Народное средство - глава I

Если удивление разбужено, то всякий
найдёт ответы самостоятельно, открывая
в себе такое, о существовании которого не
подозревал…        (Э. Фромм)
I
Хирург, прозванный больными Григом, в этот день начал ошибаться с самого утра. Вместо привычной чашки кофе, которую он неторопливо выпивал маленькими глотками. он выпил чашку чая. Он не оценил своё отражение в зеркале и не пригладил мокрой рукой упрямый, всегда торчащий клок седых волос на макушке… Григ быстро оделся и, выходя из квартиры, по привычке сверил время на экране мобильника с тем, которое ожидал увидеть. Время не совпало — оно, словно бы, ужалось на целых десять минут. Он на мгновение замер, пытаясь вспомнить, что упустил, и тут же отмахнулся от тревожной мысли. Колени работали, как всегда пружинисто и живо, и он, отсчитав ступеньки на цифре тридцать семь уверенно толкнул дверь. Несколько секунд он постоял на крыльце, вдыхая полной грудью холодный воздух. Проникая внутрь бодрящей волной, тот запустил работу внутреннего стража, стирая следы незначительных ошибок и уступая место приятным размышлениям.
Он начал мечтать о встрече с больной Казариновой — особенной, казалось, застенчивой и привлекательной, но при этом раздражающе активной. За три дня, что больная Казаринова находилась в отделении, она слишком часто оказывалась в поле его зрения. Каждый раз, увидев её, он ловил себя на мысли: снова прокручивает в голове недавние события, оценивает уже отработанный временной отрезок — ищет ошибки, упущенные детали. Почему именно она заставляет это делать? В операционной его руки, как всегда, слушались и творили чудеса — он был господином положения. Но за её пределами он словно разделялся на две противоборствующих половинки. Одна его половинка выполняла роль идеального хирурга — собранная, безупречная. Вторая половинка мешала этому: анализировала окружающие условия и негодовала, потому что они становились всё менее идеальными.
 До Центра идти недолго – минут двадцать и всё это время он размышлял. Что, если бы на территории центра вдруг возник православный храм…  Посмел бы он туда войти? Посмел бы  встать перед иконами вымолить право на свои ошибки? Он представил, как встречается в этом храме с больными – и тем самым провозглашает право на собственное бессилие, или, стоя рядом с ними , защищать их право на веру в чудеса.
Иерархия, лежавшая в основе мироустройства Центра, отводила хирургам роль богов, а медсестрам - роль низшего звена служения. Становясь всё чаще свидетелями бессилие тех, кого считали непогрешимыми, они и сами начинали ошибаться - во время операций, в послеоперационный период на перевязках и  даже при обычном обслуживании больных. Григ всё реже решался делать им замечания. Он понимал: излишняя строгость и жесткость неизбежно приводила к одному -  измотанные придирками, медсёстры не выдерживали и увольнялись. Как только он узнавал об этом, то наступало раскаянье и желание исправиться - но было поздно.
У ворот,  ширина которых повторяла стрелу шлагбаума, он перевел дыхание, выровнял шаг - и твёрдой, уверенной походкой направился к строящемуся объекту, который, судя по всему, должен был стать  храмом. Когда он проходил мимо высокого крыльца, рука сама собой поднялась для крестного знамения. Он перекрестился невольно, и тут же быстро огляделся по сторонам - заметил ли кто этот порыв?  Перекрестился снова, осознавая при этом чьё-то настойчивое участие. Никогда он не понимал смысл выражения  « находиться в виртуальном мире». Всё изменилось в один миг: он отправил виртуальному брату разрешение на вмешательство – и вдруг всё само собой определилось. Моментально брат – близнец включился в работу  - ударом горячей волны в руки, в ноги и в сердце.
По узкой лестнице Григ поднялся на пятый этаж, перед дверью входа в отделение приостановился. Дверь открылась и выпустила на него разъяренную женщину в белом халате. Григ отстранился, пропуская  заведующую отделением Софью Вениаминовну. Она резко  перехватила его руку, и как непослушного нашкодившего мальчишку поволокла  за собой по коридору соседнего отделения, беспрестанно отчитывая на ходу. Наконец, повернувшись к нему лицом, остановилась и  руку Грига отпустила.
– Что за провокации?! Нам оно надо?!
– Здравствуйте, уважаемая Софья Вениаминовна! Ничего не понял. – Григ с высоты своего роста добродушно вглядывался в покрасневшее лицо спутницы. Словно в замедленной съёмке покрутил головой, осматривая место остановки – длинный коридор перехода в административное здание.
– Правда – не в курсе?
– Нет, не в курсе!
– Твои больные в Облздрав позвонили и пожаловались на плохие условия, в том числе на  отсутствие отопления в отделении. Как они посмели? Кто их настроил?
Григу на эту разборку не хотелось отвлекаться.
– Я ведь не духовник, и не наставник, я – простой хирург.
– Больные твои, и Главный вызывает нас обоих. Что будем говорить?
– Будем слушать, – легкомысленно предложил  Григ.
Начальство в критические моменты инспектирования или перед получением заработной платы становилось придирчивым, буквально “сбивалось с ног” в борьбе за показатели – терроризировало весь коллектив предусмотрительностью, чтобы подтвердить свои исключительные права на более значимую денежную благодарность. Григ перестал даже мысленно осуждать строгое начальство за это, как перестал придираться к медсестрам. Это должны делать другие – те другие, которым таковые обязанности были предписаны должностными инструкциями.
Главный встретил вошедших вопросом, с трудом пряча за сиреневатым отблеском очков  реактивность.
– Пришли?
«А могло ли быть иначе?» – Григ почувствовал где–то в животе сумятицу, засопротивлялся всей напряженностью бронхов этому – закричал глубоко внутрь спасовавшему близнецу: «Я – хирург».
– Давно я не получал такого разгоняя, как пионер оправдывался перед бабой. Почему не докладывали, что отопления нет в отделении?
Главный ждал ответа, набычив  голову и высверливая тяжелым взглядом обоих по очереди. Слово взяла, стоявшая  на вытяжку, розовощекая Софья Вениаминовна.
– Я ведь только что вышла из отпуска, знаете же, какая нагрузка у хирургов! Да и  холод нам не в радость.
– А у меня что, нагрузка меньше? Надеюсь, кляузники пожалеют. Идите.
Изнутри рвался на волю близнец: «Я – честный человек!» и Григ вынужден был его поддержать. – Чобы жалоб не было, пора бы, и правда, отопительную систему проинспектировать.
– Не надо меня поучать. Кляузниками займитесь. Кстати, сложные операции у них предстоят?
Григ бросил взгляд на Вениаминовну в ожидании подсказки. Она придвинулась ближе и тихо шепнула: «Тринадцатая палата». Мгновение тишины – и пауза тут же сгладилась: уверенный, громкий ответ полетел в сторону  Главного: «Нет, не сложные. Вернее, гистология решит».
Голос Главного прозвучал твёрдо и непреклонно:
 – Не забывайте про дикие очереди!  Соразмерно и действуйте, –  каждое слово Главного звучало как приказ. Он обвёл взглядом  подчинённых и решительно захлопнул папку с надписью «Входящие».
Григ появился в ординаторской совершенно спокойным. Тех десяти минут, что он сэкономил на утреннем чае вполне хватило на саморегуляцию. Коллеги, раскладывая папки с историями больных, задавали короткие вопросы друг другу, так же коротко отвечали на них. Тема Грига заинтересовала, и он прислушался. Подойдя  к умывальнику, машинально вгляделся в своё отражение в зеркале. Отражение тучного Бориса и худосочного Алекса вызвало  естественную реакцию: Григ улыбнулся, поприветствовав всех сразу. Отражения ответили ему тем же. Стряхнув с рук лишнюю воду, он похлопал мокрыми ещё руками по хорошо выбритым щекам.
– Как ты смотришь на то, что Алекс собрался уехать в теплые края? – спросил Борис у отражения Грига. Отражение сморщило лицо, словно от зубной боли.
– Смотрю с сомнением, – ответило оно.
Григ без лишних слов устремился за двери в лабиринты отделения.  Из коридора, ведущего в перевязочную, выкатился навстречу Григу на коляске полуголый Сашок. Облепленный разнокалиберными отрезками коричневого лейкопластыря, тот, уступая дорогу озабоченному хирургу, резко приткнул коляску к углу. Сашок вслед Григу бросил участливое «здравствуйте!», не дождавшись ответа, прокрутился на месте. Нога Грига уже толкала двери тринадцатой палаты.