Глава 6. Свободный человек

Неделя выдалась нелегкой, и Максим с нетерпением ждал выходных дней, которые по обыкновению проводил в одиночестве. Однако все надежды на отдых в одночасье перечеркнул телефонный звонок от супруги бывшего сослуживца. Захлёбываясь слезами, она сообщила о смерти мужа и просила быть на похоронах в воскресенье. Почившего Нагатин не видел последние два года и находился не в том настроении, чтобы куда-то идти, но и отказать вдове не было никакой возможности.
В воскресенье стояла тёплая и сухая погода. Нагатин прибыл на кладбище заранее, отказавшись от поездки в морг. Оставив автомобиль недалеко от центрального входа, он спустился по бетонным ступеням на центральную аллею. Максим осмотрелся и сразу заметил нескольких знакомых возле небольшой часовни, но подходить к ним не стал. Решив избежать лишних расспросов, он свернул на узкую асфальтированную дорожку, ведущую вглубь кладбища.
Старое городское кладбище по всей окраине окружал лес. Он угрюмо шумел нарядной листвой, часть которой скидывал при каждом дуновении ветра.
Максим медленно шёл по дорожке, рассматривая множество заброшенных могил. Как и всякий человек, посещающий кладбище, он испытывал трепет, наслаждаясь тем, что жив. Он вспомнил, как нечто подобное переживал в детстве на Пасху, когда они с матерью посещали могилу деда. В такие дни на кладбище всегда было многолюдно, отчего смерть казалась совсем далёкой и уж никак не пугающей задорного мальчишку.
Услышав карканье, Нагатин остановился и посмотрел на небольшую стаю чёрных воронов, круживших вокруг крестов.
«Я ей этого желал? — спросил себя Максим и пнул ногой ком земли. — Ведь это она, та самая смерть, вот она. Этой смерти я ей желал… Я же всем сердцем желал ей смерти, настоящей смерти, вот как здесь, под каждым крестом…»
На Максима почти физически накатило чувство раскаяния и испуга… Он не мог дать точного определения пережитому, но понимал, что в эти несколько мгновений начал иначе воспринимать происходившие с ним события. В одночасье многое из пережитого стало второстепенным, малозначительным перед тем, что жизнь и судьба со всеми её жерновами имеют такой банальный финал.
Нагатин сделал несколько шагов в сторону и продолжил движение по узкому проходу между оградами. Пробираясь между рядами, он рассматривал скудное убранство захоронений: серые фотографии на памятниках, бесцветные пластиковые цветы, позеленевшие от дождевой воды лампадки.
«Все эти люди… они же тоже любили, лгали, каялись и грешили, молились и проклинали. Многие были брошены или бросали сами. Каждый искал любовь в другом, а теперь… Что теперь могут все эти отжившие своё рабы праведности? — Максим вспомнил слова Лазаря. — Что они могут сказать друг другу теперь, где-то там, где уже ничего нет? Какой вообще во всём этом смысл, если их словам и мольбам цены нет… если уже нельзя ни солгать, ни простить…»
Он вдруг открыл для себя что-то важное, но ещё непонятное.
— Свобода? — тихо произнёс он, боясь ошибиться. — Может быть, с этой чёртовой любовью я потерял свободу?
Мысль о свободе проникла в сознание, и эйфория от собственного открытия немедленно охватила его, словно он отыскал ключ к выходу из многодневного тупика. Преисполненный энергии, он развернулся и решительно направился обратно к часовне.
— Свобода! Я просто был несвободен! — Все события последнего месяца выстроились в его сознании в единый, правильный ряд. Максим ликовал. — Нахрен я забиваю себе голову всей этой хернёй? Пусть живут как хотят! Пусть делают что хотят! Чёрт с ними со всеми. С этими Лазарями и Замятиными — на кой чёрт они влезли в мою жизнь… пошли они все нахер! Закончу дело и никогда этих идиотов больше не увижу… — Максим закурил и пошел быстрее, негромко и твёрдо убеждая самого себя в очевидной глупости своих мучений: — А эта сука! Надо же было так вляпаться, а! На всём белом свете отыскать такую мразь. Тьфу! Потратить целый год жизни просто так, ради этой... Баб, что ли, мало?! Жил я без неё всю жизнь, и хер бы с ней. Не нужен я ей — да пусть она живёт с кем хочет, какая мне разница! Нравится ей этот толстый мудак, так пусть она и... Уроды!
Нагатин зашагал ещё быстрее, поняв, что значительно отдалился от часовни. Ненависть и ярость вновь вернулись к нему.
— Письма ей писал. «Любимая моя девочка»… Вот тебе про любовь, вот про надежду, про верность… Охренеть! — Максим окончательно провалился в самые глубины своего воспалённого сознания, откуда доносился надрывный крик: — Мудак! Какой же я мудак! Представляю, как она смеялась… сука!
Посыпавшиеся из уст Максима самые омерзительные проклятья прервал вызов мобильного телефона.
— Да, привет… иду я, иду. Я уже здесь, — оправдывался Максим, ответив на вызов. — Отошёл цветы купить, сейчас буду.
Нагатин возбуждённо подбежал к торговцам цветами на небольшой площади возле часовни и купил десять гвоздик. Сунув дородной бабе тысячную купюру, он, позабыв о сдаче, проследовал в часовню, куда заходили последние люди, крестясь перед входом. Максим сложил пальцы правой руки и поднёс их ко лбу. Искоса он посмотрел на невысокого, сгорбленного старика, стоявшего на ступеньках, который перекрестился и согнулся в низком поклоне. В его крестном знамении была такая искренность и сила, что Максим устыдился своего малодушного жеста и следующим движением открыл тугую дверь.
Оставшаяся за дверью осенняя свежесть сменилась ароматом ладана и запахом свечного воска. Посреди зала, освещённого свечами, стоял гроб с телом усопшего. Во главе стоял батюшка с жидкой рыжей бородой и кадилом в руке, за спиной которого Максиму и удалось пристроиться.
Батюшка встал за потёртый раскладной аналой и, поправив ризу и крест, приготовился к чтению псалтыри. С первыми словами торопливой молитвы Максима потянула за руку старушка, замотанная в мохеровый платок, и вручила ему свечку, после чего незаметно исчезла среди людей.
Священнослужитель быстро и заученно тараторил молитву, замедляя её мелодичный темп лишь при произнесении слов «Господу помолимся» и «Аминь». В эти мгновения он говорил отчётливо и внятно, совершая беглое крестное знамение.
Нагатин оглядел дежурную скорбь присутствующих и попытался принять такой же вид, но испытанный прилив гнева никак не позволял успокоиться. Он попытался избавиться от своих мыслей и прислушаться к словам батюшки, но потом отвлекся и начал рассматривать иконы и церковную утварь. Святые лики в золотой оправе вопрошающе смотрели на него. Максиму стало не по себе. Уже через несколько минут речь батюшки превратилась в монотонный звук, а иконостас, свечи и позолоченная церковная утварь слились в неразличимый золотой глянец.
В душе его бушевала ненависть, а в голове хаотично звучала какофония заупокойной и неосознанно произносимых им проклятий. Максим пытался усмирить в себе страсти, но волнение переполняло его, и тогда он поднял глаза вверх — как тогда, в лесу, после смерти пса, — и посмотрел под купол часовни. В это мгновение у него закружилась голова, и он прислонился спиной к массивным дверям, боясь потерять равновесие.
Отпевание вскоре закончилось. Батюшка затушил свечу в руках покойника и пригласил собравшихся проститься с новопреставленным. Максим был последним, кто подошёл к гробу, после чего священник накрыл тело покрывалом и крестообразно посыпал его землёй.
— Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущие на ней… — скорбно произнес батюшка.
Гроб накрыли крышкой, и рядом с Максимом снова появилась суетливая старушка в мохеровом платке. Она привычным движением задвинула в угол подсвечник, сложила аналой и обратилась к Нагатину:
— Сынок, давай, ставь свечку, всё уж кончилось…
Погребение прошло уныло и быстро. Уже через час все приглашённые находились в отдельном банкетном зале ресторана, где были организованы поминки. К пяти часам вечера Максим, просидев всю трапезу молча, решил уйти. Сказав несколько стандартных утешительных слов вдове, он вышел из мрачного зала с завешанными окнами.
— Максим, здравствуйте! — Нагатин почувствовал, как кто-то уверенно подхватил его за локоть. — Вот так встреча!
— Алексей Павлович, — Нагатин обернулся, совершенно не ожидая встретить Мещерского в этом заведении.
— А вы здесь… — Мещерский, вопросительно улыбаясь, посмотрел на Максима.
— Да я… в общем, мероприятие у нас было с коллегами, — сухо ответил уставший Максим.
— Слушайте, Максим, может, присоединитесь ко мне? — предложил Мещерский. — Пообщаемся, время ещё раннее. Я и горячее ещё не заказывал. Как вы на это смотрите?
— Я так устал сегодня. Понимаете, и потом…
— Послушайте, сегодня воскресенье, завтра опять на работу. Вы — в свой дурдом, я — в свой, — Мещерский засмеялся. — Давайте посидим. Ну, Максим, решайтесь… пойдёмте.
Нагатин чувствовал жуткую подавленность после кладбища, но предложение Мещерского решил не отвергать — альтернативой было снова напиться в одиночестве и в лучшем случае оказаться в обществе назойливого Рябкова.
— Официант! — Мещерский подвёл Нагатина к своему столу и заправски щёлкнул пальцами. Вмиг появившийся молодой парень принял заказ на мясное ассорти и салат.
— Вы кого-нибудь ждёте? — спросил Максим, обратив внимание на двойную сервировку.
— Да, но это случится чуть позже. А пока я, как видите, прозябаю в одиночестве, — Мещерский разлил коньяк по бокалам. — Ну, что, выпьем за хорошее настроение?
— Давайте попробуем, — Максим заметил, что бутылка была уже открыта. Мещерский явно успел выпить несколько бокалов.
— Шикарный коньяк, — Мещерский смаковал напиток, слегка прижмурившись. — Великолепно. Чувствуете?
— Согласен, — Максим посмотрел на этикетку, пока официант расставлял закуски.
— Максим, вы не обижаетесь на меня за тот случай с рисунком? — Мещерский был лёгок в общении, и его прекрасное настроение отчасти передалось хмурому следователю.
— Да нет, ерунда. Я, наверное, на вашем месте поступил бы так же, — Максим миролюбиво улыбнулся. — Хотя отбрили вы меня крепко.
— Извините ещё раз. Порядок есть порядок, — Мещерский откинулся на спинку стула и закурил, окинув зал оценивающим взглядом. — Кстати, неплохой ресторан. Я здесь бываю пару раз в месяц. Кажется, только здесь и можно раствориться, отдохнуть, — Мещерский стряхнул пепел.
— Да, вы правы. Я недалеко живу и раньше тоже сюда заглядывал, — Максим тоже достал сигарету. — Как дела у Замятина? Ему лучше?
— Никак. Ничего, видимо, с его памятью у нас не получится. По крайней мере, в ближайшее время, — Мещерский затушил сигарету и положил в тарелку мясную нарезку. Он продолжил разговор, аккуратно разрезая карпаччо на маленькие кусочки, которые тут же отправлял в рот. — Даже если что-то и выгорит в полном объёме, воспоминания вряд ли вернутся. А что?
— Дело пора заканчивать. А пока нет ни заключения экспертизы, ни вменяемых показаний… В общем, мне эти задержки сейчас ни к чему.
— Ещё неизвестно, чем закончится ситуация с его гипертоническим кризом, поэтому о точных сроках говорить сложно. Я же не зря запретил вам видеться с ним. Здоровье у него оказалось паршивым, особенно по части сосудов. Вы, кстати, встречались с его сожительницей? — Мещерский на секунду перестал жевать, пытаясь вспомнить имя. — Настя, да? Её, кажется, звали Анастасия?
— Да, встречался, — Максим нахмурился.
— И что она? — Мещерский уловил тяжелый взгляд Нагатина. — Максим, если я излишне любопытен, вы можете не распространяться. Тут без обид, я всё понимаю. Мы же профессионалы.
— Там и распространяться особо не о чем. Типичная бытовуха. Шекспир, как говорит мой сосед. Если бы не огнестрел и если бы Замятин не был ментом, к нам в контору дело вообще не попало бы, — Нагатин разлил коньяк. — Я-то поначалу решил, что там были замешаны глубокие чувства, но складывается впечатление, что каждый просто эксплуатировал партнёра в своих интересах. Она — обыкновенная молодая баба, мечтавшая о замужестве. Он — обыкновенный семейный мужик среднего возраста, мечтавший о молодой бабе. Встреча их была неминуема, — Максим горько усмехнулся и выпил. — Собственно, когда она поставила вопрос ребром, он отказался. Тогда она вышла на новую охоту и встретила Константина, который стал разменной монетой в этой игре. Хотя, может быть, любовь и была в самом начале, я ещё не разобрался…
— Любовь! — Мещерский громко, раскатисто засмеялся, обратив на себя внимание нескольких посетителей. Заметив это, он извинился вежливым кивком и снова повернулся к Нагатину: — Максим, вы серьёзно? От человека вашей профессии и вашего возраста мне странно слышать такие вещи! Мы же взрослые люди. Неужели вы ещё не поняли, что в мире нет никакой любви? И нет никакого великого замысла или существа, которое одарило бы всех счастьем и ещё чёрт знает чем. Да и сами эти эфемерные понятия — не более чем пустой звук, произносимый нами время от времени. Это же очевидно!
— Я не готов так сразу ответить, — Нагатин растерялся от такого напора.
— Я вам сам отвечу! Но сначала скажу, что вы абсолютно точно заметили их обоюдное желание эксплуатировать друг друга. Замечательное наблюдение, хотя больше относящееся к женщинам. Эксплуатация своего тела для достижения целей — это, в общем-то, их главная стезя, — Мещерский цинично усмехнулся.
— Но я всё равно окончательно не отрицаю наличия душевной связи между ними.
— Душевной связи… хм, возможно. Но поверьте мне, — Мещерский принял важный вид, — я психиатр и каждый день на протяжении многих лет сталкиваюсь лишь со страданиями плоти. Именно плоти, не подумайте, что я ошибся. Я прекрасно понимаю, что никакой души не лечу. Её просто нет, Максим, её не существует! У человека есть только разум: слабый, сильный, угнетённый — какой угодно, но разум. Физиологически это мозг, понимаете? — Мещерский веско ткнул себя пальцем в лоб. — Поэтому я не очень верю в «душевные связи».
— Понимаю, — Максим внимательно слушал врача, который под воздействием алкоголя явно хотел выговориться.
— Басни о сердце и душе — абсолютно бредовый вымысел поэтов и попов, — доктор увлёкся собственным монологом и начал активно жестикулировать. — Они обвиняют разум во всём, оставив душе все добродетели. Почему?
— Не знаю, я никогда не задумывался об этом, — пожав плечами, ответил Нагатин.
— Почему разум не может порождать сострадание, доброту, заботу? Мне что, надо иметь специальный орган — душу, чтобы помочь больному человеку или покормить бездомного пса? Простите за примитивные примеры.
— Нет, не надо, — согласился Нагатин. — Но душа, наверное, нужна, чтобы чувствовать, любить другого человека.
— Какого другого? — Мещерский в удивлении вскинул брови и наморщил лоб. — Максим, извините, я не понимаю.
— Например, «ближнего своего», — иронично сказал Нагатин. Но его слова нашли совершенно неожиданный, бурный отклик в докторе.
— Много вы любили тех, кого отправили за решётку?
— Это другой вопрос.
— Почему же? — Мещерский хитро улыбнулся.
— Вы передёргиваете.
— Вовсе нет. Я вот в больнице ближних своих не очень люблю, а порой так и совсем наоборот, — Алексей Павлович рассмеялся. — А ведь любить их и есть наша христианская ноша! Хотя, по большому счёту, мы любим только тех из наших ближних, которые не мешают нам жить и у кого меньше всего проблем. Нам нравится любить их, сидя в тёплом кресле в домашних тапках, и не более того.
— Ну хорошо, — Нагатин отступил. — Хорошо… допустим, душа порождает чувство, например, к женщине. Это ведь неоспоримо!
— Это вообще чушь, извините. Любовь — это химическая реакция, в результате которой ваш мозг получает импульс в виде возбуждения самого древнего из инстинктов — размножения. И так происходило испокон веков. Или вы думаете, что невероятная божественная десница соединяет одинокие души?
— Нет, но…
— Да вы возьмите хоть эту Анастасию! Молодая, здоровая женщина с ребёнком-инвалидом на руках годами ждёт принца с золотыми яблоками. Ни вы, ни тем более я никогда не сможем понять человека, чьё одиночество с каждым днём превращается в безысходность. Ведь это не то мимолетное уединение, когда мы вдруг решаем отдохнуть от окружающих на рыбалке, это ежедневно теряющийся смысл жизни. Анастасия прекрасно это осознавала, но не хотела мириться. Такие женщины уже не ищут ни родственных душ, ни принцев. Такие женщины сметают всё на своём пути ради придуманного счастья.
— Возможно, вы правы, но в целом мне кажется, что вы немного преувеличиваете.
— Полтора года назад у меня была пациентка, которая сбросила с седьмого этажа двоих детей. Чудовищно, но случилось это после того, как её новый друг не решился жить с ней и воспитывать их. Они стали ей обузой.
— Я помню этот случай.
— Так вот, она одела их, умыла, причесала, вышла на балкон и поочерёдно столкнула. Одному было семь лет, другому пять. Представьте глаза второго ребёнка, который уже всё понял…
— Её признали душевнобольной.
— Эта женщина каждое воскресенье ходила в церковь! А? Как вам? Готов поспорить, что и Анастасия вымаливала по выходным дням себе счастье.
— Да, Анастасия регулярно ходила на службу, но нельзя же так равнять всех под одну гребёнку, — возразил Нагатин.
— Вот видите, что я вам говорил, — Мещерский самодовольно улыбнулся. — Я вам расскажу суть вашего дела по существу и без лирики. Анастасия, безусловно, хотела замуж для создания своей семьи, и в этом нет ничего предосудительного. Я не ханжа и не моралист. Замятин — полноватый, обрюзгший и неинтересный мужчина с почти полувековым жизненным багажом за спиной. Случайная встреча, красивая молодая женщина, поплакался о семейной жизни, она услышала и поняла… закрутилось. Анастасия мила и всякий раз ждёт его появления, а он мчится на крыльях любви. Плюс замечательный секс, о существовании которого он уже к своим годам и забыл.
— Верю, — Нагатин ожидал финальную версию развязки дела от Мещерского.
— Предположу, что так стало тянуться годами, причём дни Замятина наполнились жизнью, а дни Анастасии — безысходностью.
— Да, но они построили дом и собирались жить вместе, — возразил Нагатин.
— Строительство дома — это всего лишь совместное времяпрепровождение, досуг, если хотите. Что-то ведь должно было объединять их? Между плотскими занятиями надо ещё о чём-нибудь говорить, — доктор налил коньяк. — А когда тема дома была закончена, Анастасия потребовала: «Женись!», с ужасом понимая, что стала старше ещё на несколько лет.
— И что же, по-вашему, решил Замятин?
— Замятину и дома было тепло, зачем жениться? Он пообещал любить её вечно. В ответ Анастасия немедленно отправила его в отставку, и правильно сделала. Надо было вообще это всё раньше разрешить. Теперь жизнь Владимира стала тоскливой и пустой — собственно, такой, какой и была до встречи с ней.
— Продолжайте.
— А что тут продолжать? — удивленно спросил Мещерский. — Под руку ей попался этот конь Костик. Вы правы, действительно, этот бедолага — настоящая жертва. Костик дал ей то, что Замятину уже было не под силу. С ним она ничего не строила и не планировала, с ним она просто была обыкновенной, желанной женщиной, и всё. Замятин узнал, психанул и перестрелял всех, кого смог. Удивительно, что погиб только один ни в чём не повинный Константин, вам не кажется это злой шуткой?
— Замятин и себя хотел убить, вы же не будете это отрицать, Алексей Павлович.
— Струсил того, что совершил, а потом испугался и за свою жизнь. Хотел бы наказать Анастасию — в неё бы не стрелял, а после Константина сразу бы покончил с собой.
— Вы уверены?
— Та пациентка, которая убила своих детей, тоже хотела покончить с собой, но у неё почему-то не получилось, — Мещерский сказал последние слова иронично и выпил коньяк. — Вот такая скучная и банальная история, гражданин следователь.
— Увы, — Нагатин тяжело вздохнул.
— Поэты и попы придумали любовь для себя, чтобы оправдывать своё бессмысленное существование, а не моё, ваше или Замятина. В нашей истории нет ни шагов судьбы, ни высокопарных чувств, ни сеющего повсюду любовь Бога. Есть только тотальная несвобода человека, подчинённого влечениям, инстинктам. Живут так всю жизнь люди, не поднимая головы под гнётом самих себя…
— Алексей Павлович, более мрачной картины мира я ещё не слышал.
— Ну, она, по крайней мере, честнее иных писаний, за обложками которых прячутся миллионы людей, — Мещерский пронзительно посмотрел на Максима. — Поэтому я стараюсь ничем подобным голову не забивать. Я не хочу спасения, я хочу умереть свободным человеком, Максим.
— А каким человеком вы хотите жить?
После этих слов Алексей Павлович опустил глаза и нахмурился, молча разливая последний коньяк по бокалам.
— Я рад нашему знакомству, Максим, — Мещерский поднял бокал, выпил и посмотрел на часы.
— Вот и я тоже не знаю… — Максим сунул руку в карман куртки и достал кошелёк. — Спасибо за вечер. Сколько я должен?
— Перестаньте, Максим, я же пригласил вас сам. Это ни к чему, — сказал Мещерский, увидев намерение Нагатина заплатить. — Потом, я ещё не ухожу… Минуточку, извините.
Доктор ответил на телефонный звонок и тут же встал, обернувшись лицом ко входу в основной зал. Он помахал рукой вошедшей роскошной брюнетке в длинном кожаном плаще. Глубокое декольте выделяло её среди других посетительниц. Брюнетка подошла к Мещерскому и, поздоровавшись, присела за столик.
— Максим, это…
— Диана, — представилась девушка.
— Да, Диана, познакомьтесь.
— В другой раз, — Максим наклонился к Мещерскому и тихо спросил: — Хотите знать, как вас называет Лазарь?
— Как?
— «Человек с зашитой душой», — Нагатин тонко улыбнулся. — А старик всё-таки не такой уж и сумасшедший, согласитесь? До встречи…
Максим развернулся и покинул ресторан, не дав возможности сказать что-либо удивлённому Мещерскому, на шее которого уже повисла Диана.