеть его рвать от этой пишшы!.. Во когда лихо! Ох, боюсь голода. Другой раз так-то лягу и вдруг как всплывёть всё это!.. Гоню, гоню эти мысли от себя! Да отойдите ж вы от меня, отстаньте! Ох, боюсь голода. Ох, не дай Бог дожить до такого еще раз!»

Речение из православной молитвы*:
«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» И в словах этих - чаяние не только о хлебе насущном, но и упование о подаянии Господом всего необходимого для жизни нашей: пищи, одежды, жилища. А еще можно понимать молитву эту и в духовном смысле: Христос - хлеб жизни, и познающий, верующий в сына Бога, принимает в себя снедь спасения: «Аз есмь хлеб животный, иже сшедый с небесе; аще кто снесть от хлеба сего, жив будет во веки, и хлеб, его же Аз дам, плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира».

2013

*Мама - Сафонова Мария Тихоновна. 1903-1994
*ПеревЁсло - жгуты из соломы.
*Сноп - связка стеблей хлебных злаков (с колосьями), льна, конопли и др.
*Копна - уплотнённая конусообразная куча сена или соломы.
*СУволока - сухая трава, но не пригодная для скота.
*Цеп - деревянная, короткая палка на цепи, прикрепленной к шесту.
*Серп - ручное сельскохозяйственное орудие, жатвенный нож.
*«Уничтожим кулака как класс» - призыв при политике объединения единоличных крестьянских хозяйств в колхозы и совхозы в СССР с 1928 по 1937 годы.
*Рыга - молотильный сарай с овином, крытый ток с сушилом.
*После Великой Отечественной войны. 1941-1945.
*Красная Шапочка» - народная европейская сказка с сюжетом о маленькой девочке, повстречавшей волка.
*Большевистский переворот в 1917 году.
*Голод в СССР (1932-1933) - массовый голод, охвативший обширные территории.
*НЭП - Новая экономическая политика проводившаяся с 1921 по 1928 годы в СССР.
*Александр Керенский (1881-1970) - возглавлял Временное правительство России с июля по ноябрь 1917 года.
*«Керенки» - народное название казначейских знаков образца 1917 года, которые выпускались Временным правительством.
*Борис Ельцин (1931-2007) - первый Президент Российской Федерации. 1991-1999.
*«Борис Ельцин (1931-2007) - Первый Президент Российской Федерации, в ноябре 1991 - июне 1992 года одновременно возглавлял «правительство реформаторов».
*«Закон о трёх колосках» - народное наименование Постановления в 1932 году «Об охране имущества государственных предприятий и колхозной собственности»      
*Из молитвы в Евангелии от Матфея «Отче наш»: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь».