Глава 4. Лазарь

Максим вышел из подъезда и, укрываясь плащом от дождя, подбежал к автомобилю. Усевшись в салон, Нагатин швырнул портфель на заднее сиденье. В то же мгновение в пассажирское окно кто-то настойчиво постучал.
— Макс, привет! Открой дверь, — Анатолий заскочил в автомобиль, ругая погоду. — Ну что за погода, а! Ты посмотри. В Турции плюс тридцать семь, а у нас? Что же это за страна такая! Как здесь жить-то можно?
— Можно, — тихо ответил Нагатин. — Мы же живём.
— Что это за жизнь? Сентябрь — дождь, октябрь — дождь, потом эта зима чёртова на полгода. Теперь только майских осталось ждать, — Анатолий пристегнул ремень. — Макс, ты в контору? Подкинь до рынка, а то у меня вчера вечером, представляешь, колесо спустило. Тьма, ливень, я и менять не стал.
— Я… — Максим хотел было отказать соседу, но решил, что проще подвезти его. — Ладно, поехали.
— Ну, как твоё дело? — спросил Рябков.
— Пока никак. Съездил на место происшествия, пообщался с соседкой Анастасии, пару раз наведался к Замятину в психушку.
— Ну?
— Познакомился с твоим Мещерским, — Максим посмотрел на Рябкова. — Правда, пока только поручкались, но на вид… необычный тип.
— Необычный?! — удивился Анатолий. — Подожди, ты ещё его узнаешь. Как, кстати, твой стрелок? Вспомнил что-нибудь?
— Ничего. Ни черта не помнит. Всё про баню рассказывает.
— Про какую баню? — удивился Рябков.
— Да не забивай себе голову, не о чем пока говорить, — Максим усмехнулся. — Надеюсь, сегодня что-нибудь прояснится. Ты сам-то как?
— Да я нормально, — Анатолий выдержал паузу.
— Ты чего замолчал?
— Макс, я тут с Зойкой пересёкся. Она к Ритке приходила, — робко начал Анатолий. — Она была у тебя?
— Нет, — коротко ответил Нагатин.
— Макс, — Анатолий вздохнул, — в общем, я, знаешь… я с Риткой о тебе говорил, а она взяла и всё выложила Зойке.
— Зачем?! Кто тебя просил?!
— Макс, Рита тоже чувствует себя… неловко, что ли. Ведь это она тогда придумала вас на дне рождения познакомить.
— Толя, нахрен вы этой суке обо мне рассказываете? — Максим изменился в лице.
— Макс, мы подумали, раз она пришла к нам, то, может, и к тебе зайдёт. Блин, ну извини, ну так получилось…
— Зачем она к Ритке приходила? — спросил Максим, чувствуя учащённое сердцебиение.
— Ты знаешь, Ритка же в турагентстве работает, а Зойка на отдых решила смотаться. В общем, приходила обсудить, что по чём…
Нагатин ударил по тормозам. Машина замерла посреди дороги.
— Ты чего, Макс?!
— Зачем ты мне об этом рассказываешь? — Максим посмотрел на друга. — И с кем она в тур собралась?
— Ну, я не знаю… может быть, с подругой.
— Толя, скажи, ты чего, совсем, что ли, мудак? — Максим развернулся к Анатолию. — С какой подругой?!
— Макс, ты чего? Я же…
— Вылезай из машины, — Максим отвернулся и вцепился в руль.
— Что? — лицо Анатолия вытянулось.
— Пошёл вон из машины, пока я тебя не вышвырнул, — повторил Нагатин.
— Макс, извини, я не хотел тебя обидеть. И вообще, ты в последнее время…
Максим вышел из автомобиля, открыл пассажирскую дверь, схватил Анатолия за руку и вытащил его на асфальт.
— Макс…
— Пошёл ты, Толя! — Максим вернулся за руль и утопил педаль в пол.
Ошарашенный Анатолий остался стоять под дождём, даже не предполагая, что его слова могут стать причиной такого срыва.
Максим заметно замкнулся и старался избегать коллег, утрачивая интерес к жизни и её адекватному восприятию. Он пытался сохранить прежний облик, но не находил себя — казалось, Зоя забрала с собой того жизнерадостного человека, которым он был.
Утро следователя теперь начиналось с плавленого сыра, докторской колбасы и растворимого кофе. Писем от Зои он больше не ждал и к компьютеру не прикасался — удалил всё написанное и саму учётную запись, смирившись с тем, что никакие обстоятельства не вернут её.
Однажды он даже задумался о прощении, но… в душе уже хозяйничала ненависть, вытеснившая любовь. Всепоглощающая ненависть выжгла в нём всё человеческое, отчего слова Рябкова в одно мгновение повергли его в безумие.
— Сука, я так любил тебя, — прошептал Максим и притормозил у ворот психоневрологического диспансера.
Серое трёхэтажное здание больницы было построено в советскую эпоху. Территория лечебницы, огороженная бетонным забором, казалась просторной и продуманно распланированной. Основной корпус и вспомогательные постройки соединялись паутиной асфальтированных дорожек. Поодаль от центрального входа был разбит небольшой яблоневый сад, за которым следил персонал, привлекая пациентов к уходу в качестве трудотерапии.
Оставив автомобиль на небольшой площадке возле будки охраны, Нагатин неспешно направился к главному входу. Глубоко вдыхая сырой воздух, он настраивался на очередную встречу с Замятиным. Следователь был уверен, что именно сегодня тот что-нибудь вспомнит — не зря же он оставил ему рисунок Даши и фотографию Анастасии.
Пройдя сотню метров, Нагатин заметил среди редких яблонь невысокого старика в телогрейке, надетой поверх больничной пижамы. Максим вспомнил, как видел разговор этого старика с Замятиным в столовой, когда Мещерский показывал ему больницу. Сутулый, сухой старик неуклюже, но старательно орудовал граблями, собирая опавшую листву. Нагатин решил переговорить с ним, надеясь выяснить истинное состояние Владимира, потому что не верил в полную потерю памяти.
— Здравствуйте, — Максим сухо поздоровался и, достав удостоверение, представился: — Нагатин Максим Дмитриевич.
— Доброго здоровья, Максим, — тихо ответил старик, окинув следователя беглым взглядом, и продолжил размеренно сгребать упрямую листву, проскакивающую сквозь беззубый хребет грабель. — Зови меня Лазарем.
— М-да, — разочарованно протянул Нагатин, посчитав беседу со стариком глупой затеей. Он уже решил уйти, но тут услышал вопрос:
— Что ты хотел спросить, Максим? — не отрываясь от своего занятия, поинтересовался старик.
— Я думал, что вы могли бы мне помочь, — безнадежно ответил Нагатин. — Я веду дело Замятина.
— Дело Володи? — старик немного оживился.
— Да, Владимира Замятина, — утвердительно кивнул Максим.
— Чем же я могу помочь?
— Может быть, Владимир делился какими-нибудь воспоминаниями?
— Зачем искать то, чем он делился? Ведь дело ясное до последней подробности, — старик шмыгнул носом. — Взял он грех на душу, убил. Так вы что же, истину искать будете? Всё одно судить станете.
— Я не судья, я следователь, — возразил Нагатин, втягиваясь в разговор. — Расследую обстоятельства и выясняю мотивы. А решение принимает суд.
— Мотивы, говоришь? — старик прищурился, словно пытался оценить что-то в Нагатине.
— Да, мотивы.
— Мотив его один, — старик замолчал, раздумывая, продолжать или нет. После небольшой паузы он негромко произнес: — Любовь.
— Любовь? — удивлённо повторил Нагатин.
— Да, любовь. Весь его грех — это плата за любовь.
— Что значит «плата за любовь»? — старик вызывал странное ощущение мудрого человека. Нагатин на мгновение удивился своему поведению: он стоял и заворожённо слушал, казалось бы, обыкновенного сумасшедшего в саду психиатрической клиники.
— У человеческой любви, Максим, в каждом возрасте разная цена, — тихо произнес Лазарь. — Чего стоит ветреному и беспечному сердцу наполниться этим чувством в молодости? Когда ты горяч, каждый подол будоражит и пленит твоё вольное сердце. Как легка и мимолётна она тогда, как проста и доступна, как непринуждённо соединяет тела. Тогда цена ей — медный грош!
Нагатин выслушал Лазаря, не зная, что ответить. Старик тем временем продолжил:
— Володя же встретил свою настоящую любовь только к середине жизни, когда уже был связан узами с законной женой. Такие, как он, думают, что к своим годам огрубели душою и разбудить её уже ничто не может. Но разве это не заблуждение? Когда же проникает в них самое глубинное чувство, оно переворачивает всё в их умах. Но за такую любовь надо платить уже совсем другую цену.
— Какую цену?
— Как думаешь, чего она стоила Владимиру? Трудно даже представить... — Старик глубоко вздохнул. — Любовь ввергла его в предательство ближних. Это страшное чувство порождает самую большую ложь, за которой человек укрывается, пытаясь спастись. Любовь выкручивается меж обречённых сердец и превращает людей в своих рабов. Даже самых благоверных и добродетельных она не жалеет ни на миг, заставляя их преклонять колени перед собственными страстями.
Старик почти не обращал внимания на Нагатина, увлекшись монологом, словно воскресной проповедью.
— И, оказавшись в сетях таких греховных, но вожделенных чувств, человек встаёт перед выбором. Словно всю жизнь брёл по гладкой тропинке и дошёл до распутья. Стоит тогда пред двумя дорогами и решить не может. И назад уже ходу нет, и впереди привычный путь обрывается. По какой тропе ни пойди, а жизнь всё одно уже той, что была, не станет. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Нагатин.
— На этом пятаке многим из нас суждено побывать, и в этом — начало пути. Путь праведника прям, но кто среди людей удостоен был такого пути? Никто. Ни одна душа не снискала его, хоть и лезла в узкие врата, уповая на Господа нашего. Рабы, мы все рабы этой праведности, что живёт в душах наших. И направляет Он нас путями грешными лишь затем, чтобы карать. Поэтому и не приходим мы никуда, да по дороге ещё и себя теряем.
— Почему? — спросил Нагатин.
— Почему? — Лазарь чуть слышно повторил вопрос следователя и на время замолчал, закрыв глаза. Затем он многозначительно поднял руку и ткнул в небо указательным пальцем: — Потому что никому там счастливые люди не нужны! Ибо нет им надобности в вере, нет в ней нужды, коли они уже обрели любовь. Понимаешь? Чем счастливее человек, тем он свободней. А там нужны нищие духом, плачущие и ищущие. Там, Максим, увы, не ждут счастливых и не терпят радостных. Отчего и право на любовь и счастье получаем мы тогда, когда воспользоваться им уже нет никакой возможности. Мы же рабы Его праведности, а потому и предстать должны пред Ним в судный день скорбя и каясь, ожидая лишь от Него спасения. Вот какова суть замысла. Вот такая у Него игра с каждым из нас складывается.
Сказанные стариком слова тронули Нагатина до самой глубины. Он хотел что-то добавить, но услышанное казалось настолько нерушимым и правильным, что слова застряли в горле.
— Сгребает вот так наши души Пастырь, как листву опавшую, и когда ему там копаться в наших судьбах? — старик стал заговариваться, совсем позабыв про Нагатина. — Кто тут теперь помнит, какой листок сам наземь упал, а какой ветром сорвало? Вон, гляди, все съёжившиеся и пожелтевшие валяются в одной куче. Поди разбери в них что-нибудь. Да и надо ли это кому? Ежели лживые попы пытаются спасти нас, сами не веря в свои деяния. Эти вон… — старик кивнул головой, устремив взгляд за спину Нагатина, — с зашитыми душами, пытаются излечить нас, чтобы мы не страдали. Верю, что многие из них искренни, но усилия их тщетны…
— А что… — Нагатин не успел закончить фразу, как позади него раздался знакомый мужской голос:
— Здравствуйте, Максим Дмитриевич! — Мещерский протянул следователю руку. — Как поживаете?
— Алексей Павлович, здравствуйте, — мужчины пожали руки, и Мещерский пригласил Нагатина к себе.
Максим последовал за врачом, размышляя над неожиданными словами Лазаря. На пороге корпуса он обернулся и посмотрел на старика, который продолжал методично собирать листву.
— Скажите, Алексей Павлович, а что это за старик? — уже в кабинете Нагатин спросил Мещерского.
— Что, зацепил? — Мещерский спросил таким тоном, словно Нагатин не был первым, кто попал под влияние Лазаря.
— Есть немного. Неожиданные вещи говорит, — Нагатин впервые осмотрел кабинет Мещерского с профессиональной скрупулезностью и заметил надпись на поле чёрно-белой фотографии Зигмунда Фрейда: «Lasciate ogni speranza voi ch'entrate». — А это что за надпись? Латынь?
— «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Такая надпись висела над вратами ада в «Божественной комедии» Данте. Это мне сын такой коллаж подарил. Коллеги считают это неуместным, а мне почему-то кажется забавным и ироничным. Была бы моя воля, я бы повесил её как девиз над центральным входом в клинику.
— Или в приёмном отделении роддома.
— Ого, а об этом я не подумал, — Мещерский искренне засмеялся. — Отличная шутка… Выпьете?
Мещерский достал из тумбочки рабочего стола початую бутылку дорогого коньяка и два бокала. Нагатин отметил их идеальную чистоту — было очевидно, что он сам протёр их до кристального блеска.
Во время первых визитов в больницу Максим не обращал особого внимания на Мещерского, хотя и помнил рассказ Рябкова. Но лишь теперь он по-настоящему присмотрелся к таинственному психиатру. Изучая врача, Максим отметил его непринуждённый лоск, которым обладает исключительно определённый тип мужчин.
Нагатину даже показалось, что Мещерский напоминает ему рекламное лицо какого-нибудь известного бренда для состоятельных мужчин за пятьдесят. Его солидные часы, позолоченная перьевая ручка в кармане белоснежного халата и изысканный галстук, завязанный виндзорским узлом, никоим образом не гармонировали с серым кабинетом, наполненным скудной врачебной утварью и старой мебелью.
— Ну, я…
— Перестаньте, Максим… извините, могу я к вам так обращаться? — наигранно смутившись, спросил Мещерский.
— Конечно, без проблем.
— Отлично, — Мещерский улыбнулся и разлил коньяк. — Я же не предлагаю вам напиться. Пятьдесят грамм породистого коньяка людям наших профессий никогда не помешают. — Мещерский выпил не чокаясь, отставил бокал и продолжил рассказывать о старике: — Старик, что привлёк ваше внимание, — это Пётр Николаевич Богатов. Сейчас ему чуть больше восьмидесяти лет, и последние пять лет он находится в клинике — все зовут его Лазарем. Он порой на собственное имя даже не откликается, но для психиатрической клиники это в порядке вещей.
— Почему Лазарь? — спросил Максим, внимательно слушая Мещерского.
— Лазарь, как известно, библейский персонаж, который умер и на четвёртый день был воскрешён Христом. Это, пожалуй, одно из самых великих чудес, сотворённых Мессией. Интересно, что и сам Христос окончательно прославился именно благодаря этому воскрешению.
— Странно, — задумался Нагатин.
— Совсем нет. Изначально помешательство Богатова произошло на религиозной почве. Ожидание Cпасителя — или «распятого», как он иногда говорит, — способного воскресить его в нравственном смысле, вполне объяснимо, если так можно выразиться, — Мещерский убрал коньяк со стола и откинулся на протёртом кресле, постукивая пальцами по столешнице. — Он, кстати, с Замятиным в одной палате находится. Вы знали об этом?
— Нет. Просто я обратил внимание на него тогда в столовой, помните? Он единственный, кто сидел за столом с Владимиром и довольно живо разговаривал.
— Вы наблюдательны, — удивился Мещерский.
— Спасибо, — усмехнулся Максим. — Я поэтому и подошёл к нему поговорить.
— Поговорить? — Мещерский холодно улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, и шутливо продолжил: — Вы с ним лучше поменьше беседуйте. Он мне тут одного санитара так заговорил, что тот пить бросил. Представляете?
— Он что, совсем сумасшедший? Думаете, глупая затея? — спросил Нагатин.
— В целом да. Хотя рассуждения у него порой такие, что он кажется мне мудрейшим человеком, но диагноз, увы, говорит о другом.
— Понятно. А что с ним всё-таки случилось? Как он сюда угодил?
— Богатов всегда был крайне набожным, и однажды у него заболела супруга. Он рассказывал, что молился за неё день и ночь, но она всё равно умерла. Он не смог справиться с потерей. Запил, бродяжничал, лишился квартиры. Потом монашествовал несколько лет в нашем мужском монастыре. По крайней мере, сам так говорит, а уж как там было на самом деле — трудно сказать. Прожил в обители несколько лет, и его изгнали. Так он потом четыре года ходил возле ворот взад-вперёд, прощения вымаливал неизвестно у кого.
— Ничего себе! — История Лазаря заинтересовала Нагатина, и он старался внимательно слушать сухой, беспристрастный рассказ Мещерского, периодически поглядывая в окно — туда, где старик сел на лавку и уткнулся в книжку. — Как это?
— Просто стоял напротив ворот монастыря, метрах в ста, и ходил туда-сюда. Его даже туристам показывали как местную достопримечательность.
— И за что его так?
— Говорит, возроптал на Господа Бога, злословил, покоя себе не находил и с братьями-монахами своими негодованиями делился, — Мещерский улыбнулся. — В общем, помешался старик. Это, видимо, и в монастыре поняли. Кому охота с таким возиться, да ещё и эпилептик? Терпение у настоятеля лопнуло, и выгнали его. А дальше случилась невероятная история, какая может произойти только у нас.
— Какая? — спросил Нагатин.
— Был какой-то праздник, вроде Пасхи. Вся братия чиновничья туда понаехала с жёнами грехи замаливать. Пригласили наше местное телевидение снять репортаж об этом «священнодействии». Нагнали народу, кругом веселье, чиновники с довольными рожами, а Лазарь наш маячил на заднем плане. Кто-то из отцов города приказал убрать его из кадра, а с ним возьми да и случись приступ. Потом по местному ТВ вышел репортаж, «обличающий» власть в безразличии к судьбам граждан, я сам смотрел. По монастырю тоже прошлись, хотя сейчас обличать оборотней в рясах скорее модно, чем актуально, — Мещерский устало вздохнул. — Кончилось тем, что кто-то мелкий из власти извинился, сняли опровержение, будто нет никакого безразличия и тому подобное. Попа в кадр засунули — монастырь-то является местом паломничества и туризма, святыня области, пополняющая бюджет, сами понимаете… В общем, с Божьей помощью определили Богатова к нам свой век доживать — подальше от правоверных чиновников.
В разговоре наступила небольшая пауза. Нагатин был удивлён тому, с какой точной иронией и сарказмом Мещерский рассказывал о своём пациенте.
— Когда его привезли, это был немощный, грязный, брошенный всеми старик, — Мещерский вновь отклонился на спинку кресла и принялся возиться в верхнем выдвижном ящике стола. — Ничего, отмыли, откормили, и пусть теперь хоть с Богом, хоть с чёртом отношения выясняет, лишь бы не шумел. Да где же ты… А, вот!
Мещерский достал рисунок Даши, который Нагатин оставил у Замятина, и, положив его на стол перед собой, заметно изменился в лице.
— Максим Дмитриевич, я вас, собственно, вот по какому поводу пригласил к себе, — Мещерский сложил руки на рисунке, а взгляд его карих глаз стал пронзительно холодным. — Максим Дмитриевич, прошу вас больше не заниматься подобными вещами. Ваше дело — протоколы писать, а моё дело — людей лечить. Договорились?
— Я не понимаю, что… — растерялся Нагатин, вспомнив свой бескорыстный порыв в отношении Замятина.
— Вчера вечером у Замятина случился гипертонический криз. Вы вообще понимаете, что у человека было огнестрельное ранение головы?
— Да, но я…
— Если в ваших интересах довести дело до суда, а нам ещё предстоит длительная экспертиза, то прошу вас такие опыты у меня в отделении не ставить. Вы же не хотите, чтобы у Замятина случилось кровоизлияние?
— Нет, — сухо ответил Нагатин и, опустив глаза, взял рисунок.
— Вот и замечательно, — дежурно улыбнулся Мещерский. — И потом, насколько я могу логически предположить, данный рисунок приобщён к делу, и вы не желаете, чтобы о его «хождениях» кто-то знал из вашего руководства?
— Я вас понял, — Нагатину стал глубоко неприятен нравоучительный тон Мещерского. — Это больше не повторится, я просто хотел помочь ему вспомнить...
— Я уверяю вас, мы сами поможем ему всё вспомнить. Отлично, что вы всё поняли, и, пожалуйста, не обижайтесь, порядок есть порядок. — Мещерский протянул руку Нагатину и передал визитку. — Будут вопросы — обращайтесь. Всегда готов помочь, а сейчас, извините, меня ждут больные. И ещё одно… с Замятиным я вам сегодня встречаться не разрешу. Ещё раз извините, ничего личного.
Нагатин вышел из кабинета Мещерского в подавленном настроении и направился к выходу. Пройдя несколько коридоров, он понял, что заблудился. Обернувшись, он попытался восстановить путь назад, но и эта попытка оказалась безрезультатной.
Бледно-розовые коридоры были безлюдно одинаковыми. Максим сообразил обратиться к плану эвакуации, прежде чем звонить Мещерскому. Надежды на план не оправдались. Номера помещений не совпадали, а когда следователь обратил внимание на дату утверждения схемы, оказалось, что она была составлена около десяти лет назад.
— Чёртова обитель! — выругался Нагатин. — Хоть бы вылез кто из палаты!
Сразу после этих слов в конце коридора появился Лёнчик со шваброй и ведром. Нагатин решительно направился в его сторону и, не доходя нескольких шагов, достал удостоверение. Лёнчик выронил ведро и мгновенно побледнел.
— Я чё? Я-то чё?! Они сами под машину прыгнули, сами! — нервно закричал Лёнчик.
— Под какую машину? — Нагатин резко перебил его. — Что ты несёшь?! Где здесь выход?!
— А-а… — Лёнчик словно онемел и, показав большим пальцем правой руки себе за спину, выдавил: — Там лестница. Там… вниз и выход.
Максим направился в указанную сторону. Некоторое время он обдумывал странные слова Лёнчика, но уже совсем скоро выбросил их из головы, списав всё на бред очередного сумасшедшего.
Лёнчик тем временем, проводил следователя взглядом и присел на стоящую возле палаты скамью. Вытерев пот со лба, он на цыпочках пробежал по коридору до лестничного пролёта и прислушался к шагам спускающегося Нагатина. Дождавшись характерного хлопка двери этажом ниже, он бросился в кабинет к заведующему.
— Чё этот сыскарь хотел?! — без стука ворвавшись к Мещерскому, спросил возбуждённый Лёнчик. — Волчара, чё он тут разнюхивает?!
— Леонид, выйдите из кабинета и зайдите как подобает пациенту! — твёрдо сказал Мещерский. Леонид тут же покорно выскочил в коридор и постучал в дверь.
— Войдите! — услышав голос Мещерского, Лёнчик просунул голову в приоткрытую дверь. — Алексей Павлович, это я.
— Леонид, заходите, — строго сказал Мещерский. — Что у вас?
— Чё следак этот хотел?
— Почему вас это интересует, Леонид?
— Он про меня вынюхивал? Да?! Говори!
— Его появление не имеет к вам никакого отношения. Вы же прекрасно знаете, что этот следователь ведёт дело Замятина, а не ваше, — Мещерский излучал абсолютное спокойствие и неторопливо принялся точить карандаш. — Я не понимаю, чем обусловлено ваше возбуждённое состояние.
— Чем?! Ты ещё спрашиваешь, чем?! — Лёнчик истерично тряс руками, глядя выпученными глазами на невозмутимого доктора. — Замятин всё знает! Он тогда стоял возле двери, он всё слышал. Догоняешь теперь? А? Догоняешь?
— Леонид, вы же не в тюрьме, — нравоучительным тоном ответил Мещерский. — Научитесь говорить по-человечески. Пациенты жалуются на вас. Вы нарушаете режим, постоянно курите в туалете, ругаетесь матом и оскорбляете людей. Я пытаюсь добиться вашего выздоровления путём трудовой терапии, но, если вам действительно нездоровится, мы можем ввести в практику медикаменты.
— Какие медикаменты! Ты чё, Айболит, мало, что ли, на карман получил, а?! — Лёнчик вёл себя агрессивно: присев на край стула и широко расставив ноги, он продолжал жестикулировать, словно находился на бандитской разборке. — Да я как слон здоров!
— Хватит паясничать! — резко оборвал его Мещерский. — Если ты ещё раз позволишь себе такие выходки, я из тебя слона, овощную культуру за неделю выращу. Ты даже почувствовать не успеешь как хобот отвалится. Понял?!
— Ладно, чё ты, не гони… — Лёнчик заметно присмирел.
— Ты, мразь, двоих детей насмерть раздавил со своей пьяной шлюхой, и ещё права качать будешь?!
— Ну чё ты завёлся, Палыч… — Лёнчик растерянно смотрел на доктора.
— Я выродку твоему деньги могу хоть сейчас отдать, и пойдёшь на десять лет тайгу косить! Хочешь?!
Лёнчик не нашёлся что ответить Мещерскому и потупил взгляд. Он картинно хлопнул ладонями по коленям и потряс головой, словно удивляясь и усмехаясь своему положению.
— Во, бл…ь, попал! — выругался он. — Господи, надо же было так вляпаться, а! Ну, ёб твою мать, ну что за херня…
— И перестаньте ругаться, — Алексей Павлович продолжил общение с Лёнчиком на «вы». — Вам сейчас в больнице надо изображать отчаяние… покаяние, в конце концов. Молчать вам надо, Леонид, больше, и с Писанием в руках ходить.
— Чё, как Лазарь, что ль? — смеясь, спросил Лёнчик.
— Да, как Лазарь, — утвердительно ответил Мещерский. — Я уже не прошу вас выдавливать из себя настоящие страдания, но хотя бы не ржать как конь в коридорах вы можете?
— Подумаешь, над дуриками прикололся пару раз. И чё, мне теперь серпом по яйцам, что ли…
— Леонид, если ваш сын не готов за вас платить, всем, кто может сообщить о вашем настоящем состоянии в полицию, то вам дешевле будет в тюрьму сесть. Поверьте мне, здесь и так уже некоторые по вашему поводу вопросами задаются.
— А чё за вопросы? У кого вопросы? Ты скажи, я с ними сам перетру!
— У меня нет времени разговаривать с вами. Идите мойте полы! — Мещерский резко ударил ладонью по столу.
Доктор остался один. Он закурил, обдумывая слова Лёнчика. Тот факт, что Замятин оказался случайным свидетелем передачи денег за признание Леонида невменяемым после смертельного ДТП, перемешал ему все карты.
«Замятин находился в таком состоянии, что выдать эту информацию на волю ему было бы непросто, — размышлял Мещерский. — И, скорее всего, этого ещё не произошло. Возможно, в силу своего тогдашнего состояния Замятин и не понял, о чём идет речь, ведь я встречался с сыном Лёнчика, и Замятин вряд ли мог его знать. Лёнчик, наверняка, паникует, потому что сын, видимо, рассказал ему о случайной встрече с Замятиным и своих подозрениях. С другой стороны, если Лёнчик решился прийти ко мне, значит, он боится того, что Замятин смог всё понять. К тому же он какой-никакой, а бывший опер… Чёрт!»
Мещерский выругался, достал коньяк и, одним глотком осушив бокал, отправился в палаты к пациентам.