Сенокос

Отпуск Михаилу дали, как всегда, в середине июля, «Две недели – хватит?» – зачем-то спросила кадровичка. «Хватит», – равнодушно ответил Михаил и на следующий день к обеду уже собрался, сложил вещи в бездонный багажник новенькой автомобиля и поехал.

В отпуск он уходил даже с сожалением. Работать ему нравилось: на деревообрабатывающем комбинате производство организовано с умом, все рассчитано, распланировано. Дома из оцилиндрованных бревен пеклись тут как горячие пирожки, и увозились в Питер, Москву, за границу. Комбинат недавно переоборудовали, освободили от пьяниц, а значит от брака и неплановых убытков, и люди наконец-то стали зарабатывать… Одно время, когда цены еще не взлетели, Михаил хотел себе сруб из «оцилиндровки» прикупить, поставить за городом. Но мать с отцом жили в деревне всего в сотне километров, держали большое хозяйство, им нужно помогать, и он не решился: две дачи - никак не потянуть.

Родительский дом все больше требовал, чтобы к нему руки приложили. Хорошо, что крупный ремонт они закончили вместе с отцом. Высокий, на подвалах сруб больше сотни лет простоял на камнях - только два года назад они залили фундамент. Для замены нижних венцов Михаил выписал у себя на работе бревна. Он даже привез их –красивые, ровные, легкие, как перышко. Но, увидев их, отец заартачился, восстал: «Ты что, хочешь, чтобы на этих карандашах дом стоял? Ты понимаешь, что такое дерево? Как ствол растет? Он же как луковица, как кочан капусты – слой за слоем нарастает, только медленно, основательно. И не всегда ровно - то тень, то ветвь какая. А тут кожу станок содрал, он же слепой станок-то, все сровнял, и, думаете, красиво это, хорошо? У дерева, как у человека – кожу содрали. Это все равно, что из человека батон колбасы сделать». Что-то подобное испытывал и Михаил, когда еще только запускали линию по обработке бревен, но только сформулировать не мог, а потом забыл это ощущение, притерпелся…

А на комбинате у Михаила отец потом побывал, но так и не переубедился: «Все избы у вас одинаковые - без души, без запроса душевного сделаны... И химией, дрянью этой, зачем дерево пропитывать – оно же дышать должно!»

Тогда ремонт затянулся на год - отец сам лес на корню выписал, сам валил, вывозил с делянки, корил. Сушил на лужайке под окнами - без всяких там инфракрасных камер с компьютерным управлением. И только следующим летом они с Михаилом подвели новые венцы. Втихую потом Михаил привозил с завода пропитку, тайком бревна мазал – чтобы батю не обидеть…

Отец скоропостижно умер нынешней зимой. На поминках плач матери коснулся всех дел, которые без хозяина встанут, а особенно корова - как на нее без хозяина накосить? Нарушить скотину придется, а для чего тогда и жить...
Мать на сенокосе ни косить, ни управлять не бывала – отец не разрешал. А Мишку отец стал брать с собой, когда парень совсем еще глупый был: раз соседки говорили «Галина на сенокосе ребенка потеряла», то он все и искал по кустам да в густой траве - не найдется ли кто. Но мамкин ребеночек не находился. И у всех в классе в семье двое или трое, четверо детей, а он у Басковых так и остался одиночкой.

…Въезжая в деревню, Михаил увидел Зорьку, важно шествующую к родному двору. Она сама возвращалась из стада – подходила к калитке - могла бы, как говорил острый на язык отец, и «ворота за собой на завертыш закрыть», да требовала уважения – ждала, когда мать ей ласковое слово скажет, горбушку хлеба сунет, да обиходит - вымя ополоснет, полотенцем осушит.

Мать чуть похудевшая, чуть более суетливая, чем обычно, частила словами:
- Мыться-то станешь? Молока-то выпей, да сполоснись – баню топила, еще не выстыло. А я сейчас, Зорьку застану и ужин сготовлю.
Галина сыном гордилась: не пьет, в городе квартиру получил, на ученой женился, живет справно, двое девок вырастил - обе в институтах учатся. И родителей не забывает – с дровами ли, с огородами помогает. Девчонки, правда, редко тут бывают, да и жена была только на похоронах – но они же городские, от земных работ да запахов отвычные…

Из бани Михаил сразу попал за стол. Все свое, свежее: окрошка на квасе щедро забелена сливками, сварена еще некрупная, с прозрачной кожицей картошка, зеленый лук, малосольные огурцы, яйца.

Мать что-то рассказывала про автомагазин, привычно называя его автолавкой, а сама нет-нет, да и поглядывала на сына. Вопрос о корове – будет ли держать ее, она сама еще на поминках подняла, он так и остался открытым – сын отмалчивался…
Что Михаил сенокос не любил, она хорошо знала. Еще в парнях – ребята в соседнюю деревню на танцы пойдут, а он – комаров кормить: косили-то после работы, да в выходные. Сенокосничали долго, надсадно: гладушки под покос давали маленькие, на неудобьях, где ни солнца, ни ветра, где и не косишь вовсе, а только тюкаешь, обкашивая кусты, камни, бугры. Траву частенько приходилось выносить из кустов на жердях, сушить на вешалах: порой косишь, а под ногами хлюпает вода. Отец строгий был, на пацаньи слезы коротко спрашивал: «А жрать ты зимой чего будешь?» «Чего-чего... Мало у кого в классе родители скотину держат, да никто с голоду не умер», - думал Мишка, но выговаривал это только матери…

Что после восьмого Михаил уехал в техникум поступать – так это от сенокоса бежал, к свободе, спокойной и красивой жизни. Только судьбу не обманешь – даже из армии в отпуск долго не отпускали, а едва приехал – точно на покос попал.
Кто знает, не пропусти он тогда танцы в местном клубе - не увели бы у него Ольгу. Один раз после танцев он ее проводил, а на вторые не явился – зря девка шеей вертела…

Он готов был те восемь километров до клуба бежать без отдыха, но тучи кругом ходили, и, не сметай они с отцом еще полусырое сено – не известно, с чем бы осталась скотина на зиму...

Последние годы он не ерепенился – только по привычке спорил с отцом. На его вечную идею машиной косить – отец орал: хочешь, чтобы бензином корова доилась?
Но какой машиной - тракторов по ту сторону реки попросту не водилось, и спор был чисто теоретический, и они косили по старинке - литовками.

Мать с коровой тоже стала уставать – все-таки за седьмой десяток. И порой говорила – руки болят, спина ноет, ведра-то с молоком да пойлом таскать. И вот отец умер. «Куда мне одной-то столько молока? Как бы внучки приехали. Они же прозрачные у тебя, я бы их отпоила».

Но внучки, поддерживаемые матерью, за городскими стенами глухо держали оборону.
Помня свои нелучшие чувства к комарам-оводам, к сенокосу, Михаил их не неволил. Девчонки росли спокойные, ласковые, развитые – сами выберут дорогу, нечего им свою волю навязывать, крылья связывать. Сам же им рассказывал, как ревел, когда на танцы отец не отпустил из-за косьбы. Спустя много лет обида не заживала: чего из-за сена жизнь-то родному человеку ломать? А дочки его жалели…

После ужина Михаил вышел на улицу. Летний день казался бесконечным - солнце словно зацепилось за ветки столетней липы, растущей во дворе. Он сидел на скамейке, смотрел на густую зеленую крону, на мощный, в два обхвата ствол. Мать, дважды прошмыгнула мимо, и, видя, что сын без дела сидит, вдруг взяла да и вынесла из сеновала косы – его и отцовскую. Сунула их возле скамейки в таз с водой. Чуть дальше стоял чурбак с вбитым стальным клином – отец здесь выколачивал косы.

Когда-то отец косил большой косой, а у сына была маленькая. А потом купил сыну побольше, а потом – такую же, как у себя. Ростом и силой они сравнялись, когда сын вернулся из армии. Оба были сухие, жилистые, длиннорукие. Только характеры разные. Огонь и пламень - отец, а сын - необдуманно шага не сделает, не взвесив, слова лишнего не скажет. До последних лет они косили вровень. Михаил правда, чуть-чуть больше захватывал, чуть-чуть пошире делал прокос, но особо силой не хвастался, щадя самолюбие стареющего отца.
Лишь когда отец костром занимался, тут уж он шел вволюшку. Странное это дело косить: вдруг забываешь про все, руки-ноги сами знают, что делают, а сам восторг неописуемый чувствуешь. А если еще и на пару косишь – то словно двойная сила в тебе…

Но в этот год все было по-другому. Михаил понимал, что слова о том, чтоб скотину нарушить, были брошены матерью от горя. Жизнь продолжалась. И вновь весной ровно в срок был посажен – точь-в-точь как при отце, ни рядком меньше, целый загон картошки. Именно по посевной Михаил понял, что у матери все будет по-старому. И стал готовиться к сенокосу – ездил по магазинам, продававшим технику. Пересмотрел не один десяток мотокос. Но те, что подешевле, как оказалось, секли траву в зеленую муку - с ними словно в насмешку еще и капроновая метелочка прилагались. Эти, естественно, никуда не годились. Выбор пал на американку – мощную, недешевую пилу со сменными ножами, которым, как заверил продавец, даже кусты не помеха. В комплект входили перчатки из тонкой нежной замши и защитные очки… Покупка вызвала гнев жены - договаривались же деньги копить – женихи есть у обоих дочек, не ровен час свадьбы играть. А чтобы как у людей было, очень нужно потратиться. Дочки тоже покупку не поддержали: на уме у них одни наряды. Михаил хранил технику в ящике дивана и, когда никого не было, доставал ее - протирал от смазки, чтобы не так пахла, прилаживался к ее резиновым поручням. Для себя он решил – накосит, заготовит сена, но только не дедовским способом. И в случае чего – докупит сена у фермера, которому тогда забракованные отцом бревна продал. Тот хозяйствовал километрах в пятидесяти от их деревни. Техника у него есть, лугов кругом – не мерено, бесплатно косить разрешают, не может же быть, чтобы не косил. По крайней мере, тогда он сено-то предлагал…

Михаил отбивал косу молотком, остужал в воде, снова отбивал, а новенькая мотокоса лежала в багажнике. Его так и подмывало достать, еще раз протереть, заправить бак – и масло, и бензин специально для нее привез, и, наконец, опробовать – хотя бы обкосить двор. Но не хотелось грохота – то ли после бани, то ли не отошел еще с дороги, и неизвестно, как бы отнеслась мать к его приобретению, и он просто сидел и отбивал косы, как это обычно делал перед покосом отец. Не может быть, но факт - на стук молотка пришла их глухая соседка, посмотрела, как у Михаила получается, и принесла свою косу - древнюю, легонькую, с рассохшимся косовищем. Отбивать было сложно: в середине полотна мягкая сталь истерлась до краю.

- Теть Валь, ты-то чего косить собираешься? И кому из вас лет больше – тебе или твоей вжикалке?
Девяностолетняя старуха, полвека считавшаяся глухой, отвечала почти впопад:
- Теперь-то такую не укупишь. Да и железо-то теперь пошло - вон нож купила, фасонистый, дорогой. Так сначала порезал, а теперь и наточить не могу. Раньше-то мужик мой ножи из кос делал – тонкие, гибкие вострые! И точить не надо – пару раз о бутылку шоркнешь и снова как бритва. Хоть хлеб режь, хоть картошку чисти...
- О бутылку, говоришь, - поддерживал разговор Михаил…
Спал он крепко. Не слышал, как мать несколько раз вставала, проходила мимо его к окну - не веря часам, смотрела на небо. Но проснулся до будильника и в самый раз – восток еще не розовел, а ночь уже посерела. Михаил взял приготовленное с вечера: пластиковый баллон молока, еду в отцовском рюкзаке, косу, замотанную мешковиной.

Густой туман ложился на траву – день обещался быть ведренный. Михаил завел машину, пока двигатель грелся, протер от росы стекла...

Выскочила мать. Виновато, как перед отцом, оправдываясь «Только прикорнула», сунула одежду, которая каждый год носилась только на покосе - белую рубаху, похожую на солдатское исподнее, хэбэшные штаны, и выгоревшую до белизны солдатскую панаму, привезенную им еще со службы в Туркестане.
Машина почти бесшумно тронулась, мать перекрестила сына вслед. Три километра вдоль реки, потом поворот направо. Высокая машина легко прошла брод, поднялась в гору, и по лесной дороге подъехала к самому сенокосу.
Когда-то здесь стояла деревня - косогор спускался к реке – от вида дух захватывало.

Этот луг достался Басковым не так давно – когда колхозы порушились, сенокос был запущен – года три никто не косил. Повсюду торчал ивняк да сухой лес гиглей, трава была неежная, несъедобная - годилась разве что на подстилку. Но у отца тогда словно новые силы проснулись: «Эх, на таком просторе - да всю жизнь косить. Сушить траву на солнцепеке, на обдуваемом всеми ветрами. И, если оболочина засобирается, – увидишь издалека».

И он сюда весной приходил, вырубал под корень кусты, раскидывал семена трав, собранных загодя вдоль реки.
Луг исправился, да и год был благодатный –  июнь простоял теплый, влажный. Михаил внимательно вгляделся. Зверобой уже во всю цвел – значит, пришло время косить. Сквозь обвешанные росным стеклярусом стебли тимофеевки белели ромашки. Розовые «часики» собрали на себе мелкие капельки росы. На веере манжетки, как обычно, собиралась крупные серебряные капли. Отец, особо выделял мышиный горошек, называя почему-то мышьяком. Корова его любила. В этот год он густо путался в траве – отец остался бы доволен. Откуда-то появился новый цветок – огромные листья, похожие на листья лопуха, и длинный шишак, похожий на виноградную гроздь с ярко желтыми цветами – такое чудо Михаил видел впервые. У куста и в этот год розовела целая плантация душицы, богородской травы, которой отец очень дорожил - ее не скашивали, а собирали для сушки в большие букеты, оставляя самые лучшие растения - на развод.

Ближе к речке трава менялась: виден был ровный красный ковер – там шалел клевер.
Из открытой двери машинное тепло выходило и терялось в утренней свежести. Михаил переоделся, взял косу, короткими взмахами сделал закос, выкосил небольшую полянку. Под куст поставил молоко, положил рюкзак. Здесь можно отдыхать, отсюда начнутся долгие прокосы. Он рукавом протер лезвие, наточил его бруском. Постоял, вслушиваясь в тишину, вдыхая сладкий воздух.
Вроде как нужно было снова идти к машине за мотокосой. Но не хотелось: словно организм не хотел запаха бензина, который тотчас заглушит аромат луга и пряного сока срезанной травы.

Не хотелось стрекота мотора, который разгонит эту густую тишину. Кроме того руки, ноги, спина - словно проснулись от долгого сна, тело вспомнило нелегкий, но сладкий труд и всеми клеточками желало косить. И он, словно боясь, что жажда работать исчезнет, еще раз глубоко вздохнул, и широко забирая, взмахнул косой, и, чувствуя в душе то ли музыку, то ли гул крови, пошел, пошел, пошел, оставляя после себя зеленый вал скошенной травы.

Прокос неожиданно кончился, он вернулся, косовищем расшевеливая скошенное, и снова пошел, пошел, пошел… А потом было жалко времени - солнце поднималось все выше и выше, уже подсушило верхи, и только у корней все еще оставалась влага. И только когда и она исчезла, он устало, с трудом дошел прокос, вернулся к брошенному рюкзаку и растянулся на просохшей земле. Он глядел в синее небо, на высокие облака и неожиданно понял, что чувствует себя счастливым.