Глава 2. Бешеный пёс

Утро следователя начиналось в шесть часов. Привычка вставать засветло появилась у Максима в дни совместного проживания с Зоей и сохранилась по сей день, хотя смысла в этом уже больше не было. Тем не менее он всякий раз просыпался ни свет ни заря, продолжая инертно существовать в ушедшем мире, где к шести тридцати он варил кофе на двоих.
Почти каждое утро он пытался сделать незабываемым: готовил для Зои хрустящие тосты, жарил глазунью, разогревал круассаны и приносил их в постель с её любимым вишнёвым вареньем — совершал те милые мелочи, что составляют будни любящего человека.
Максим с умилением преподносил Зое неожиданные подарки. Иногда он накануне прятал на балконе цветы, а утром появлялся в спальне с едва распустившимся букетом влажных, душистых роз. Любой подарок он превращал в маленький спектакль. Однажды устроил «скандал», якобы обнаружив в кухонной мойке новый мобильный телефон. Зоя бросилась на кухню и уже через мгновение оказалась в объятиях смеющегося Максима, поняв, что ее просто разыграли.
В выходные он никогда не будил Зою. Проснувшись, он садился на край кровати, восхищаясь её нежной и беззащитной негой. Максим едва прикасался к ней, чувствуя подушечками пальцев спящую истому её манящего тела. Чувство бесконечной любви поглощало его в эти мгновения, и он не мог оторваться от созерцания возлюбленной до самого её пробуждения.
— Я никогда, слышишь, никогда и никому тебя не отдам, любимая моя, — нашёптывал Максим. — Клянусь, никто и ничто не отнимет тебя у меня… я убью любого, кто попробует это сделать.
Воспоминания обострялись с каждым днём. Особенно сейчас, когда каждое сентябрьское утро не приносило Нагатину ни вдохновения, ни любви.
— Никто и ничто не отнимет тебя у меня. Никто и ничто, кроме тебя самой, —
Максим повторил пришедшие на память слова и болезненно усмехнулся, глядя в сырое осеннее окно. В руках он сжимал чашку растворимого кофе, а в зубах дымилась сигарета.
Новый день встречал Нагатина опустошенностью и одиночеством. Эти чувства порождали в нем страшные мысли о бессмысленности жизни, обесцвечивая и обесценивая мир вокруг. Дни, прожитые в таком состоянии, стирали грани между настоящим и будущим, уничтожая даже воспоминания о прошлом, каким бы счастливым и полным любви оно ни было.
Максим не мог справиться с натиском новых реалий, которые перевернули его прежний размеренный мир. Привычный прагматизм следователя отчаянно уступал неудержимым душевным страданиям. Он пытался вырваться из стремительного потока самоистязания, но все усилия оказывались тщетными. Воспоминания о Зое захлестывали его, затягивая в омут противоречий. Растерзанная душа его металась, прячась от суровой реальности и боясь признаться себе в самом главном — Зоя никогда больше не появится в его жизни. Максим бежал от этого признания к умирающей надежде, последние дни которой беспощадно сокращал ползунок календаря.
— Всё, ничего уже не будет. Никогда ничего не будет. Ты должен это принять и смириться. Никогда и ничего, — Максим размышлял вслух так, словно в нём боролось несколько человек. — Да и не было никогда ничего... совсем ничего. Понимаешь? Весь этот год — сказка, которую ты придумал сам. Она никогда не любила тебя. Почему? Ты что, ещё ничего не понял? Неужели ты на что-то надеешься… смешно! Просто смешно! Неужели ей трудно было ответить на твои письма? Ответить хоть одно слово? Нахрен ей это нужно, подумай… Если бы она любила тебя, то была бы сейчас с тобой, а не трахалась бы с…
С последней мыслью Максим резко повернулся и что есть силы швырнул чашку в стену. Осколки разлетелись по всей кухне. Нагатин почувствовал то унизительное бессилие, которое только и может испытывать человек в его положении.
— Я же люблю тебя! — крикнул Максим и вышел из кухни, наступая прямо на осколки. — Можно же было хоть слово ответить! Я ведь просил тебя: ответь хотя бы одно слово! Бл… с собаками так не обращаются!
Схватив портфель и ключи от машины, Нагатин вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Прогревая автомобиль, он ввёл в навигатор название посёлка, где находился дом Анастасии, и включил радио. Максим закурил и, немного успокоившись, двинулся к месту трагедии.
Обвиняемый в убийстве и покушении на убийство Замятин рисковал получить внушительный срок по нескольким статьям, и для опытного следователя это дело не было сложным.
Накануне Максим соврал Рябкову, показав безразличие к исходу дела и к судьбе обвиняемого. В действительности преступление Владимира заинтересовало Нагатина — он сопереживал преступнику, отчасти понимая его мотивы. Максим чувствовал едва уловимую схожесть истории Замятина со своей. Ему было важно понять ту «человеческую» сторону преступления, которая заставила Владимира пойти на убийство, чтобы разобраться в себе.
«Любящий человек — и вдруг измена, — размышлял Максим, управляя автомобилем. — Измена как наказание… Наказание за что? Ревность как слабость характера, неуверенность в себе, в конце концов, бессилие — или, наоборот, исток зарождающейся ненависти к любимому человеку. Какой же силы должна была быть любовь, если она породила такую ненависть, закончилась смертью и попыткой самоубийства?»
Максим не хотел довольствоваться тривиальными объяснениями, лежавшими на поверхности. Ревность и измена были, по его убеждению, лишь финалом. А в том, что Владимир любил — и любил сильно, — Нагатин не сомневался.
По дороге он вспоминал основные детали дела и протоколы показаний свидетелей, с которыми намеревался встретиться лично. Уже через сорок минут навигатор уверенным женским голосом отрапортовал о прибытии. Нагатин остановил автомобиль на обочине возле небольшого кирпичного дома.
Максим не любил выезжать на места преступлений и вообще с определённой долей брезгливости относился к осмотрам, смирившись с издержками профессии. Посещение моргов и изучение тел в момент обнаружения вызывали в нём отвращение, хотя за годы работы он привык ко многому.
Нагатин подошёл к пустующему дому по заросшей дорожке. У таких мест было одно общее свойство: они будто переставали принадлежать живым. Он давно привык к этому ощущению, но избавиться от него не мог. Обойдя дом со всех сторон, следователь убедился, что окна и двери заперты. Две повестки остались без ответа. Этого он и ожидал.
Подойдя к пустующему дому, Нагатин испытал знакомое, почти физическое чувство: так на него действовали места, где происходила насильственная смерть. Он обошёл дом со всех сторон и убедился, что окна и двери заперты. Другого он не ждал: две его повестки остались без ответа.
«Скорее всего, ребёнка сразу забрали родственники, — подумал Нагатин, пытаясь заглянуть в окно. — А Анастасия вернулась сюда после больницы не более чем на день и, собрав вещи, уехала к дочери. Значит, будем искать родню».
Нагатин обернулся и заметил, как из окна соседнего дома за ним наблюдает женщина. Она молча следила за его передвижениями по заросшему участку, потом не выдержала, открыла форточку и окликнула его. Максим представился, и уже через несколько минут сидел у неё на кухне за чаем, слушая сплетни.
Полная, пышущая энергией Лидия Петровна — женщина не старше пятидесяти лет — поведала следователю много интересных фактов, дополнивших его представление о фигурантах дела.
— Ужасная какая история, — тараторила домохозяйка. — А с виду нормальный вроде мужик был. И с домом ей помогал, и по хозяйству, а дочь её как любил — ей-Богу, как родную! — Обернувшись к образу в углу, она пугливо перекрестилась и налила Максиму вторую чашку чая. — Жили они с Владимиром душа в душу. Вот с полгода назад она приходила ко мне и всё рассказывала, как представляет ихнюю свадьбу. Потом, правда, уже таких разговоров не заводила, всё грустила больше. А за месяц до беды заходит ко мне в слезах и говорит, что Володя отказался жениться наотрез. «Почему?» — спрашиваю. А она только плачет. Прорыдала вот тут за столом полночи, да так и заснула.
— Понятно, — Нагатин отпил вкусный, душистый чай. — Скажите, Лидия Петровна, если Замятин был такой положительный, то откуда этот Костя взялся? Может, у них и раньше что-то было, а Замятин не знал? — Нагатин отчего-то снова подумал о Зое, но, отмахнувшись от болезненных мыслей, продолжил расспросы.
— Ну, вы, товарищ следователь, скажете тоже! Да таких Костиков вон пруд пруди. Кобелина! Вскружил девке голову, пользовался ей как хотел. Приезжал когда вздумается, уезжал поутру. Тьфу! Противно вспомнить. У таких на уме только одно — под подол залезть.
— Не захотела бы — не пустила, — возразил Нагатин.
— Да он ч;рт смазливый, прости Господи, моложе её лет на пять был. Коренастый такой, спортсмен. Вот как вы, только помоложе… — Лидия Петровна осеклась, заметив, как Нагатин поперхнулся печеньем и тяжело закашлялся. — Ой! Простите меня, товарищ следователь. Совсем заговорилась. Давайте я вам по спине хлопну?
— Ничего, ничего, — Нагатин глотнул чаю, жестом останавливая женщину. — Спасибо, не надо.
— А Володька-то, дурень, всё не понимал. Вечерами стоял в темноте да в окно к ней смотрел, — Лидия налила себе чаю. — Забора-то вон нет, денег ихних на забор не хватило.
— Часто Замятин приезжал?
— Раз в неделю точно бывал, а я Настьке — ни слова, — Лидия Петровна покачала головой. — Жалко его, такой мужик был.
— Почему был? Он жив, — уточнил Нагатин.
— Что с того, что жив? Как он жить с таким грехом будет? Свою семью сгубил, Настьку под откос пустил, да ещё этого… будь он неладен… — женщина вновь повернулась к иконам и быстро перекрестилась, — на тот свет отправил. У него теперь разве что тюрьма впереди. От ведь судьба у людей! И чего им не жилось по-человечески?
— А как это — по-человечески? — с вызовом спросил Нагатин. — Что значит — по-человечески? Как надо — по-человечески, по-людски? Как это?!
— Что это у вас за вопросы такие, товарищ следователь? Я прямо не пойму, — Лидия Петровна оторопела, заметив недобрый, испугавший её взгляд Нагатина.
— Извините, — следователь решил не продолжать, чувствуя, что начинает злиться на банальные, очевидные истины Лидии Петровны. — Я поеду. А вас вызову позже для составления протокола. Спасибо за чай.
Не дожидаясь ответа, он покинул стол и вышел из дома на свежий, пахнущий сырой осенью воздух. Максим вернулся к дому Анастасии, словно вживаясь в роль и чувства Замятина.
— Как всё банально, — вслух сказал Нагатин и закурил, вглядываясь в холодные окна. — Ладно, всё понятно… пора.
Нагатин направился обратно в районный центр, надеясь переговорить с Замятиным в городском психоневрологическом диспансере уже сегодня.
В дороге он вспоминал, как вернулся из командировки в пустую квартиру. Исчезновение Зои было настолько неожиданным, что первые несколько дней казалось ему глупым розыгрышем. Телефон не отвечал, никаких записок, никаких объяснений. Пустая, прибранная квартира, словно Зои никогда и не было.
Он ездил к ней дважды, но оба раза квартира была пуста, соседи ничего не знали.
Единственное, что он мог сделать — писать ей. И Максим писал. Писем получилось одиннадцать, и на них он возлагал безумные надежды. В каждом признавался в любви и был искренен. Когда ответа не поступало ни через час, ни через несколько дней, он перечитывал свои послания в поисках ошибки или глупого оборота. В таких раздумьях он мог находиться часами, а потом бросался к компьютеру и писал что-то новое — важное, недосказанное.
Он всегда писал поздно ночью, надеясь, что именно сейчас она прочитает его исповедь. Но наступало утро, и экран оставался пустым. Спустя неделю он иссяк, потеряв надежду.
— Сука! — выругался Нагатин, вспомнив рассказ Заболоцкого о возвращении Зои к бывшему мужу Михаилу. — Как ты могла так со мной поступить?!
Максим утопил педаль газа, машина резко рванула вперед. Яростный, обжигающий гнев охватил его.
— Как?! Как можно было так поступить со мной?! Тварь, бл...! — Нагатин агрессивно обгонял попутные автомобили, выезжая на встречную полосу и рискованно маневрируя. — Сука, ненавижу! Ненавижу!
Увидев опущенный шлагбаум железнодорожного переезда, он резко затормозил, с трудом удержав машину на мокром шоссе. Максим оказался первым у переезда, но автомобиль развернуло боком, так что пути остались справа от него. Обеими руками он вцепился в руль, учащённо дыша. Вдалеке появился поезд. Максим смотрел на товарный состав, который с грохотом железной армады надвигался на него.
Локомотив издал пронзительный сигнал. Нагатин опустил голову. Ненависть, бессилие и обида слились с металлическим скрежетом проносящихся вагонов.
— Будь ты проклята, мразь! — Максим стиснул зубы. — Тварь...
Нагатин ругался и матерился, пока состав не прошёл. Шлагбаум поднялся, и сигналы недовольных водителей сзади заставили его тронуться с места. Нервное напряжение не позволяло ему сосредоточиться на дороге, и он решил остановиться. Проехав мимо стихийной свалки, он резко взял вправо и затормозил на обочине.
Он ужаснулся тому, что говорил на переезде, но вместе с ужасом пришло упоительное чувство — ненависть к Зое вытеснила застывшую в сердце боль.
— Тварь! — крикнул Нагатин. Он вышел из машины и ударил ногой по колесу. — Мразь… шлюха! Как ты могла так поступить со мной…
Максим не мог остановить поток оскорблений, который с неудержимым напором рвался из самой глубины его униженной души. Невероятная энергия наполнила тело. Он был не в состоянии сдерживать себя — что-то звериное рвалось наружу.
Обойдя автомобиль, Максим зашёл в лесополосу и поднял камень, который с силой швырнул в густую чащу — этого оказалось недостаточно, чтобы выместить злость. Взгляд наткнулся на крупный берёзовый сук, валявшийся на земле. Нагатин взял его в руки и, неистово глядя на своё «орудие», окончательно потерял контроль. Представив Зою в чужих объятиях, он изо всей силы ударил по дереву, которое с содроганием поглотило удар.
— Ни слова, сука, ни одного слова за месяц! Сука! — Нагатин продолжал бить что есть силы по стволам, продвигаясь в глубь леса. — Ненавижу, ненавижу…
Максим прошёл не более пятидесяти метров, когда услышал шорох. Он развернулся, пытаясь понять, откуда доносился звук. Возбуждённо дыша, Нагатин всматривался в чащу. Присмотревшись к сломанной в нескольких метрах от него берёзе, Максим заметил крупного, грязного пса. Рыжая морда животного была в крови, из приоткрытой пасти свисал язык и текла густая слюна. Пёс замер, глядя на человека. Взгляд его помутневших глаз был полон застывшего бешенства. Нагатин сделал шаг назад и наступил на ветку.
Хруст ветки вызвал у пса приступ агрессии. Рыча и захлёбываясь хриплым лаем, он оскалился и двинулся на следователя. Адреналин охватил жаром всё тело Максима. В ушах оглушительно запульсировали удары собственного сердца, и он, не выдержав напряжения, сам бросился с дубиной на пса.
Доля секунды позволила ему сделать резкое движение первым, и он со всей силы ударил зверя. Удар пришёлся в голову, и пёс тяжело рухнул на бок в судорогах. Максим не мог остановиться и продолжал исступлённо добивать умирающее животное переломанным суком до тех пор, пока не иссякли силы.
— Убью… удавлю, сука… Убью! Убью! — голос его хрипел и садился, а одышка стала такой сильной, что последнюю угрозу он уже вытолкнул сквозь зубы почти шепотом.
Выбросив окровавленный сук, Максим отошёл в сторону и сел на пень, стараясь не смотреть на хрипевшего пса. Нагатин весь взмок, несмотря на осеннюю свежесть, и, задыхаясь, расстегнул ворот рубашки.
Дрожащими руками он прикурил сигарету, сделал несколько глубоких затяжек и поднял голову, глядя на свинцовое сентябрьское небо. Шум листвы и редкие капли дождя немного успокоили его. Ярость отступила, но нервное возбуждение никак не позволяло сосредоточиться. Вторая и третья сигареты подряд немного успокоили его. Не пытаясь осмыслить своё поведение, он всё же совладал с мыслями.
— Чёрт! — вздрогнул Максим, услышав последний, протяжный хрип умершего пса.
Докурив очередную сигарету, Максим быстро вернулся на шоссе. Оказавшись в салоне автомобиля, он осмотрел свою одежду. Джинсы ниже колен были сырыми, грязными и в пятнах крови. Нагатин посмотрел на себя в зеркало заднего вида и увидел осунувшееся лицо, безумные глаза и неопрятную щетину. В таком виде никуда уже ехать было нельзя. Максим позвонил в отдел и на ходу сочинил историю про плохое самочувствие, лишь бы поскорее добраться до дома и спрятаться от всего мира.