Глава 3. Квазимода

Владимир вглядывался в зеркало, изучая своё изуродованное, испещрённое шрамами лицо. Сшитое из лоскутов кожи, опухшее, исполосованное, оно казалось уродливо крупным из-за коротко обстриженных волос. Он узнавал лишь свои пустые, потускневшие глаза с зеленоватым оттенком. Протянув руку к лицу, он осторожно потрогал провалившийся нос и тонкие, растянутые в стороны губы. Коснувшись пальцами рта, он почувствовал, как они провалились между беззубых, ноющих дёсен.
— Слышь, Квазимода, глянь, там нигде бумажки нет? — раздался голос из закрытой кабинки туалета, над дверью которой поднимался голубовато-седой, едкий дым дешёвой папиросы.
— Сейчас посмотрю, — не отрывая взгляда от зеркала, ответил Владимир, услышав, как непривычно звучит его шепелявая, неузнаваемая речь.
— Хватит торец свой разглядывать! Чё, икона, что ли? — снова раздался сиплый голос. — Мне чё теперь, грязным очком санитаров шугать? А? Слышь, Квазимода! Тащи давай бумагу, не буксуй!
Владимир отошёл от зеркала и начал заглядывать в пустые кабинки, пока не нашёл куцый рулон серой туалетной бумаги.
— На! — Замятин перебросил рулон через дверь и, нащупав в кармане пачку папирос, закурил возле обрешечённого окна психоневрологического диспансера.
— Ах, хорошо-о, — к Владимиру подошёл невысокого роста, сухой, лысеющий мужчина пятидесяти лет в старой майке, тренировочных штанах и тапках на босу ногу. — Как облегчишься, так потом и жить хочется. О! Как мир-то просто устроен! А то у меня от этой казённой жрачки и пилюль чувство, как будто мне клин в задницу забили. Каждый раз в туалет сходить — что бабе разродиться, ей-Богу.
Лёнчик улыбнулся, манерно подтянул штаны и нахально выхватил из рук Владимира пачку «Беломора». Дунув в гильзу и высыпав лишний табак на кафельный пол, он свернул папиросу и снова закурил.
— Ты чего такой смурной, Дуся? — Лёнчик присел на подоконник и выдохнул густую струю дыма. — Слушай, а чё у тя с памятью в натуре полный швах? Чё-нить помнишь или так, местами? — не дожидаясь ответа, Лёнчик продолжил: — Со мной такая же непонятка случалась. Как-то бухнули мы с ворами водяры палёной на даче и всё… Зенки с утра открываю и не врублюсь: кто я и где я? Шмотьё в крови, лапы в крови… Ну, думаю, пипец, завалил кого по пьяной лавочке. Я струхнул конкретно. А потом оказалось, что мы свинью вчера резали, а я уж на нары собрался. Вишь, как бывает…
— Да, — ответил Владимир, не желая развивать тему.
— Слушай, а табло-то они тебе славно заштопали, а? Гляди, как новое! — Лёнчик захихикал, закашлялся и прищурился от попавшего в глаз дыма.
— Угу, — пробурчал Владимир и, вернувшись к раковине, намазал подбородок и щёки мыльным кремом.
Он достал бритвенный станок и осторожно повёл лезвием по щеке, плотно прижимая его к коже. Трёхдневная щетина сходила неровно. Владимир боялся задеть заживающие красные шрамы.
— Больно? — Лёнчик подошёл вплотную, разглядывая лицо Владимира с любопытством и показным отвращением. — Слышь, чё говорю-то? Больно?
— Да, — Владимир утвердительно кивнул.
— Дай торец потрогаю, — Лёнчик протянул указательный палец и ткнул им в выбритую щёку Владимира, усмехнувшись. — Ну и рожа у тебя, Шарапов.
Выбритое лицо показалось Владимиру ещё более мерзким: лицо куклы, скроенной по отвратительной выкройке.
— Ничё, на зоне с такой карточкой в самый раз, — Лёнчик вновь сел на подоконник и закурил. — Слышь, ты чё, в натуре не помнишь, как хахаля своей подружки порешил, или так, рядишься перед следаком?
— Я ничего не помню, — Владимир сложил в платок бритвенные принадлежности и сунул в карман.
— Следак к тебе уже второй раз приезжает, сука, на «мерине». Стопудово хитрожопый, я таких знаю. Хапают — мама не горюй, а таким, как ты, дела рисуют не хуже Шишкина. С таким следаком считай, червонец строгача твой. Хотя вы, мусора, всегда договоритесь. Может, тебя кто сверху отмажет? А, Квазимода, чё молчишь?
— Я слушаю.
— Слушай, а он про меня ничего не спрашивал? — настороженно спросил Лёнчик.
— Нет.
— Ну и хорошо, — Лёнчик задумался и продолжил: — А я вот в толк всё равно не возьму, как ты выжил, когда в башку себе шмальнул. Да еще два раза. Хахаля своей подружки положил — верю, но как ты себе-то пулю пустил? Слышь, Квазимода, а может, это бабёнка твоя постаралась? А чё?! Вполне! Ты её ухажёра продырявил, а у неё шифер и поехал. Она тебе включила ответку и из твоего же ствола в башку орехов насажала, только не знала, что ты такой живучий мусорок окажешься. Ты же ни хрена не помнишь, какой в натуре расклад был.
Владимир отвернулся от зеркала и подошёл к Лёнчику, стащив его с подоконника.
— Ты чё на меня, волчара, скалишься, а? — Лёнчик попытался освободить руку и отступил на шаг, заметив звериный блеск в глазах Замятина. — Я, что ли, твою бабу драл? Сам виноват!
После этих слов Лёнчик вырвался и убежал из туалета в палату. Оставшись один, Владимир достал из кармана больничной пижамы фотографию Анастасии. Русая голубоглазая женщина ласковым взглядом смотрела на него с помятой фотокарточки. Владимир разглядывал её глаза, пытаясь отыскать в них что-то знакомое, но ничто не возвращало его в прошлое.
Последнюю неделю он тщетно пытался связать в памяти отрывки трагедии, причиной которой стал. Память не подчинялась и словно намеренно обрывалась в самый необходимый момент, возвращая его к серым дням в клинике.
Обрывки памяти не позволяли ему понять: что это было за чувство? Как он мог так сильно любить женщину, что убил из-за неё человека и, более того, пытался убить её саму? Какой была эта страсть, если теперь он не помнит о ней?
Фотография Анастасии не вызвала во Владимире никакой эмоции. В голове стояли слова Нагатина, который на допросах повторял: «Посмотри, это она. Это твоя Настя. Её-то хоть узнаёшь?» Однако воспоминания и чувства оставались мертвы.
Зажав фотографию в кулаке, он направился в палату, где Лёнчик уже храпел, а их сосед по палате, старик Лазарь, лежал в темноте и по обыкновению длинно молился перед сном, чуть слышно что-то нашёптывая. Замятин лёг на кровать и засунул руку под подушку, припомнив, что днём спрятал под неё рисунок Даши из альбома.
В палате было уже темно. Замятин не хотел, чтобы его видели с рисунком днём, поэтому собирался посмотреть его ночью в туалете, но увязавшийся с ним Лёнчик не позволил взять его с собой. Посмотрев на освещённое полной луной окно, Владимир аккуратно подошёл к нему и в свете луны принялся рассматривать художества девочки.
Незамысловатый рисунок изображал хрупкий, наивный мир маленькой девочки, в котором ещё шесть месяцев назад занимал своё место и Замятин. На рисунке были тётя, девочка и дядя в фуражке. Присмотревшись, он прочитал надписи над каждым угловатым, улыбающимся персонажем: «Мама, Даша, Новый папа».
Замятин вернулся на кровать и спрятал рисунок под подушку. Закрыв глаза, он увидел перед собой картину: баня, мужики с пивом – последнее, что отчетливо сохранилось в памяти…
Он вышел из парилки, обернулся простынёй и направился в зал отдыха городской бани, где заядлые парильщики утоляли жар холодным пивом. Усевшись на дерматиновую лавку, Владимир прислонился спиной к невысокой перегородке и открыл запотевшую бутылку. Несколько глотков пива его охладили. Вытирая пот с лица краем простыни, он закрыл глаза, вновь пригубив бутылку. Открыв глаза, он обратил внимание, как двое мужчин прошли мимо и сели на лавку позади него, отчего перегородка качнулась.
На этих мужчин он обратил внимание ещё в парной: один был лет тридцати, крепкого спортивного телосложения, словно выточенный из воска; второй — заметно старше, рыхлый, с обвисшим животом. Этот контраст и привлёк внимание Владимира. Он мысленно прозвал одного атлетом, а другого — пирожком, хотя его собственное телосложение ближе было к старшему из этой парочки.
Собеседники уселись позади Замятина, открыли пиво и продолжили начатый ранее разговор. Владимир прислушался, не придав сначала этой беседе никакого значения.
— Мы в тот вечер прямо к ней в Александровку и рванули. Прикинь! — Атлет жестикулировал, и лавка вздрагивала.
— Ну, ты, блин, даёшь, — усмехнулся пирожок. — Туда же километров пятнадцать тащиться.
— Озабоченному кролику пятнадцать километров — не крюк! — Атлет засмеялся.
— Не зря хоть съездил, кролик?
— Семёныч, я бы тебе просто так рассказывать не стал. Ты подожди, это только самое начало!
— Ладно, Костя, не томи, давай выкладывай.
— В общем, я сразу понял, что эта одинокая сучка потрахаться захотела. Я таких за версту чую. Всё, мать их, мнят себя молодухами, дурёхи, на всё готовы. Мне такие больше всего нравятся. Самые отрывные бабы! Правда, одна проблема — не отвяжешься потом. Я поэтому с такими больше двух-трёх раз не связываюсь, зарёкся.
— Ну и… — Семёныч подался назад, к перегородке.
— Приехали мы к ней около полуночи. Хорошо, у меня внедорожник, а то бы мы в эту дыру хрен добрались. Как назло, дождь пошёл, а у неё дом на самой окраине. Говорила, что участок новый и дорогу к нему ещё толком не проложили. Дом, кстати, так себе. Участок без забора. Жаловалась, что еле вытащила строительство без мужика. Типа, поплакаться решила. В общем, кое-как добрались, — Константин налил кружку пива и выпил разом половину. — Выхожу я, значит, из машины: дождь льёт, света ни хрена нет. Чувствую — в грязи застрял. Такая глинища, что ноги не вытащишь! Реально! Думал, нахрен, без ботинок останусь, а потом решил, что к такой бабе и в носках пойду!
Константин и Семёныч громко засмеялись, продолжая беспечную беседу.
— Я кое-как обошёл машину, на руки её подхватил и в дом понёс. Она уже тогда на всё готова была: за шею меня обхватила, дышит, будто задыхается, и глаза блестят. Я чувствую — всё, поплыла тётя. Ну, думаю, оторвусь сегодня!
— Круто ты её…
— А чего тянуть-то? Не маленькая девочка, ломаться не станет, — сказал Константин и продолжил, изображая высоким голосом свою спутницу: — «У тебя, говорит, такие сильные руки и плечи…» Так в шею вцепилась, что у меня аж в глазах потемнело.
— Ну, ты мастер рассказывать! — Семёныч вновь засмеялся, услышав, как собеседник попытался изобразить дрожащий женский голос.
— Да ты представь моё положение! — шутливо возмутился Константин. — Прикинь: я по колено в грязи с этой козой на шее… едва до дома её дотащил.
— Толстая, что ли?
— Ты что! Баба обалденная. Ей хоть и за тридцатник, а фигурка — класс. Сиськи, правда, уже не очень — понятно, что рожала. Зато попка супер, ни целлюлита, ничего. Подтянутая, я просто млею от таких, — Константин с вожделением закатил глаза.
— Чувствую, пришпилил ты её? — игриво спросил Семёныч.
— Мне кажется, это она меня, — Константин засмеялся. — Уделала под чистую. Я с утра очнулся, как после тренировки: ноги гудят, спина не разгибается. Покувыркались от души.
— И как?
— Чума! Сочная кошечка попалась, — Константин улыбнулся, вспоминая Анастасию. — С утра она сырников наделала со сметаной — сказка! Я себя самым счастливым котом чувствовал.
— Смотри, так и женишься на сырниках.
— Нет, Семёныч, меня за сырники не купишь! Я решил, что до сорока даже париться не буду. Тем более она с ребёнком — девчонка-инвалид. Я как увидел, думаю: нахрен надо.
— А что с ней? — поинтересовался Семёныч.
— Не знаю, но выкатилась она в комнату в коляске. Ну её, даже вспоминать неприятно, — Константин сморщился. — Им папашка постарше меня нужен. Чтоб там, типа, всё в дом, в семью… В общем, не мой вариант. Я кот, который гуляет сам по себе, — Константин допил пиво. — Месячишко покувыркаемся, а там посмотрим. Она, видать, развлечься не против, да и мне чего терять? В нашей вонючей общаге, что ли, кантоваться?
— Умеешь ты устраиваться, Костя.
— А иначе как жить? Приходится крутиться.
— Что же ты дальше делать будешь, если там девчонка больная?
— Посмотрим, — Константин не желал задаваться этим вопросом. — Сегодня вот к семи поеду да вдую ей ещё раз вечерком, а там решим. Я пока не заморачиваюсь…
Владимир открыл глаза и резко поднялся на кровати. Схватившись за голову, он почувствовал пронзительную боль. Голова кружилась так сильно, что он с трудом удержался, вцепившись пальцами в железную спинку.
— Лазарь, вызови врача! — крикнул Замятин и попытался лечь, но боль, волнами растекаясь от затылка к вискам, стала невыносимой. Владимир замер, боясь пошевелиться. — Лазарь! Позови врача… Позови врача, быстрее!