Акварели Пером

Мария Дмитриевна Трусова-Хлебникова

Акварели Пером
1940 - 1989

ДЕТСТВО
3

    "Мама, Габука!
     дя ме тёла феля а матем!"
Эта фраза застряла в нашей семье памятью о моём косноязычье.

4

   Помню тропинку среди густых ромашек. Они большие, белые, на высоких стеблях.
Когда я убегаю, они задевают мне плечи, а когда присяду на корточки, они прячут меня от мамы.

Платье у мамы с одной стороны хочет улететь, а с другой - прилипло ветром.
Голос её раздаётся далеко, далеко:
"Марусенька! Не упади!"
А ромашки всё слышат, качаются и смеются.
Им весело и они тоже хотят бежать по розовой дорожке. И мы все смеёмся: и мама, и ромашки и я.
5

  Вот уже который раз, как придут гости, они хватают меня, тискают, целуют, подбрасывают...
Я вырываюсь.
Они кричат:
- Эта у вас с изюминкой!
- Она вам покажет!
Я убегаю.
Ночью мамина рука поправляет одеяло и крестит меня.
Горит ночник, чуть вздрагивая.
- Мама, где изюминка?
- Спи спокойно.

6

   Сразу же за дверью нас обдавало блаженным запахом белого пушистого снега, свежести и лёгкости.
Трещало замороженное крыльцо. Висели сосульки, лежали голубые в тенях сугробы, наметённые метелью и дворником.
На ветках сидели снегири.
- Дышите носом! - говорила мама.
- Не разговаривайте! А то простудитесь.

7

   Мне мягко в тёплой постельке.
Обе руки под щекой на подушке.
Мама протягивает рожок кривой, тёплый с розовой соской.
- Тебе уже пять лет, а ты до сих пор сосёшь рожок! Вот придёт Kотя, увидит...
У Коти глаза большие, смелые, он быстрый...
- Ну ладно, не надо рожок.
   Утром мне налили молоко в золотую чашечку, с отбитой ручкой.
Я стала пить, подавилась пенкой, закашлялась, облилась, расплакалась, напугала маму, и с тех пор молока никогда не пила.

8

    Революция! Революция!

Мама судорожно укладывала чемоданы.
Потом мы долго ехали в поезде.
Под нами всё время бежали колёса.
Я прижимала к груди голубой мешочек с рисом. Он, каk спящий ребёнок, доверчиво повис на руке - куклу забыли.
- Мамочка! Посмотри какие маленькие коровки!
- Это не маленькие коровки, это обыкновенные большие коровы, но они далеко и потому кажутся маленькими.
Колёса стучат.
Кружатся поля.
- Мамочка! Посмотри! Опять маленькие коровки!
- Это не маленькие коровки. Это обыкновенные большие коровы, но они далеко и потому кажутся маленькими.
- Я хочу такую коровку!
Дрожит чайная ложечка в стакане.
Голубой мешочек спит, прижавшись к моей груди.
- Не прислоняйся носом к стеклу!
Стучат колёса.
- Мамочка! я хочу такую маленькую коровку!
Мама не слышит.

9

   У бабушки тепло.
Воркуют голуби.
Окна и двери все раскрыты.
В комнатах пахнет чайными розами.
В столовой огромный стол со множеством ножек - все на колёсиках.
Пол натёрт парафином - можно кататься как на коньках.
В саду цветы и фруктовые деревья. Розы очень колючие.
В арыках журчит вода.
Дедушка в саду с большими ножницами и большими усами.
Нам очень хорошо.
Но мама всё время в тревоге.

10

    Теперь мама сама готовит завтраки и обеды.
Дедушка завязывает салфетку так, что сзади у него вырастают вторые усы.
У нас в гостиной поселились чужие люди.
И во флигеле теперь живут чужие люди.
У них много детей.
Мама боится, что мы заразимся чем-нибудь дурным.
Пока она даёт уроки музыки, мы с ними играем во дворе.
Они быстрее нас бегают, дальше прыгают, они умеют бросаться камнями и даже ругаться.
Мы стараемся ни в чём не отставать.
Вечерами выясняются все наши грехи.
У меня разорвано платье и руки не отмываются от вара.
У Сергея болит живот - он съел зелёное яблоко, и на коленке осадина. Чулок прилип.
Мама нас чистит, моет, отскабливает, одевает белоснежные рубашки до пят и укладывает в постельки.
Мы засыпаем.
А мама стирает, чинит, штопает, гладит...
К утру всё готово:
и завтрак,
и белье,
и платье.
Мы чистые и выглаженные выходим в сад.

11

    Что Сергея принес аист - было известно
А что меня нашли в капусте - я никому не говорила.
- Ну почему в капусте? Ну, нашла бы ты меня в ... тюльпанах!
- Тюльпан маленький, ты бы в нем не поместилась. А в капусте ты лежала как в люльке - я и взяла тебя.
- Потому я и некрасивая, что в капусте.

12

   Во мне жила маленькая женщина.
Она хотела гнездо, детей, все теплое, живое, настоящее.
Я прижимала к груди щенка, пеленала его, прижималась щекой, баюкала и огорчалась, почему он все-таки скулит.

13

   Кто-то подарил мне удода - красивую пеструю птичку с хохолком.
Две встревоженные бусинки, с бьющимся сердцем, сидели у меня в руках.
Мне хотелось, чтобы все видели ее.
Я вышла на улицу и села на скамейку.
Какой-то парень остановился и стал смотреть.
- Что это за птица у тебя?
- Удод.
- Продай мне!
- Он не продается.
- Давай, обменяй его на белого голубя!
- А голубь ручной?
- Ручной.
- Он не улетит?
- Нет.
- Ну ладно, возьми.
- Сиди здесь, я сейчас голубя принесу.
Я сидела.
Солнце опустилось за забор.
Мама стала меня искать.
Я сидела вся в слезах.


14

    Я вбежала сияющая.
- Мама! Я нашла нож!
Нож был старый, кухонный, с просаленной деревянной ручкой и сточенным лезвием.
- Где ты его нашла?
- В саду.
- Чей же это может быть нож? Ведь кроме нас и соседей в саду никого не бывает.
- Нет! Он ничейный!
- А чей он был раньше?
- Все равно, раз я его нашла - он стал моим. Его все забыли! Он лежал совершенно один!
- Но его потеряли. Надо им помочь найти его. Пойди и спроси, не их ли это нож.

15

    В нашем саду росла огромная, раскидистая черешня.
Ствол ее был корявый, словно из чеканного серебра.
Эта старая черешня каждую весну превращалась в облако.
Вся белая, благоуханная, прозрачная, наполненная солнцем, жужжанием пчел и ароматом меда.
Я любила сидеть в ее ветвях, дышать ее дыханием, грезить ее мечтами.
И все самое лучшее, самое доброе во мне, как и в ней, зрело и распускалось.

16

    В кабинет к дедушке можно было войти в любое время, только тихо.
Там было прохладно.
На темной мебели поблескивала бронза.
Большой письменный стол занимал царственное место.
Дедушка молча принимал больных.
Подолгу внимательно смотрел им в глаза, положив обе руки на плечи больного, а больной, вытянув шею и внутренне сжавшись, ждал приговора.
Я входила робко, вопросительно смотря на дедушку и этим, как бы спрашивая разрешения.
Брала с этажерки старую газету или бечевку для запускания змея и бесшумно выходила.
Плавно двигаясь в кабинете, я с трудом сдерживала порывистое дыхание, стараясь скрыть бешеный ритм, с которым постоянно жила.

17

    Я часто рисовала:
Домик,
около него дерево,
заборчик
и тропинку.
Тропинка шла от меня прямо к домику, и чем она ближе к нему подходила, тем становилась шире.
Ведь чем дальше отходит тропинка от дома, тем она становится уже.
Мама старалась объяснить:
- Чем дальше уходит от тебя тропинка, тем она кажется уже.
Но я думала:
- Как же так? Ведь, чем дальше уходит тропинка от дома, тем она уже.

18

    Соседские дети нам завидовали:
- У вас есть рояль, - говорили они - если бы у нас был рояль, мы бы учились.
А меня рояль делал несчaстной.
Во дворе такие увлекательные игры, от которых невозможно оторваться.
Только что я застрелила из лука оленя, пробирающегося меж кустов смородины.
На высокой груше, в жилище индейцев, меня ждали товарищи.
Надо было из дома притащить кусок хлеба для того, чтобы делать вид, что мы едим оленину.
В прохладных комнатах я вспоминала о музыке, но было некогда - индейцы ждали, и я стремительно выбегала с куском на ослепительное солнце в сказочную страну.
- И как это бабушке не надоест сидеть одной и ни во что не играть?..
Я летела через весь сад, обрывки мыслей вихрем неслись за мной, и совсем далеко замирало воспоминание о музыке.
К вечеру выяснялось:
- опять разорвано платье!
- на ноге сбит ноготь!
- музыкой не занималась!
Мама ругалась, тащила за рояль, там сыпались подзатыльники, болел на ноге палец, руки в шершавых цыпках не двигались по клавишам, было больно, обидно, и музыка была пыткой.
19

   Мураши черной лентой в несколько рядов ползли по забору. Беспрерывно натыкаясь на встречного, они на мгновение обнимались усиками, видимо здороваясь, и, не сбиваясь с общего ритма, ползли дальше.
Я смотрела на них, а видела прекрасное, одухотворенное волнением лицо невесты, в прозрачной фате с белым венчиком подснежников, в окружении трепетных огней, искрящихся в золотой рясе священника, совершающего что-то непонятное, торжественное и ответственное.
Мне было страшно за нее, так обнаженно и беззащитно стоявшей во толпе, с любопытством ее пожиравшей и, как вместе с тем, восхитительно было ее мужество.
Я вся была во власти вчерашнего впечатления. Было мучительно сладко и тревожно.
Я ничего не видящими глазами смотрела и смотрела на живую ленту мурашей. Так хотелось пережить все это самой. И я тихо сказала подошедшему ко мне Шурке:
- Давай поженимся!
Услышала твердое:
- Я никогда не женюсь.
Это было как удар, как пощечина, как что-то невыносимо оскорбительное, что нельзя не смыть, не забыть, не простить, потому что это внутри меня - я сама в этом виновата.
К счастью он был не с нашего двора.
После такого мимолетного, но многому меня научившему романа, я поняла, что надо чтобы ОН тоже хотел, надо, чтобы я ему была нужна.

20
    Задача.
Из одного бассейна в другой перелили двадцать литров воды. В первом бассейне...
Я видела ясно-ясно, как в нашу купальню из трубы льется прозрачной упругой струей вода, от чего уровень воды медленно повышается. Вот скоро вода нальется почти до края, и тогда хорошо будет купаться.
Но сколько в купальне воды - я не знаю.
- И кто же литром наливает в купальню воду.
У бабушке на белом молочнике написано ОДИН ЛИТР, но никогда этим молочником воду в купальню не наливали.

ПЁС
1940

22

   Напротив нашего дома, на сквере поселилась большая серая киргизская овчарка.
Она была очень худа. Шерсть ее свалялась, местами облезла, хвост повис, а круглая голова была с обстриженными ушами.
Мы сразу ее заметили, но приблизиться к ней не решались.
Вот уже несколько дней она лежала в кустах, почти не вставая.
Мы бросили в нее камень.
Она зарычала.
- Давай дадим ей хлеба! - придумал кто-то.
Ломоть хлеба тут же притащили и бросили.
Собака встала, потянула носом, осторожно подошла к запыленному ломтю и съела его.
- Давай ее кормить!
- Каждый день будем давать ей что-нибудь!
- А вдруг она укусит?!
- Не подходи близко, так не тронет!
Мы сидели на скамейке у ворот, болтали ногами, смотрели на собаку и всё говорили о ней.
- А где она жила раньше?
- А как ее зовут?
- А как бы нам назвать этого пса?
- Если ее откормить - будет замечательный пес.
И мы изо дня в день таскали из дома хлеб, кости, швыряли их, как камни через дорогу, а потом садились на скамейку и смотрели, как пес грызет кости или уплетает хлеб.
- Ну как же нам назвать этого пса?
А еще через несколько дней пёс стал вставать и дружелюбно вилять хвостом, приветствуя нас.
Мы ему кричали:
- Пес!
- Пес!
- Песик!
Так день за днем росла наша дружба. Пес немного повеселел, стал как-то пышнее, а от этого и еще страшнее.
Однажды он зашел к нам во двор и остался у нас жить.

23

Мама только руками всплеснула.
Но мы так дружно кинулись к ней с мольбой и поцелуями, что она не устояла...
С этой минуты Пес стал окончательно нашим.
Двор был большой, народу было много, а вскоре Пес стал лаять таким раскатистым басом, что жильцы запротестовали.
- Уберите вашу собаку!
- Мы не можем в свой дом войти!
Пришлось Пса посадить на цепь.
Мы с братом конуру ему построили, и он от жары и холода прятался в ней.
На ночь цепь с него спускали. Пес наш отъелся, стал косматым, могучим.
Утром, когда мы выходили во двор, Пес бросался к нам с визгом и лаем, валил нас с ног, лизал нам лица, хватал зубами за руки, за ноги и трепал. У него была такая огромная горячая пасть, такой нежный теплый язык, такие сильные лапы!..
Схватит зубами крепко-крепко, но ничуточки не больно. Мы обнимали его, садились на него верхом, играли, кричали, лаяли все вместе. Это были веселые игры!
Но если во двор войдет посторонний человек, Пес так бросится, так зарычит... что если б не цепь...
Ох и злой был!
Его все боялись.
Зато мы его любили!.. Души в нем не чаяли. А имя ему придумать так и не смогли. И остался он у нас навсегда Псом.
Жил он у нас три года.
Наши соседи купили дачу, и стали просить у нас Пса сад караулить.
- Как так Пса отдать?!
- Да он наш друг!
- Да он нам родней родного!
Словом, мы и слышать не хотели.
 - Не отдадим да и только!

24
    Но через несколько дней, вышли мы утром, а Пес нас не встретил.
- Где наш Пес?
- Где наш Пес?
- Как вы смели его отдать?! - кричали мы рыдая.
Нас уговаривали, утешали, говорили, что ему там лучше будет, что он там на воле в саду будет бегать, а сад большой - раздолье одно, а у нас на цепи он зачахнет...
Мы плакали.
Вскоре вернулся наш Пес.
Прибежал с веревкой на шее.
Худой.
Уж как он прыгал, как визжал, лизал нас!!!
Мы были счастливы.
Целые дни проводили вместе. Играли и ласкались. Но это были последние наши дни.
Наступал вечер, мы шли спать в комнаты, а Пес оставался во дворе.
И в одну из ночей его опять увезли.
Как мы ни просили вернуть нам Пса - нам его не вернули.
Лето кончалось. Ночи стали холоднее.
Приехал с дачи сосед. Мы к нему:
- Как наш Пес?
А сосед потупился, опустил голову и сказал:
 - Подох ваш Пес. С тоски подох. Посадил я его на цепь - думал привыкнет. А он есть не стал, положил морду на лапы и так и остался не движим.

Ослик
1940

26

    Однажды мама послала меня в аптеку. Я самостоятельно еще никогда не покупала. Аптека была далеко. Улицы были жаркие, пустые. Путь казался скучным.
Еще издали увидела знакомый полосатый полог, как зонтик раздувающийся над витриной игрушек.
- Посмотрю на игрушки, а потом пойду в аптеку, подумала я.
У входа в магазин сидел тучный продавец и обмахивался газетой.
- Заходи, заходи! - приветливо сказал он и встал, пропуская меня в магазин.
В первый момент показалось, что там совсем темно после яркой солнечной улицы. Затем меня одурманило запахами лака, красок, клея... и я увидела несметное количество игрушек. Они заполняли все помещение. Лежали на прилавке, на полках вдоль стен и даже висели гирляндой наискось всего помещения.
Им было тесно и весело. Они смотрели на меня и улыбались.
- Выбирай, какая тебе нравится!?
Я молча смотрела на них, ошеломленная их количеством, и ни на одной не могла остановиться.
- Бери, бери! Какая тебе нравится?! - раздавался голос продавца.
И тут я увидела резинового ослика.
- Вот эта - сказала я, и рука моя потянулась к нему.
- Эта стоит семьдесят копеек, - сказал продавец, подавая мне ослика.
Я разжала вспотевшую руку, отдала деньги и вышла.
В аптеку я не зашла - у меня почти не осталось денег.
Обратная дорога показалась короче.
Мамы дома не было. Я вышла в сад. Меня тут же окружили дети.
- Откуда у тебя ослик?
- Его можно купать?
- Он никогда не разобьется?

27

Со всех сторон восклицали они, жадно разглядывая ослика.
Я стояла счастливая и думала: "Я никогда с ним не расстанусь. Спать буду вместе с ним. Жаль только свистульку ему на животе сделали, а то бы он совсем как живой был..."
- Маруся! - неожиданно раздался голос мамы - Ты в аптеку ходила? Лекарство принесла?
 - Откуда у тебя ослик? Это ты купила вместо лекарства?
Мама замолчала закусив губу.
Мне стало стыдно.
- Что же это такое? Что же теперь делать? - говорила расстроенная мама.
- Мамочка! прости меня! я никогда так больше не сделаю.
А дети смущенные стояли вокруг, переминаясь с ноги на ногу.
- Вот что, - сказала мама,- пойдем сейчас же в магазин, вернем ослика и купим лекарство, иначе я тебе это не прощу!
И, взяв меня за руку, решительно зашагала по раскаленному городу. А я, размазывая осликом слезы, еле поспевая, бежала за ней.
Прохожие смотрели на меня с укоризной. Маленькая собачонка из-под ворот визгливо тявкнула в мою сторону.
Мы вошли в магазин, и ни одна игрушка мне не улыбнулась. Наоборот, они все смотрели на меня вытаращив глаза. А продавец, не смотря на свою тучность, оказался подвижным человеком и все говорил улыбаясь:
- Ничего, ничего, мадам, это бывает. Вот пожалуйста Ваши деньги.
Я стояла в темном углу такая пристыженная и такая скверная. А ослик будто обрадовался, когда его мокрого поместили на полку.
Когда мы вышли на улицу, я глубоко вздохнула, и тихая вошла в аптеку.

MAMA
1976
29
    Мама моя родилась в Ташкенте, в семье столбовых дворян.
Отец ее, Хлебников Александр Владимирович, был мягкий, тихий, скромный человек. Умер рано.
Мать мамина, урожденная Топчевская Анна Марцеловна, полька, из знатной дворянской семьи.
Бабушка была горделива, величава и деспотична. До конца своих лет оставалась "барыней".
После смерти Александра Владимировича она вышла замуж за Данилова Дмитрия Никаноровича, окулиста.
Это был наш единственный дедушка, которого мы все любили и уважали.
Жили богато, в роскошном доме.
Мама моя в двухлетнем возрасте осталась единственным ребенком после смерти от дифтерита шестерых ее братьев и сестер, и потому была окружена необыкновенным вниманием и заботой, оставаясь при этом удивительно тихим и послушным ребенком.
Восьми лет ее отвезли на перекладных в далекий Оренбург и отдали в Институт Благородных Девиц. Будучи способной и прилежной, мама закончила институт с большой золотой медалью. Кроме того она еще получила медали за сочинения, музыку и рисование.
Вышла из института хорошо воспитанной, образованной, хорошо владеющей французским и немецким языками, знающей литературу, историю, умеющей играть на рояле, танцевать и шить.
Мама с любовью вспоминала институт, много нам рассказывала интересного, поучительного и забавного. Была мама очень хорошо сложена, легка, изящна и со вкусом одета. Словом, невеста была видная, статная и на балах пользовалась большим успехом. Ей сразу три офицера сделали предложение: Рыжиков, Трусов и Томич.
Мама выбрала Томича. Он был красив.

30

Мама рассказывала нам об этом зимними вечерами, когда мы лежали все вместе на широкой, мягкой маминой постели под огромной меховой шубой.
   Мама часто нам читала или рассказывала. В дреме и неге под эти рассказы я засыпала, и потом, уже сонную частенько мама перетаскивала меня и укладывала спать в мою постельку. Эти рассказы запечатлелись у меня на всю жизнь, будто это не с мамой, а со мной все было. Помню, как они с Томичем гуляли вдоль прозрачной горной речушки - Ферюзинки (Они на лето уезжали в горы, в Ферюзу, под Ашхабадом). Прозрачная вода журчала и прыгала с камушка на камушек, сверкая и резвясь в прихотливых узорах рельефа. Так же точно, как и они, шутками, стихами будто брызгались, переполненные радостью.
Они поцеловались. Это было неслыханной вольностью. Отступления уже быть не могло.
Потом они разъехались: мама в Ташкент, а он в Самарканд, к матери за благословением.
И вот она ждала письма. Но письма не было. Внутри ее все погасло. Это на все жизнь осталось незаживающей раной.
Мама писала мне в глубокой старости, что помнит она всю свою влюбленность в Томича.
А тогда ей было безразлично за кого выходить. Трусов был настойчивее, и она стала Трусовой.
Потом они переехали в Выборг, где жили остальные папины братья со своими семьями. Все были военные. Жили весело, беспечно. Была дача на берегу Финского залива. Была казенная лошадь. Был деньщик, кухарка, горничная, няня и бонна - француженка для старшей моей сестры.
Бывали гости, балы, прогулки, поездки в ближайшие города, катанье на пароходе, автомобиле... Масса праздников, веселых, торжественных. Заботы о туалетах и бесконечные хлопоты о детях.

31
   Мама была, как говорится, сумасшедшей матерью. Всю свою любовь, всю страсть, всю нежность, все внимание, всю, всю себя она отдавала детям. Мы были до того ухожены, до того закутаны, до того чисты, до того сыты...
Мамин глаз, как глаз Божий, неотступно смотрел, видел нас.
Она все предугадывала, все предотвращала и, чем мы становились старше, тем большие трудности вставали перед ней.
    Потом война 14-го года.
Папа ушел на фронт. Мама молилась. Я помню эти вечера, когда под лампады и ночника мама писала письма, плакала и молилась. Она верила, что молитва спасет.
- Нужно только очень сильно молиться.
    Помню, как она меня носила на руках (я была больна), и соленые ее слезы капали на мое лицо. Помню крошечную керосиновую лампочку на комоде и длинные, чудовищные, качающиеся тени на стенах и потолке. Помню тревогу, поселившуюся в темных углах нашей спальни.
    А потом - Революция!
Революция, которая всем своим гневом, всей необузданной силой, всей беспощадностью, всем бескрайним размахом, как половодье, как ураган, как светопреставление, обрушилась на нас.
Мама схватили детей и поехала в Ташкент к бабушке.
Как мы доехали?!..
Надо было проехать взъерошенный Петроград, с пересадкой, Москву, с пересадкой, проехать встревоженную Россию и Среднюю Азию.
Когда фронт развалился, когда солдаты осаждали поезда и взбирались даже на крыши вагонов. Не берусь судить о всем том времени, только у меня, у пятилетней девочки, на веки поселился чудовищный страх.

32
    И вот мы в Ташкенте.
Живем у бабушки.
Дом стал коллективным.
Многие комнаты заняты чужими людьми.
Голод заполнил Ташкент беженцами с Поволжья.
Сыпняк и холера косят людей.
Прислуги больше в доме нет, их всех заменила мама.
Очереди за хлебом. Мясо достать почти невозможно.
Мама стала преподавать музыку, для того, чтобы кормить семью.
Мы растем и нам надо без конца что-то перешивать. Чулки рвутся, их надо штопать.
Надо доставать продукты.
Надо убирать комнаты.
Надо готовить обеды, завтраки, ужины.
Надо купать детей.
Надо стирать.
Надо учить детей музыке, языкам.
Надо ежедневно диктовать диктовки.
Надо учить решать задачи.
Надо помогать писать сочинения.
Надо доставать дрова.
Надо топить печи.
Надо доставать керосин.
Надо чистить уборную.
Денег постоянно не хватает. Папа не работает - он артиллерист и ничего другого делать не умеет.
Бабушка-барыня не может мыть посуду и вытирать пыль.
Дедушке надо помогать при операциях. На время операций комнату надо превращать в операционную. Бинтов нет. Надо использованные бинты стирать, гладить, скручивать, стерилизовать.
У Маруси протерлись подошвы.
Сережа вырос из пальто.
Ирочкиному профессору музыки надо заплатить за уроки...

33
Это все легло на одну маму.
Мама учила нас всему: и писать, и читать, и здороваться, и сидеть, и стоять, и держать осанку.
Учила читать книги, вслушиваться в автора. Задумываться над прочитанным, впитывать. Читала нам стихи, прозу. Старалась расширить наш кругозор, посеять в душе стремление к чему-то большему, одухотворить нашу жизнь, наполнить ее смыслом, красотой.
Учила никогда не стыдиться никакой работы.
Учила не откладывать "на завтра" то, что можно сделать сегодня.
Не показывать себя в лучшем свете.
Не стесняться нехваток, если они есть.
Учила не хвастаться, как бы велико не было достигнутое.
Не хитрить, не лгать.
Лучше сознаться в ошибке, чем таить ее. Быть правдивой, искренней. Жить с чистой совестью, без гнетущего чувства вины.
…...........

   Летом, живя в горах, мы ходили смотреть закаты так, как люди ходят слушать концерты. Наблюдать, как грандиозной солнечной кистью пишется мир.
Как все преображается вокруг, загорается, пылает, затем постепенно гаснет и, наконец, воцаряется ночь. Как безмолвно раскрывается бездонное небо, обнажая звездные миры.
Мама показывала нам созвездия. Рассказывала о мироздании. Мечтала, что люди попадут на луну.
Учила быть терпеливыми, добрыми, уметь прощать.
Сама никогда на нас не обижалась. Ничего от нас не просила, не требовала. Только давала. Давала все без отказа, всю себя до капли, до последнего вздоха.

34
Мама сгорбилась.
Мама совершенно потеряла слух.
Мама вся тряслась.
Мам стала беспомощной. Но и тогда оставалась с ясной головой и беспокойным сердцем.
МАМА УМЕРЛА.
Когда я увидела ее в гробу, я не узнала ее. С лица ее сошла тревога, лицо преобразилось, стало спокойным и прекрасным.


Навалисай (орф. авт)

1981

36

    Мне в ту пору было лет десять, Сергею - девять, а Ирине  - шестнадцать. Она только что закончила школу и должна была подготавливаться к вступительным экзаменам в университет. А папа уговорил маму ехать на лето в горы. Мама долго сопротивлялась, но в конце-концов, под нашим общим натиском, уступила. Только решено было для Ирины взять с собой преподавательницу математики, Александру Владимировну, седую, полную, очень чопорную даму.
    И вот мы тронулись в сказочную страну - Неизвестность.
Вещей было множество, так как мама не умела отказаться от многих, отчего папа негодовал и говорил:
 - Кроме рояля захватили все!
Погрузились на две брички.
Мы,  дети, были страшно изнежены, избалованны, совершенно не выносливы и сразу в пыли и жаре раскисли, раскапризничались... То хотелось пить, то было больно сидеть на толчке, то болела голова и клонило ко сну... Словом, мама клохтала и как могла ублажала нас.
Ехали долго.
Останавливались передохнуть, ночевали в чайхане, но на другой день успели все же попасть в Хаджакент (авт. орф) к концу базара, где наняли десять ишаков, попутных нашему маршруту, для того чтобы уже вьюком перевалить перевал высотой в тысячу метров.
Восемь километров подъем, восемь спуск.
Долго вьючили вещи, совершенно не приспособленные для этой цели. Одеяла и подушки - это хорошо, а вот корзины, картонки, тазы, ведра, бутылки с маслом, с керосином, посуда, кастрюли, книги, продукты... Словом, свертки, которые рассыпались или могли разбиться, или были слишком тяжелы, чтобы их мог взять на спину ишак или лошадь.  Веревок не хватало, вещи падали, или перетягивали на сторону, растирали спины животным. Погонщики торопили, им надо было к вечеру вернуться.
Словом, тут начались затруднения.

37

     Но караван все же в путь тронулся.
Мы с Сергеем, счастливые и гордые, чувствовали себя ковбоями, сидя верхом на ишаках, нагруженных вещами. Александра Владимировна тоже была верхом на нагруженном ишаке. А мама, Ирина и папа вместе с погонщиками шли пешком.
Стали подниматься по узкой тропинке. К нашему восторгу ишаки стремились вперед. Они, толкаясь вьюками, старались обогнать друг друга. Мы хохотали еще и оттого, что Александра Владимировна, никогда не ездившая верхом, как куль с мукой постепенно сползала на бок вместе с тюком, и, в конце-концов, рухнула на землю.
С ней потом долго возились, перевязывая вьюк и водружая ее обратно.
Нам было весело. Мы еще не знали, что ишаки из дома идут очень неохотно, зато домой... иx невозможно остановить. Они, напрягая все силы, упорно лезли на гору.
Мы были первыми! Караван сильно растянулся. Маминого голоса, без конца окликавшего нас, давно не было слышно. Стало немного страшновато, но мы глушили в себе это, мы были "ковбои", а кроме того, не умели остановить ишаков, не имея ни узды, ни навыков. Мы не заметили, как закатилось солнце, как наступили сумерки.
Мы еще не перевалили перевал, а тьма окутала все. Стемнело сразу.
Куда мы мчимся?
Где остальные?
    И тут начался спуск. Мы это сразу почувствовали, потому, что ишаки наши все ниже и ниже стали уплывать из-под нас, а седла соскальзывать с его спины на шею. Все это - в абсолютной темноте. Нас охватил страх, а изменить что-либо мы не в силах.
Мама задыхаясь, спотыкаясь, бежала за нами.
В конце-концов нас догнал погонщик.

38

Когда его ишак поравнялся с моим, ишаки наши зацепились друг за друга тюками. Мой был левее, ближе к скале, а его  - упал на самом краю расщелины. Погонщик подошел со стороны обрыва и стал приподнимать тюк.
Ишак встал, но невольно столкнул мальчика в пропасть.
 - Упал в пропасть! - Упал в пропасть! - закричала я.
Мама, услышав мой обезумевший от испуга голос, решив, что упал в пропасть Сергей, чуть не лишилась чувств.
Когда мальчика вытащили, у него началась рвота. Отец его, забрав двух своих ишаков, увез сына домой.
Пришлось перегружать и перераспределять грузы. Мы были так напуганы, что отказались ехать верхами. Но идти по камням, по незнакомой дороге в темноте... Слева - скала, справа - обрыв. Что там внизу - не видно, только один оглушающий рев реки.
Тюки то и дело падают. Приходится их перевязывать и укреплять. Мы устали. Мы не в силах больше идти.
Мама просит остановиться.
Папа в ярости:
 - Осталось немного! Километра два!
Но мы без сил. Мы все ревем.
Тут мама встала на колени и стала молиться, и мы вместе с ней. Как-то это нам помогло.
Мы доползли до места назначения. Повалились на разостланные одеяла и заснули.
.....................

Все же наше первое и такое трудное путешествие с лихвой оправдалось всем тем, что мы получили в это незабываемое лето, проведенное в Навалисае.

39

     Необыкновенно красивая маленькая долина, тесно зажатая высокими скалистыми горами, сплошь заросшими кустарниковыми деревьями миндаля, фисташки, кизила, серебристой джиды, - по северному склону. А по южному - гигантскими грецкими орешинами, диким виноградом, алычой, яблонями и ежевикой. По дну ее, прижимаясь к северному склону, ревя и пенясь, беспрерывно накатываясь на острые скалы, в бешенстве неслась ледяная река. А вместе с рекой течет из ущелья прохладный чистый воздух, напоенный ароматом мяты, лимонной травы и шиповника.
Это райское место, райский уголок земли, такой же чистый, как ледниковая вода. И живут там таджики, никогда не знавшие часов, не видевшие мыла, считавшие по пальцам, тихие, доброжелательные люди.
И сливается их жизнь с природой: по солнцу встают, по солнцу ложатся, не знают ни спичек, ни керосина... Нигде никогда не бывавшие, кроме как на Ходжакентском базаре.
Живут плодами гор, своими крохотными натуральными хозяйствами.
Почти первобытные люди, такие же чистые, как и природа вокруг.
Мы там жили на пасеке в русской крестьянской семье, где трудолюбивые руки делали только добро.
Папе так хотелось поселиться где-нибудь тут же и жить такой же спокойной, размеренной жизнью,  чтоб мама умела бы доить коров, делать сметану и масло, топить печь и печь в ней хлеба. Чтоб могла она сажать огород, солить капусту и огурцы, коптить окорока...  А он бы, папа, возился бы с пчелами, растил бы клевер, занимался бы лошадью, ездил бы в город за покупками...

А дорога туда была вовсе не страшной. Просто мы устали, и горы сблизились, сдавили нас, оглушила ревем река, и нам в темноте казалось все фантастически чудовищным. Мы в ту ночь спускались в преисподнюю, а утром очутились в раю.

Бабушка

1970

41

    Помню бабушку, сидящей на парадном крыльце, в светлом легком капоте, с отложным воротничком и маленьким серебряным пучком волос на затылке.
Помню ее в полдень, разливающей по чашкам ароматный кофе, а по вечерам раскладывающей пасьянс.
Вот, кажется и все, чем она занималась. Руки у нее были белые, гладкие, красивые, и она вспоминала, как генерал губернатор, склонившись, сказал:
 - Такую ручку поцеловать - наслаждение.
Бабушка моя урожденная Топчевская.
Род их шел от Чешского короля - Матвея Корвина. Жили они в Варшаве. А под Варшавой было у них три имения.
Жили шумно и беспечно. Но в 1863-64 году, во время Польского восстания отца ее сослали в Башкирию, в город Троицк, где он женился на немке, и где родилась моя бабушка.
Отец - полковник, гордый, непримиримый, не мог забыть предательства. Жил в ссылке угрюмо, замкнуто и дал клятву:
 - Не пускать на порог ни одного поляка.
С тех пор связь с Польшей  и всем родством была навсегда прервана.
Бабушка рассказывала, а у меня перед глазами вставала картина Сурикова "Меншиков в изгнании".
Жили они бедно.
Детей было много.
Ходили в те времена в кринолинах, а под колени только кружева привязывали - панталон не было. И в зимней буранной Башкирии было им очень холодно. Зато летом они ездили на пикники и собирали клубнику. Целый воз привозили и варили варенье на всю зиму, как рассказывала бабушка.
Братья ее кончили Кадетский Корпус, а сестры и бабушка - Оренбургский Институт Благородных Девиц. Французский язык она знала хорошо и потому в нашем доме французская речь журчала постоянно.
     Когда ей исполнилось пятнадцать лет, брат ее, Николай Марцелович, в то время уже генерал, выписал ее к себе в Ташкент.

42

Были они одни из первых поселенцев.
С тех пор Ташкент не покидали.
Вышла бабушка за Хлебникова Александра Владимировича - тайного статского советника без портфеля.
Студентом был он сослан в Ташкент по делу "Каракозова" (покушение на царя Александра  III).
Бабушка родила семерых детей и была самой заботливой и нежной матерью.
Как вдруг!..
Дети заболели дифтеритом, болезнью по тем временам неизлечимой. Бабушка, не смыкая глаз, не отходила от кроваток, и с ней рядом все это пережил молодой врач, Данилов Дмитрий Никанорович. Он собственноручно делал операцию каждому ребенку, желая спасти, но все усилия были напрасны. В течение недели один за другим в агонии смерти, умирали на руках у бабушки задыхающиеся дети. Только самую маленькую двухлетнюю маму удалось вовремя изолировать и этим спасти. С тех пор Дмитрий Никанорович стал близким человеком - другом дома.
Бабушка обрушила на него всю свою благодарность за разделенное горе. Пережитая трагедия сблизила их и впоследствии вылилась в роман.
Об этом времени мы ничего почти не знаем. Известно только, что у мамы появилась сестра Ольга, а маму отправили в Оренбург в Институт Благородных Девиц, куда от отца приходили редкие письма, полные невыразимой тоски.
Александр Владимирович запил и в горячке, в больнице умер.
Бабушке тогда было около сорока лет.
Вскоре бабушка вышка замуж за Дмитрия Никаноровича, к тому времени уже генерала.
В сущности, другого дедушки у нас не было. Жили они в огромном прекрасном доме, дедушкой построенным, с чудесным садом и массой цветов. Дедушка сам занимался садом, особенно розами. Роз было множество всех разновидностей, оттенков и ароматов.

43

     Розами пах весь наш дом и все наше детство.
Был наш дедушка совершенно лысый, с большой круглой головой и большими белыми усами, как морж с клыками. Был он нам настоящим дедушкой: всегда ровным, спокойным, справедливым. Вставал он первым в пять часов утра. Выносил ведро из-под умывальника, вытряхивал коврик, что лежал у них в спальне на полу меж кроватей. Ставил большой самовар. Делал все это спокойно, не торопясь.
В зимнее время колол дрова и топил печи.
А к восьми утра на весь дом раздавался его веселый баритон:
 - Не стыдно-ль спать?! Пора вставать! Ведь петухи давно пропели. В саду малиновки звенят...
Малиновки в нашем саду никогда не звенели, зато пели иволги.
К этому времени из спальни выходила бабушка умытая, причесанная, свежая.
Пили чай.
Потом все разбегались по своим делам, а у дедушки начинался прием больных, что дожидались его в передней.
Принимал он их до двенадцати дня. К этому времени бабушка приготавливала традиционное кофе.
Все вновь собирались вокруг стола в столовой или на террасе и завтракали. Потом дедушка продолжал прием до обеда, если больные были, но если их не было, шел в сад заниматъся цветами.
А когда слышал с террасы бабушкино:
 - Дмит! Больные!
возвращался  в прохладные комнаты, тщательно вытирал ноги, мыл руки, и прием возобновлялся.
Вечерами что-то читал и писал, а на ночь глядя читал бабушке Дюма или Бальзака из своей библиотеки.

44

Вот так дедушка изо дня в день трудился. А бабушка была хозяйкой дома - "Владычецей морскою". Она только тратила деньги, но никогда их не считала.
Она заказывала кухарке обед.
Она рассчитывалась с прачкой, с дворником.
Она заготавливала на зиму масло, крупы, варенье.
Она кормила и угощала, дарила и без конца совала всем какие-то сласти или деньги.
Около нее всегда вертелись одна, две старушки.
Кто-то ей шил, кто-то штопал, кто-то приносил из магазина покупки...
Иначе, чем "барыня" к ней не обращались, а за глаза - иначе, чем "ведьма" ее не называли.
     В ней действительно сидела ведьма.
Каждый раз, садясь за стол, никто не знал, чем кончится трапеза. Причину взрыва предвидеть было невозможно, так же как предсказать землетрясение или извержение вулкана.
Вдруг раздавался подземный гул, и начиналось светопреставление.
Лава заливала все на своем пути, сжигая и сметая.
Это обрушивалось иногда на прислугу (почему они у нас часто менялись), иногда на человека, которого давно нет в живых, иногда на кого-нибудь из нас.
Людей безгрешных порядочных не было.
Этот был плут и мошенник.
Тот - взяточник и вор.
Кто ханжа, лжец и хвастун...
Дедушке тоже частенько доставалось. Он обескураженный выходил в сад к своим колючим, но тихим розам.
Мама вступала с ней в бой.
Бабушку это только разжигало.
Я не могу вспомнить кого, за что и почему ругала бабушка. Происходило это почти ежедневно.
Сидеть за столом становилось невозможно, все торопясь проглатывали и расходились.

45

Знакомых у нас почти не осталось, а если кто и зайдет раз в год, так это обязательно кончалось скандалом.
Вот, как в лазурном море, сверкающим под солнцем, вдруг внезапно возникнет волна, и все превратится в какофонию. Песок, камни, водоросли - все перемешается, море потемнеет в черной злобе.
Бабушка бушует до полного изнеможения.
Потом уходит к себе.
За дверью все стихает.
Ее нисколько не смущало присутствие посторонних, ни больных, которым было все слышно, ни нас детей, что сидели за столом. В ней клокотала злоба.
     Но больше всех бабушка ненавидела меня.
Каких только пороков и недостатков она во мне не находила. Я была для нее исчадием ада. Она бросалась на меня, как бык на мулету.
Не помню, совершенно не помню, за что меня ругала бабушка.
Подрастая, я, видимо, воплощала все, что пришло с новым временем.
Невоспитанная, дерзкая, ленивая, беспечная, со стриженным затылком, юбка в обтяжку, выше колен... Вечно с мальчишками, с луками, со стрелами, с собаками, верхом на лошадях, на ишаках...
Музыкой не занималась.
Уроков не учила.
Все делала из-под палки.
    Я тоже ее ненавидела.
Старалась не быть дома, торчала или на улице или у подруг. Была как чужая.
Приду, поем, переоденусь и уйду.
И вот однажды, когда мне было лет пятнадцать, разразился очередной скандал.
Бабушка кричала и оскорбляла меня. Мама бросилась за меня заступаться, и тут случилось нечто необычное.

46

Мама, совершенно не владея собой, замахнулась на бабушку, а я, взбешенная и оскорбленная, схватила мамину руку и крикнула:
 -  Не смей!
Дотронуться до бабушки в тот момент для меня было равноценно, как до ядовитой змеи, прокаженного...
Я крикнула это от отвращения к ней, а вовсе не из жалости или уважения.
Но бабушка не поняла.
Она вдруг остановилась.
Она замолкла.
Она подумала, что я за нее заступилась.
Все замерло.
Смолкло.
Она ушла.
Так прошло несколько дней. В доме тишина.
Бабушка почти не выходила из своей комнаты. Мы не виделись.
А потом бабушка говорила со мной новыми интонациями. Как-то робко, застенчиво.
Поначалу я не придала этому значения. Потом заметила. Поняла. Да и как не заметить, бабушка стала другой.
Я принимала ее маленькие угощения так просто, "через плечо", она всегда ведь кому-нибудь что-то давала.
Я продолжала ее ненавидеть.
А потом мне стало стыдно.
Произошел обман.
Мне хотелось сказать:
 - Бабушка! Я ведь не заступилась за тебя. Я из-за отвращения к тебе не позволила до тебя дотронуться.
Но если я скажу это, я ее оскорблю, и все начнется сначала.
Я поговорила с мамой.
Мама все заметила. Она сказала:
 - Пусть лучше будет мир!
     И наступил мир!
У меня появилась бабушка. Внимательная, добрая, она ждала меня, она готовила мне сладости, дарила какие-то милые пустячки...

47

А мама раз даже слышала, как бабушка, стоя на коленях перед образом, молилась:
 - Господи! Дай маленькой Маруське счастья!
Меня долго мучила совесть.
А потом стала думать по другому:
- Пускай лучше у меня будет любимая бабушка, чем чистая совесть.

ГОРЫ

1977 - 1984

49

     Каждое лето мы всей семьей ездили в горы.
Это был бесценный подарок нам от родителей.
Девяносто верст.
На лошадях.
В бричке.
Об этих поездках мечтали всю зиму, всю весну. И когда наступал день отъезда, это было такое огромное счастье, такое волнение!
Мама задолго складывала вещи. А мы только ждали, ждали, ждали и изнывали от ожидания. Вставали рано, до солнца. Голова кружилась от слабости недоспанной ночи. Запрягали лошадей. Укладывали узлы. Садились и тряслись в бричке по булыжной мостовой, громыхая железными ободами колес.
Из калиток с лаем выскакивали растревоженные собаки.
Часов в двенадцать останавливались у чайханы, пережидали жару, пили чай, кормили лошадей.
Часа в четыре ехали дальше.
Булыжная мостовая кончалась, и мы уже бесшумно катились по мягким и пыльным дорогам. Лошади бежали рысцой. От них исходил приятный, острый запах. Иногда нам приходилось слезать и идти рядом с бричкой, чтобы облегчить лошадям подъемы. Вечером останавливались у чайханы и укладывались спать. Ложились не раздеваясь меж тюков, а рядом, над самым ухом лошади хрустели сочным, душистым клевером, иногда позванивая удилами.
Горели звезды необыкновенно огромные, лучистые, какие-то даже мохнатые. В городе таких не бывает.
Мы засыпали мгновенно, как проваливались в бархат ночи.
Горы приближались постепенно, их долго не было видно за садами и виноградниками. Только к полудню второго дня перед нами открывался грандиозный простор, плавно спускающийся к подножью седых гор.
Вокруг перекликались перепела, звенели жаворонки, над нами парили орлы.
Точно лоскутное одеяло покрыло долину и ближние холмы. Разноцветные заплатки богарной пшеницы, серебристого овса, бахчи арбузов, заливные квадратики риса, гребнем расчесанные гряды хлопка, изумруд клевера, золотистой конопли, кукурузы...
     Мы наблюдали, как образуется облачко.

50

Как проскользнула его тень над полями. Как на горизонте из сизой отяжелевшей тучи полил дождь.
Как горько пахнет полынью выжженная зноем степь... Неоценимые уроки первых впечатлений навсегда проникшие в наши души.
А лошади все бежали и бежали трусцой, и все ближе и ближе подступали к нам горы. Только на третий день мы приезжали в Бричмулу такие измученные и усталые, что валились, как снопы на разостланные одеяла.
И вот утро.
Пробуждение.
Сначала не можешь сообразить, где ты. Потом увидишь торы и подумаешь:
- Не может быть! Рукой подать - так близко!
Видно все, все до мельчайших подробностей! И снежные вершины, и скалы, и обрывы и все тут рядом, вот за этими деревьями, и все до самого неба, все синее, синее!..
Как сон!
Как картина!
Как сказка!
А рядом с этими исполинами Ты - такая маленькая, такая легкая, как былинка, как мурашек!..
 - Боже! Какой сказочный мир! Как красиво вокруг!
А солнце уже вышло из-за горы и растопило всю синь в золото.

..................

Мы там жили все лето.
Мы купались в горных реках, в пене бешеной ледяной воды.
Мы лазали на кручи.
Спускались в ущелья.
Поднимались по руслу рек до огромных водопадов, которые как гигантские чидовища преграждали нам путь.
Ловили рыбу.
Ели ежевику.

51

Ездили на лошадях, на ишаках.
Каждый день был таким насыщенным, неповторимым, не похожим на предыдущий.
Мы пили родниковую воду.
Лежали на горячих камнях.
Ходили в пещеры.
Устраивали скачки.
Плавали в теплых заводях.
Спускались в расщелины скал.
Мы смотрели закаты. Восxищались узорами созвездий.
Купались при луне.
Ели черешню, урюк, вишню, виноград, персики...
И с тех пор нет для меня ничего лучше гор! Каждый раз разлука с ними становилась трагедией.

Тридцать лет я не была в горах.
И наконец, мне удалось туда поехать.
Теперь туда езды-то всего два часа на машине.
Я волновалась очень.
Как часто бывает, детские впечатления, такие сильные, живущие в тебе всю жизнь, вдруг рассеиваются, как туман, когда будучи взрослым ты возвращаешься в старые, памятные места.
Так часто бывает.
Но горы меня не разочаровали. Наоборот! Теперь я увидела их еще богаче!
Рассказать об их величие, красоте, цвете, запахах... не хватает сил...

      "Лучше гор могут быть только горы,
        на которых еще не бывал!"

САД

1985

53

     Из роскошного дедушкиного дома, им же построенного, высокого, удобного, просторного, с большим ухоженным садом, купальней, флигелем и разными служебными помещениями, мы уехали, так как дом стал коллективным и у нас отбирали комнату за комнатой.
В самом начале заселили флигель во дворе. Потом отняли столовую с большой террасой. Затем отобрали гостиную. Вслед за ней - комнату для прислуги и, наконец, приступили к дедушкиному кабинету. Тут дедушка не выдержал и решил снять отдельный частный дом.
Вот почему мы очутились в старом городе, на узенькой кривой улочке, в маленьком плюгавеньком, тесном домике, но с довольно большим участком земли, сплошь заросшим полынью и верблюжей колючкой, круто обрывающимся на излучине в Анхор - мощный, полноводный канал, что и явилось для нас самым драгоценным приложением. Дедушка тут же на переднем плане разбил цветник, а на задах посадил черешню, черную смородину, урючину, персики, вишни, так что каждую весну в саду нашем расцветало нежное розовое, гудящее пчелами облако.
Дедушка постоянно копошился в саду, как золотой жук в розе.
На голове из люфы шлем - "здравствуй - прощай", в руках садовые ножницы или лопата, на ногах - сапоги.
В свое время он кончил военно-медицинскую академию и, хоть был совершенно мирным человеком, носил генеральский мундир с серебряными эполетами и шашкой через плечо.
В последствии шашку отобрали, вместо мундира дедушка стал носить что-то вроде кителя, а вот сапоги так и остались на всю жизнь.
Какая бы не стояла жара в раскаленном городе, откроешь калитку и сразу очутишься в совершенно ином микроклимате, среди душистого горошка, вербены, лилий, роз...
А как подойдешь к обрыву, пoвеет на тебя прохладой от холодной стремнины Анхора, заросшего по берегам айлантусом , акацией, талом.

54

    Мы целыми днями купались.
Утром проснувшись, я надевала на себя только трусы и лифчик.
К обеду, правда, приходилось натягивать платье, иначе бабушка не в состоянии была меня видеть.
Обычно мы ( это я, в окружении мальчишек) шли узенькой тропинкой вверх по течению, а оттуда плыли на наш участок, или переплывали на другую сторону и там ящерицами лежали на солнце, пока в глазах не потемнело. Потом опять ныряли  в тугой поток водоворотов. В жгучую, ледяную воду Анхора.
Нужно было непременно доплыть и зацепиться точно в определенном месте, так как скользкий, обрывистый берег далеко не везде позволял выбраться из воды. А если не успеешь справиться с бешеным течением, унесет тебя далеко в незнакомые, неосвоенные места, откуда не так-то легко вернуться.
     Анхор коварен, то и дело несет и крутит подмытые деревья, и надобно мужество, чтоб нырнуть в него. Ведь каждый раз пробкой выскакиваешь из этого мучительного наслаждения.
     Среди мальчишек я была мальчишкой, и не было мне ни в чем снисхождения. Мы без конца соревновались, кто дальше прыгнет, кто глубже нырнет, кто сумеет сделать стойку...
О! Эти отважные мальчишеские годы!
В саду нашем я больше всего любила обрыв. Сидишь, смотришь ничего невидящими глазами на неторопливые облака, на переливающуюся листву, на возникающие и тут же тающие водовороты... и цепенеешь от тишины.
И только какое-нибудь дерзкое жужжание озабоченного шмеля заставит очнуться от сна с открытыми глазами, от мечты без желанья.
      Под тенью вишен я медленно зрела, наполнялась, как яблоко на ветке.
И однажды взялась за "Анну Каренину". Уходила с книгой в самую глубину сада, пряталась в кустах и читала. Читала, плакала, любила вместе с ней, ревновала, мучилась... Она вошла в мою душу.
Тогда же, в тех же кустах, прочла "Войну и мир".

55
Прочла, значит встретилась с героями, узнала, поняла, полюбила их, стала богаче, и вот так и живу до сих пор в их окружении.
Вообще я читала мало. Мама уговаривала, старалась заинтересовать книгой. Но я слишком активно жила - мне  не до книг было. Читать стала много позже, взрослой, пожалуй уже после войны. А мои первые книги вошли в меня под кустами в саду.
     О! Наш сад! Пропахший розами!
Где по утрам, из прохладной травы я выбирала нежные бархатные  персики!
Где босая нога знала все шероховатости тропинок, влажных и и холодных у арыка, обжигающих на солнце!
О сонный, таинственный сад, засыпанный звездами!
Сад был дедушкиным творением. Но это не значит, что дедушка, как тысячи других дедушек, занимался только садом.
      Дедушка наш был ученым. Он был окулист и знал хорошо медицину. Дедушка был хирург и на основании огромной практики вел повседневную, кропотливую научную работу. Писал научные труды, разрабатывал новые методы лечения и хирургии, делал доклады в медицинских обществах, переписывался со многими учеными других стран.
Вот, например, операцию катаракты раньше делали вынимая хрусталик по частям, что приводило иногда к помутнению зрачка, от частичного оставленных кусочков. А дедушка разработал и внедрил новый способ. Он делал лунообразный разрез роговицы, отворачивал ее, как крышечку и петелькой, им самим сконструированной, как ложечкой, вынимал хрусталик целиком, что не только сокращало время операции, но главное, не оставляло внутри глаза никаких частиц, и потому все операции проходили с постоянным и неизменным успехом.
Сотням людей он вернул зрение. Сотни избавил от мучительной трахомы, конъюнктивита и разных других заболеваний, чем была поражена Средняя Азия.

56

    В пятидесятилетие своей деятельности дедушка был награжден званием Героя Труда, званием чрезвычайно редким в те времена.
Зарабатывал дедушка много, хотя денег ни с кого не спрашивал.
А бывали и такие случаи. Придет из кишлака слепой, весь в отрепьях, с гноящимися  от трихомы глазами. Дедушка устроит его на полный пансион к своему переводчику Ибрагиму, даст денег, заставит в баню сходить, приведет его в Божеский вид, вылечит ему глаза, а то и операцию сделает, если понадобится.
Оттого и знали его не только в Ташкенте. И еще долгие лета  уже после его смерти приезжали из городов, кишлаков и пустынь люди и спрашивали:
 - Кайда куз дохтур?
Дедушка вел размеренный образ жизни, расписанный по часам, и от одного занятия переходил к другому.
Садом же занимался урывками, в свободное от приема больных время, для перемены напряжения, для физической тренировки руки хирурга - копал, полол, прививал... И при этом часто пел неаполитанские песни сильным, звучным баритоном.
Конечно, этот сад во многом уступал тому старому, который заранее был обдуман, распланирован дедушкой и засажен так прекрасно что цвел почти круглый год.
Наряду с громадными грецкими орешинами в нем росли груши, яблони, персики, кизил, смородина.
Среди декоративных растений- туя, мирта, глициния, а среди разнообразных цветов и роз - краса и гордость -три магнолии, деревья в пять-шесть метров росту, которые зацветали цветами от земли до самой макушки.
В ташкентских газетах иногда писали:
 - Пришла весна. В саду доктора Данилова расцвела магнолия.
Это было достопримечательностью Ташкента. Больше ни у кого магнолии не рoсли. Их не могли вырастить даже в ботаническом саду.
     После нашего переезда сад этот погиб.

57

Фруктовые деревья все обломали и даже магнолии погибли.
     Но наш новых сад, хотя и уступал старому, все же был прекрасен.
Террасу оплел виноград, уборная пряталась за вьющейся розой, калитка была увита глицинией.
Кусты сирени и масса разных цветов погружали в удивительны мир тишины и благоухания. А среди всего этого - дедушкина спина, напряженно сосредоточенная в работе. Дедушка всегда один, всегда сам по себе, ни во что не вмешивался, строг, сдержан, но доступен всем. Бежишь бывало с порезанной ногой или с каким неотложным вопросом и всегда получишь самый внимательный прием, ответ, помощь.
Знал многое, а латынь помогала ему разобраться в самом корне любого слова. Но если в чем сомневался, пороется в своей библиотеке и непременно все объяснит.
Дедушка никому не навязывал своих взглядов, но одним своим присутствием делал нас лучше.
     Мама чуть что говорила:
 - Дедушка огорчится, или  - Дедушка рассердится.
Неписанные законы мы соблюдали строго. Вроде:
Входя в дом - вытри ноги
Во время приема больных - не шуми.
Взял инструмент - верни на место.
Насорил - убери...
Ни разу дедушка не позволил себе рассердиться, ни разу не наказал, ни разу не вмешался в наши события, но стоило ему появиться, как все стихало.
За стол дедушка садился с нами только обедать. Завтракал всегда стоя, держа кружку в одной, а бутерброд в другой руке.
Из всех цветов больше всего любил розы, особенно чайные, тяжелые, смущенные своей красотой и потому всегда с потупленным взором склоненной головы. До того теплого цвета, что листва их не зеленая и блестящая, как у других а коричневато-матовая. И так они изнеженны, что не могут обойтись без подпорки. А запах их так благороден, что ни с чем не сравним.

58

Мы могли сорвать любую, кроме чайной. Чайные цвели для дедушки. Кажется, это была единственная его привилегия.

    Когда в Ташкент на гастроли приехал Собинов, дедушка повел меня на концерт.
Еще раз я была с ним на концерте итальянского баритона (не помню фамилию), который нам очень понравился, и мы потом старались с дедушкой вспомнить арию которая нам особенно полюбилась.
Только раз в жизни дедушка позволил себе пойти с нами на прогулку за фиалками.
Мы шли большой компанией с моими школьными подругами и мамой. Это был день моего рождения, когда в саду нашем распускались розовые персики, а все крыши соседних домов краснели маками.
Дедушка шутил, пел с нами песни и разрешил ходить босиком по нежной траве, щеточкой торчащей из земли.
Фиалок было много крупных, лиловых, ароматных.
А на другой день дедушка повел меня в магазин и подарил мне часы.
Подвел к витрине и сказал:
 - Выбирай!
Я смутилась.
Он повторил:
 -Выбирай! Не стесняйся. Какие тебе нравятся?
Те, что мне нравились, казались поэтому особенно дорогими и недоступными.
Тогда дедушка предложил мне маленькие, серебряные, круглые.
Я замялась. Он заметил и спросил:
 - Может быть другие?
Тут я не выдержала и указала на квадратные, покрытые сиреневой эмалью. Эти он надел мне на руку. Я носила их много лет.
А войной, голодная, продала их на толкучке.

Конечно жалею. Ведь дедушка никогда никому ничего не дарил (это была бабушкина забота).
А мне...

59

Может быть он любил меня?... Ведь однажды я слышала, когда пулей вылетала из постели, не умываясь застегиваясь на ходу, помчалась на работу:
 - У Маруси есть чувство ответственности.


      Если б он знал!..
Что после Ташкентского землятрясения, когда разрушилась особенно наша часть города, я своими глазами видела, как бульдозер катался по огромному полю, без единого деревца, без единого кустика, без единой травинки... Катался по полю, окаймленному обрывом Анхора.

Первое путешествие

1977

61

     Мне девятнадцать лет.
Я нигде не была, ничего не видела, ни с кем не общалась, кроме нескольких подруг.
Билет мне купил дедушка.
Мама строго-настрого приказала:
 - На станциях не выходить! Ничего не есть по дороге, кроме того, что она мне припасла. И писать ежедневно письма.
Перекрестила меня и сказала:
 - Будь всегда искренней и прислушивайся к голосу  своего сердца и совести.

    До Москвы ехать пять суток.
Жара. Духота. Незнакомые неприятные запахи и совершенно чужие люди.
Они разместили свои мешки и баулы, расположились на лавках, развернули узлы и принялись есть. Кто-то ел селедку, беря ее прямо руками. Кто-то ел арбуз. Кто-то кусал колбасу прямо от целого куска... И все они пили кипяток из жестяных кружек.
Одна женщина, привычным жестом расстегнула кофточку и, без всякого стеснения, стала кормить ребенка грудью, будто вокруг никого не было.
Я была удивлена, смущена, поражена, не знала куда приткнуться.
Не знала, можно-ли стоять у окна, как мне быть с моими пирожками, которых на всех не хватит - а как же можно есть одной, когда вокруг люди?
На это мне мама никаких инструкций не дала, и потому я ничего не ела.
Так как мое место было верхнее, сесть на лавку я не смела и толкалась в узком проходе.
Преодолевая стыд, только крайнее отчаяние заставило меня посетить уборную, которая привела меня в ужас.
Словом, первый день был ошеломляющим.
Я так устала, что заснула мертвым сном и не слышала ни толчков поезда, ни скрежета, ни стука колес.
     Утром разбудил меня какой-то человек и сразу стал говорить мне на ухо стихи Есенина.

62

    "Ты жива еще моя старушка.
      Жив и я, привет тебе, привет..."

Я не понимала, почему он обращается ко мне, как к старушке и почему говорит "ты".
Я не смела сделать ему замечание, мне было за него стыдно, я смущалась.
Ища защиты, умоляюще смотрела на толстую соседку, сидевшую вытянув ноги в шерстяных носках несмотря на жару. Но она не принимала моего взгляда, равнодушно что-то жуя.

     "Пусть струится над твоей избушкой
       тот вечерний, несказанный свет..."

Шептал и шептал мне надоедливый человек.
Я старалась от него отодвинуться, но теснота вагона заставляла нас быть рядом, и он начинал снова, уже в сотый раз:

    "Ты жива еще моя старушка.
      Жив и я, привет тебе, привет..."

Два дня он говорил мне одни и те же слова.

Улучив паузу, я обратилась за помощью к подсевшему военному:
 - Помогите мне отделаться от этого назойливого человека.
Военный живо его оттиснул. Но зато я тут же попала в плен к военному.
Стучали колеса, торопился поезд, и военный тоже спешил. Он очень энергично принялся зазывать к себе в часть:
 -  Вот скоро "наша" станция. Слезайте со мной. Я возьму Ваши вещи.
Я совсем растерялась. Куда деваться? Отказать не смела - обидется. Я ему объясняю, что еду в Москву. А он свое:
 - Слезайте!
Тут я как-то изловчилась и улизнула от него в купе к проводнику.
Проводник гостеприимно меня впустил, но к нему тут же зашел грузин.
Слово за словом и я оказалась под натиском грузина:

63

 - Зачем в Москву?
У нас в Грузии очень хорошо! Едемте в Грузию! Где Ваши вещи? Давайте я их к себе в купе перенесу. Зачем в "общем" ехать?! Давай ко мне в купе!

Вот так все пять суток. Я не знала, куда деться, где искать защиту. Боялась что мои вещи кто-нибудь унесет и заставит меня ехать с ним.
Мое светлое ситцевое платье все смялось, потемнело, а ближе к Москве было совсем неизвестно какого оно цвета.

Прошло много лет. За это время все изменилось. Изменились поезда, вагоны, пассажиры, а главное изменилась я. Но все равно, когда я слышу:
- Ах! Как я люблю ездить в поездах!
Я внутренне негодую - я терпеть не могу поезда!

МОСКВА

1981

65

     Москва тридцать первого года.
Мне девятнадцать.
Первые шаги по булыжной Москве.
Тротуары узкие, каменные, сточенные пешехoдами и покривившиеся временами. По ним ступали еще бояре.
Дома высокие, часто из красного кирпича со сложным рельефом стен, наличников, подъездов. Мрачные, потемневшие.
Много церквей. И священников очень много.
Колокольный звон слышен, несмотря на шум города. Откуда бы не посмотрел, всюду был виден торжественный купол Храма Христа Спасителя.
На углу Малой Дмитровки - трамвай, нестерпимо звеня, еле-еле пробирался вдоль стены Страстного монастыря.
Садовая была зеленой.
Бульвар со столетними липами тянулся от Сухаревской башни до самой Смоленской, а там, на Смоленской, прежде чем пересечь кипящий рынок с телегами, подводами, лошадьми..., трамваю надо было буквально протиснуться сквозь узкое горло Садовой улицы.
Ходили трамваи не равномерно: то долго нет, а то подряд один за другим, и всегда переполненные, да еще снаружи облепленные пассажирами. Грозди пассажиров висели на буферах и подножках.
На Триумфальной, где сейчас Маяковский, в маленьком скверике бил фонтан. И на Кудринской в большом круглом бассейне два голыша - мальчик и девочка - озорно обливались дугообразными струями.
На Лубянке, вдоль Китайгородской стены всегда оживленная толпа у букинистов.
А на углу при входе на Никольскую - древние тяжелые ворота и крохотная, как игрушечная, церквушка.
Охотный ряд, переполненный всякой дичью, ягодой, грибами, кипел и кишел народом.
МХАТ был святилищем, но попасть в него было доступно каждому так же, как и в Большой театр, так как билеты продавались, а не распределялись. Только в валенках не пускали. Там пирожные в буфете были в два раза больше и вкуснее городских.

66

Извозчики вереницами стояли вдоль тротуаров.
По дворам ходили стекольщики, точильщики, старьевщики и каждый со своим напевом.
Дворники в белых фартуках, с большими бляхами на груди, круглосуточно дежурили возле домов. Они убирали снег и растапливали его во дворах.
Бабы в белых платочках с мешками на плечах и большими бидонами торговали на перекрестках простоквашей, сметаной и топленым, с коричневой пленкой, молоком.
Широкозадые лошади с мохнатыми ногами развозили тяжелые фуры...
Москву покрывали асфальтом.
Черные котлы стояли на улицах. В них обогревались беспризорники, косматые, такие же черные. Их было много. Они жили вне закона. Их все боялись.
    Признаться, Москва мне не нравилась.
Я долго не могла привыкнуть к одиночеству и ее сутолоке, не могла ориентироваться в путанице ее улиц, к мрачному красному кирпичу, к Кремлевским башням, к бесчисленным церквям, к запаху асфальта, к зловонию подворотен, к резкому кошачьему запаху лестниц... Я не могла привыкнуть к безлюдью огромных многоэтажных домов, где в каждой комнате ютилась семья, и где все были чужды друг с другом. Не могла привыкнуть к своей бесприютности и неустроенности.
    В моем Ташкенте было огромное синее небо, с редкими и оттого особенно желанными белоснежными, величаво плывущими, крутыми облаками. Ночами до того звездное, что отчетливо видно млечный путь со всеми узорами пылающих созвездий. С бесчисленными и каждый раз с замиранием сердца перечеркивающими все небо метеоритами. С запахами роз, резеды, табака, левкоя... С гудением бумажного змея. С перекличкой петухов. Ленивым лаем сoбак. С прохладой нежного утра. С обжигающей жарой раскаленного дня. С бешенством ледяных рек. С песнями арбакеш...

67

Мой Ташкент утопал в садах и цветах. Прятался в тени тополей, краогачей, чинар... Журчал арыками. Дурманяще пах айлантусом, гледичией, акацией... По нему, как во сне, бесшумно проплывали караваны верблюдов с их всепрезирающей мудростью. Торопились перегруженные ослики. Горделиво вычеканивали разукрашенные бусами и цветастыми попонами холеные лошади.
В моем Ташкенте я босиком шла в сад, подбирала упавшие холодные, с чуть помятым бочком персики и, когда снимала с них бархатистую шкурку, сок стекал по пальцам и капал на землю.
Безмятежно я засыпала на террасе под убаюкивающий говор арыка.
Осенью, шурша ногой по опавшей листве, собирала грецкие орехи жирные и сладковатые. А зимой ела груши, словно выточенные токарем и раскрашенные народными умельцами, неправдоподобной яркости и сочности...
    Не выдержала.
Поехала в Ташкент.
Прилипла к окну.
Пустыня. Белесая, выжженная. На рассвете, до восхода безжалостного солнца, неповторимой красоты, с зардевшимися всеми цветами солончаками.
Колючки.
Верблюды.
Киргизки с темными, непроницаемыми, загадочными лицами. Влезет в вагон, сядет на пол, проедет один, два перегона, и так неподвижно просидит, не поднимая опущенного взора, словно от тяжести серебряных украшений.
Ташкент - оазис.
Сады, сады, сады...
Знакомый перрон.. и... улицы... узенькие... кривые... Домики совсем маленькие, приземистые, прячутся в зелени. Нет уже привычного шума города. Нет толпы. Все знакомое, любимое, как-то уменьшилось, покривилось, покрылось пылью... Совсем иной мир...
    Во мне что-то рушилось.
Нет МХАТа.
Нет Третьяковки.

68

Нет электричек, увозящих в простор. Нет чего-то, что пульсирует.
Часы пик - эти отливы и приливы.
Часы обеда, когда все бегут.
Часы театров, когда все спрашивают: - Нет ли билета?
Трамваи, взятые в плен и атакуемые на каждой станции. Магазины, переполненные товарами и покупателями. Бульвары со стриженными газонами, няньками, детьми, мячиками... И, быть может самого главного, нет моей работы, где я соприкoснулась с творчеством.
Я стала задыхаться. Почувствовала себя как в клетке. В тоске, в грусти, ходила мысленно по улицам Москвы.
Большой театр преследовал мое воображение. Я вспоминала его колонны, коней, фонтан перед фасадом, райские яблоньки в его сквере...
Тосковала о Давиде Микеланджело.
О Врубелевской "раковине".
О Парке Культуры у Крымского моста.
О Петровке, переполненной людьми...
Боже мой! Даже синее небо! Постоянно синее небо, стало казаться однообразным. То ли дело перламутровые переливы его над Москвой! А тихие утра еще не проснувшейся Москвы! Улицы голубовато-розовые в утренней дымке! Деревенские девчонки, предлагающие ландыши...

Всякий раз, как приезжала в Ташкент, я испытывала страшное чувство одиночества, психологического голода. Что собственно тянуло меня в Московскую бесприютность - не понимала. Никакими ее соблазнами не пользовалась, а незащищенность и собачья бездомность, делали жизнь невыносимой.
     Прожила я в Москве более пятидесяти лет. За это время Москва очень изменилась и разрослась. К сожалению, исчезла масса исторических, драгоценных архитектурных памятников.
Исчезли почти все старые названия площадей и улиц, так просто рассказывающие историю Москвы. Она стала многолюднее, но не утратила главного, что составляет истинное ее богатство - рождает все новые и новые имена.


Урок

1981

70

     В школе три последних года нам преподавал математику Семен Львович Банк, человек удивительно некрасивый, с носом - набалдашником, с длинным ногтем на мизинце, с больными заплетающимися ногами. Но мы его любили, и даже математика стала для нас более интересной.
К выпускному вечеру Семен Львович разрешил поставить силами нашего класса спектакль "Человек с портфелем", только что с триумфом сыгранный гастролировавшим в Ташкенте театром Революции с Бабановой, блестяще игравшей роль Гоги.
Экзамены были позади.
Школа опустела на каникулы. А мы всем классом из нее не выходили, присутствуя и помогая на репетициях. После чего Семен Львович стал нам еще дороже.
Спустя несколько лет, живя в Москве, я хотела поступить в техникум живописи. Надо было сдать вступительные экзамены. А я все забыла и не знала с чего начать и как подготовиться.
В отчаянии думала:
- Вот если бы с Семеном Львовичем позаниматься, мне наверное легче было бы вспоминать. Еду я в трамвае и думаю об этом. Поднимаю глаза..., а рядом со мной стоит Семен Львович.
- Боже! Семен Львович! Вы в Москве!...
И тут я все ему рассказала.
Он не замедлил согласиться мне помочь:
- Приходи завтра же к Чистым прудам. Я тебя у остановки встречу и мы позанимаемся. Только учебник захвати.
На другой день, как на крыльях, я летела в новом, только что сшитом платье из розового полотна с белой отделкой. В трамваяx, зная как мнется полотно, я не садилась и ни к чему не прикасалась.
На остановке Семен Львович уже ждал:
- Сама весна! Сама весна! Ты в школе была прелесть, а теперь расцвела!
Мне показались странными его слова, но я не придала им значения.

71

Просто подумала: "Он хочет сказать мне приятное".
Семен Львович сказал:
- Здесь недалеко живет моя сестра. Она сейчас уехала, а ключи оставила мне, и нам с тобой никто не помешает.
В квартире с длинным коридором он открыл дверь.
Мы вошли в крохотную комнату, где стояла только кровать, стул и маленький кухонный столик.
Семен Львович предложил мне сесть на кровать и сразу же набросился на меня.
Инстинктивно я сжалась в комок. Подтянула колени, прижалась к ним лицом, обняла руками ноги и превратилась в ежа.
- Семен Львович! Не надо! Прошу вас! Не надо!
Это продолжалось долго. Очень долго.
Я оставалась недоступной.
В конце-концов, поняв всю безнадежность, он отступил.
На улице зажигали фонари. Платье мое!... Платье мое говорило о многом. Его просто разжевали. В таком виде нельзя было ни сесть в трамвай, ни явиться домой.
Я кинулась к знакомому инженеру, с которым вместе работала и была в хороших отношениях. Он как раз жил поблизости. К счастью, застала его дома.
- Евгений Аркадьевич! Я к Вам за помощью! Помогите!
Смеясь и плача рассказала все как есть.
Он ушел в кухню греть на примусе утюг. А мне дал свою рубаху, закрывшую меня до колен. Пока я гладила платье, он хохотал.

Дома ничего не заметили. Они даже не обратили внимание на то, что у меня не было больше желания подготавливаться к экзаменам.

Восхождение

1954 - 1984

73

"Лучше гор могут быть только горы,
на которых еще не бывал!"

74

    Слушайте! - сказала мама и прочла нам статью из газеты, озаглавленной "ГЕНИЙ":
"Юра Павлов родился в семье профессора физики и преподавательницы литературы. До пяти лет он развивался медленно и потому его стали учить дома.
К двенадцати годам он закончил полный курс средней школы, обнаружив поразительные математические способности. Как несовершеннолетнего в университет его приняли с большим трудом. Он был еще совсем ребенком и бегал на лекции, гоняя колесо.
Пятнадцати лет он окончил физико-математический факультет и был направлен в Академию Наук в Ленинград.
В Ташкент он вернулся профессором. Ему исполнилось восемнадцать лет".
Это нам прочла мама и добавила:
- Вот какие дети бывают! А вы каковы?
Он только на четыре года старше меня, а уже профессор. А я - босая, вихрастая, вечно дерусь с мальчишками и отлыниваю от уроков.
Я заглянула в газету и увидела фотографию мальчика с наголо остриженной головой и внимательными, исподлобья смотрящими глазами.
Я тут же побежала к своей подружке, Аришке, рассказать про гения, а она прервала меня на полуслове:
- Я знаю. Это мой двоюродный брат.
- Врешь!
- Нет, правда. Он у нас бывает, ты его увидишь.
И действительно, через несколько дней, когда мы сидели около Аришкиного дома, к нам подъехал на велосипеде юноша высокого роста, босиком, с наголо остриженной головой. На нем была рубаха на выпуск без пояса и холщовые штаны.
Очень хорошо сложенный, с тонким овалом лица, он поразил меня красотой своей головы.
Подъехал на велосипеде, слез, сел угрюмый, ни с кем не поздоровавшись. Посидел несколько минут, а потом неожиданно уехал, ни с кем не простившись.

75

Аришка сказала:
- Вот это самый Юрка Павлов и есть. Он на девчонок не смотрит и ни с кем не здоровается.
Я поразилась.
Поразилась тому, что он отличающийся от всех людей своим умом, способностями, положением - самый простой, даже бритый, даже босой, в простых холщевых штанах...
"Если он, - думала я, - который лучше всех, не хочет казаться лучше всех!.. То на сколько же он лучше всех!?"
Я была ошеломлена.
Я наполнилась огромным чувством.
Вернувшись домой, села рисовать его голову.

Впоследствии, когда у нас с Аришкой случались затруднения в математике, к нам присылали Юру в помощь.
Он являлся в назначенный час и, проходя мимо, ни на кого не смотря, говорил:
- Ну Ирина! Что тебе решать?
И мне казалось, что в соседнюю комнату вошел лев и неизвестно, что будет дальше.
А он, в пять минут решив все задачи, уходил.
Иногда я видела, как он с Аришкиным братом играл в пинг-понг. Это было настоящее зрелище. Он становился быстрый и острый, как огонь. Недаром он был мастером по настольному теннису и занимал по Ташкенту первое место.
Конечно, я моментально начала учиться играть в пинг-понг, но напрасно... С ним играть мне не пришлось.
Как-то раз в праздничный день в доме у Аришки был накрыт стол для гостей. Пришли все Павловы.
Юра сидел, пил вино, но в нашу сторону, где сидели девчонки, ни разу не взглянул. А отец его, как бы извиняясь за сына, сказал:
- Он у нас как медведь. Его к меду за уши приходится тащить, а когда от меда - хвост оторвешь.
Я это запомнила.

А потом я окончила школу, вышла замуж и уехала из Ташкента в Москву. Следом за мной в Москву переехала Аришка.

76

     Казалось бы, уехав из Ташкента, я навсегда потеряла надежду на встречу с Юрой... Как вдруг, увидела его вновь, когда он приехал в Москву в научную командировку и остановился у Аришки.
Я вся взбудоражилась от счастья, несмотря на то, что Он меня не замечал. Он был замкнут и молчалив. Ожил только вечером, за столом, когда пили вино. Но и тогда он разговаривал только с мужчинами. Пил вино он как-то празднично, не пьянел и только читал стихи, без конца повторяя любимые строки:

Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.

Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.

Путешествуя в Женеву,
На дороге у креста
Видел он Марию деву,
Матерь господа Христа.

С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел,
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.

С той поры стальной решетки
Он с лица не поднимал
И себе на шею четки
Вместо шарфа повязал.

................

Он любил стихи. Он весь был наполнен стихами.
Мне казалось, стихи заменяли ему беседу с окружающими. Стихи обосабливали его и, вместе с тем, соединяли его с застольем.
Он заполнял все пространство - такой он становился шумный, веселый.
Однажды, всей застольной компанией, мы отправились на каток. Было очень забавно смотреть на наши беспомощные, неуклюжие фигуры. Юра подал мне руку! Но я не посмела принять ее за жест благосклонности, а только как обычную спортивную поддержку.
Для меня Юра был всем очарователен, даже тем, что он не здоровался и избегал женщин. С детства я сама была мальчишкой и презирала девчонок.
Я узнала, что Юра, перед тем как поступить в Академию, вместе с двумя приятелями выступал в цирке. А я когда-то мечтала стать наездницей. Еще я узнала, что Юра гимнаст, и даже имеет звание мастера. Я тоже занималась спортом. Узнала, что Юра любит горы. Он каждое лето уходил в горы на месяц, на два, иногда с товарищами, иногда один.
Я думала:
- Неужели он тоже любит горы!? Горы мои! Я провела в них детство. Я люблю их. У меня по ним всегда тоска. Я думала, что люблю их одна, оказывается он тоже их любит!...

Два раза в год Юра приезжал в командировки, и всякий раз при встрече я трепетала. Во мне расцвело целое дерево. Я была влюблена, а надежды у меня не было. Вместе с Юрой приходили стихи, а со стихами входил цирк.
Юра делал сальто, стойки, ходил на руках...
Я стала заниматься в школе акробатики.
Так как все эти упражнения происходили у Аришки на четвертом этаже, а Юра весил около восьмидесяти килограмм, с третьего этажа бегали соседи. Но цирк не прекращался. И мне казалось, что он ведет себя так шумно от смущения, как дети, которые в гостях начинают выкамаривать.

78

- Юра! Перестань!
- Сломаешь стул!
- Юра! Не прыгай! - кричали ему. Но цирк продолжался. А я восхищалась и, как могла, вторила ему. Кое-чему научившись в школе, в один из его приездов, стояла на его плече.
     Это была первая вершина!
     Я готова была стоять на ней вечность.

Однажды, у парадных дверей Аришкиного дома я встретила Юру.
Он сказал З Д Р А В С Т В У Й Т Е!
Я oбрадовалась.
Юра был, как неприступная скала, крепость.
Идешь песками.
Нет воды.
Умираешь.
И вот стоит крепость, обнесенная стеной. Неизвестно, есть ли там жизнь, люди. Нужно войти во что бы то ни стало - сзади смерть! И вот Юрино ЗДРАВСТВУЙТЕ, было криком птицы на башне крепости.
Значит там есть жизнь!

В этот его приезд я работала в архитектурной мастерской и очень увлекалась архитектурой. Аришке я рассказывала все, что узнавала и что поражало меня. А поражало меня многое.
Например, я узнала, что греки пропорции колонн брали из пропорций человеческого тела. Вообще они брали все из природы, вот почему архитектура того времени так врастала в пейзаж.
Они строили из местных материалов, а материал диктовал им пропорции и форму зданий.
Проемы окон и дверей диктовались величиной камня. Для того, чтобы увиличить проем, они складывали камни сводами, делая в центре свода замок.
Так естественно украшалась архитектурная плоскость фасада - узорной кладкой камня.

79

Я рассказывала много, увлеченно, искренне, видимо это было интересно.
Юра сидел на тахте, смотрел в пол и, хотя не принимал участия в разговоре, видно было, что слушал с интересом и вниманием. И мне стало казаться, что он слушает меня не случайно.
Я пришла на другой день и на третий, рассказать про архитектуру, а он сидел и слушал. И тогда Аришка мне сказала:
- Мне кажется, Юрка в тебя влюблен. Его глаза становятся счастливыми, когда ты приходишь. Он сидит столько, сколько ты сидишь. Ты уходишь - он уходит.
Да. Так и было.
Каждый раз я уходила первой.
Но, однажды и это был наверно роковой для меня день, Юра ушел раньше.
Я еще полчаса пошепталась с Аришкой, а когда вышла на трамвайную остановку, наткнулась на Юру.
- Вы так давно ждете трамвай? -удивилась я. И тут же обожглась догадкой: наверно меня ждал!...
Сердце запрыгало.
Мы втиснулись в подошедший вагон. Нас сдавили, прижали друг к другу. Оказавшись неожиданно в близости, нас охватило целомудренное смущение. Я силилась найти шутку, подходящее слово... но, как слепой щенок барахталось мое воображение, слова не приходили. Мы долго ехали в судорожном молчании, от Пушкинской по замысловатому лабиринту Оружейного и Ямских улиц пока не выбрались на прямую Ленинградского шоссе и не доехали до Динамо, где Юра произнес:
- Мне сходить!
И спрыгнул в темноту.
Я вспомнила историю с электромонтером, который долго стоял, прижавшись к столбу, через него проходил ток, а он не мог пошевелиться, не мог крикнуть...
Нечто подобное было и с нами.

80

Какая-то сила сковала нас, и мы оцепенели в напряжении.
Когда он спрыгнул - стало легче, но я почувствовала, что потеряла что-то безвозвратно.
На следующий день он уехал.

А вскоре по Ташкенту пронесся слух и долетел до Москвы, что Юра с какой-то студенткой ходит в театры, и даже подает ей калоши.
Его уже не раз видели с ней. И что она очень красивая.
А еще через некоторое время сказали, что Юра привел эту студентку домой и сказал:
- Мама! Я женюсь.
А еще говорили, что эта студентка купила диван и шелковый плащ и хотела пройтись с Юрой под ручку по Пушкинской улице, на что Юра не согласился, и у них произошла первая ссора.


А я помнила, как Юра говорил, что у него, кроме самопишущей ручки, нет ничего из движимого и недвижимого имущества.
И подумала:
- Юра ошибся.
Через год Юра опять приехал в Москву, и мы опять встретились.
Я вся сияла.
И вдруг Аришкила мама сказала:
- Юра! Муся в тебя совершенно влюблена.
На что я готова была сквозь землю провалиться, а Юра нисколько не рассердился. И когда мы сидели за столом, был оживлен, без конца подливал мне вино, я пила все безотказно, только для того, чтобы с ним общаться. И кончилось это тем, что в комнате шумной все были веселы и пьяны, а я больше всех. Я осмелела и на конфетной бумажке написала:
"Я Вас люблю с детства".
Он прочел, ничего не сказал и был весел.
Было шумно, кто-то танцевал под патефон, кто-то разговаривал, и как это часто бывает, сразу в два, три голоса.
Юра сидел за столом и громко читал стихи:


81

"Камал бежал с двадцатью людьми
На границу мятежных племен..."

Тогда я легла на тахту, что стояла позади Юры и стала тихо с ним разговаривать. Я сказала:
- Зачем Вы женились?
Я не была уверенна, что он услышит меня.
А он также тихо мне ответил:
- Сделал ошибку.
А сам продолжал громко читать стихи:
"И лошадь полковника - гордость его
Угнал у полковника он."
Тогда я ему также тихо сказал:
- Наклонитесь ко мне.
Он быстро склонился, но тут же отпрянул. Но я успела его поцеловать.
Он продолжал также громко читать стихи:
"Из самой конюшни ее он угнал
На исxоде ночных часов,
Шипы на подковах у ней повернул,
Вскочил и был таков..."

Я почувствовала, что минута промедления смерти подобна, мой поцелуй не должен повиснуть в воздухе. Я сказала:
- Поцелуйте меня!
И он поцеловал.
..................

После этого ни он, ни я не могли оставаться на месте. А время было уже спешить ему на поезд.
Я очутилась за перегородкой.
Юра стоял около меня и просил идти провожать его на вокзал. Но я не могла идти, и у нас были такие счастливые лица, будто мы здоровались, а не прощались, и будто надо было не на вокзал идти, а я не знаю куда...
Он чуть-чуть не опоздал к поезду. Но несмотря на то, что он уехал, я ликовала и была полна надежд.
Я знала, что это только начало.

82

    Я стояла на второй вершине!

А вскоре пришла весть, что у Юры скоропостижно скончался отец, которого Юра очень любил.
Юра в это время был в командировке в Самарканде. Ему пришла телеграмма:
" С отцом очень плохо. Жди телеграммы."
Он пришел на почту позже, но почта была закрыта. Он просил сторожа открыть дверь, но сторож не согласился. Тогда Юра проломил дверь, нашел телеграмму, в которой говорилось о смерти отца. Он тут же вылетел в Ташкент.
И еще...
Я узнала, что Юрина жена ждет ребенка.

Однажды мне позвонили. Я взяла трубку и слышу:
- С вами говорит Павлов.
Я обомлела.
- Мы с матерью приехали в Москву.
Я замерла.
- Можно ли вас увидеть?
Я ничего не понимала.
- Я приеду к вам сейчас, только провожу мать.
Я сказала:
- Приезжайте с матерью.
- Я приеду один.
И ОН ПРИШЕЛ.
Он пришел чуть-чуть смуглый, с синим пламенем в глазах, а пламень все тушил ресницами. У него был открыт ворот, от чего рубашка казалась особенно белой.
И я не знала, что говорить. И мы не знали, что делать.
И мы вышли на улицу. А на улице были лужи. И я прыгала через все лужи. И от этого мне было легче.
Юра шел рядом, немного смущенный, понимая, почему я прыгаю, и не мешал мне прыгать. Мы так допрыгали до парка. А когда проходили через Крымский мост, я спросила:
- Вам очень хорошо?
И тут же подумала, что я не смею его так спрашивать, потому что он только что похоронил отца.
А он ответил:
- Мне очень хорошо.
А потом он купил мороженное, и у меня стали липкие руки.
И тогда он вынул большой и очень белый платок и дал мне, как белую трепещущую птицу. И от всего этого - от синего пламени, от белого платка - мне казалось, что я вошла в храм, не в крепость, а в храм высокий, чистый, светлый.
А потом также прыгая, мы дошли до дома, и обратный путь мне показался гораздо короче. А около дома у него развязался шнурок на ботинке, и я сказала:
- Вот видите, у вас даже шнурок развязался.
Он спросил:
- А что это значит?
И я многозначительно сказала:
- Как? Вы не знаете? Это очень многое значит!
И он смутившись сказал:
- А я не знал.
И мы простились.
На другой день он пришел вместе с матерью. Я ужасно волновалась, старалась сдерживаться, вести себя, как можно приличнее и даже старалась говорить, выбирая слова. Как вдруг заметила, что сижу на стуле с ногами. От растерянности я сказала:
- Вчера мы с Юрой были в парке и смотрели цирк Шапито.
Оказалась, Екатерина Алексеевна этого не знала, и я почувствовала, что опять попала впросак.
Я уговорила их жить у меня, так как мой муж находился в длительной командировке.
Они согласились.
Затем мы отправились в кафе, где Юра съел двенадцать порций мороженного, а Екатерина Алексеевна его все время останавливала, как маленького ребенка. И мы все время смеялись.
На следующий день он опять пришел. Эти дни слились у меня в один день, как капли. Во мне все время что-то дрожало, как вечерами весной на юге.

84

Я все время смеялась, все время слышала музыку, Юра неотступно был со мной, где бы я ни была, что бы я ни делала. Меня переполняли бушующие чувства. Ложась спать, меня качало, как на палубе в шторм.
В выходной день мы с Юрой поехали на речном трамвае в Серебряный Бор, а там пошли в парк.
Когда меня спрашивали, что я больше всего люблю, я говорила - бегать.
И вот я бегала. А Юра бегал за мной. И мы бегали с ним весь день, пока не стало смеркаться. А когда стало смеркаться, мы сели на пенек. Нас стали кусать комары, а мы их отгоняли дымом.
Юра набирал в рот дым и отдавал его мне, а я отгоняла комаров (а ведь курила-то только я). Мы сидели так близко, так тесно, наши губы почти касались друг друга, вокруг стояла тишина.... И я спросила:
- Зачем Вы приехали в Москву?
Была пауза.
Я ждала.
- Во-первых, я привез лечить мать.
- Во-вторых, в командировку.
Я ждала.
(Уже совсем тихо):
- Из-за Вас. Это уже давно.
И пенек поплыл.
И комаров не стало.
И мне захотелось кричать.
..............

А потом стемнело совсем. Сквозь деревья просвечивали звезды. Мы пошли к речному трамваю. И вдруг он меня схватил на руки и высоко поднял.
И опять была пауза.
А потом осторожно поставил на ноги. И мы поехали домой.
Черное зеркало реки все сверкало искрами молний. И когда я вернулась домой, снова слышала музыку, во мне все дрожало, меня качало, словно в сильном опьянении.

85

    Эти дни были, как восхождение на вершину гор. Я поднималась на вершину, а за ней была другая - еще выше. Я поднималась на вторую, а за ней оказывалась третья. Я всходила все выше, воздух становился реже, мне трудно было дышать...
А солнце заливало всю эту синюю даль...
И вот, наступил день - Восемнадцатое Июля - когда мы стали близкими.
Он просил у меня прощенье.
 Я сказала, что Счастлива. И прощать его мне не за что.

Екатерина Алексеевна оставалась лечиться, а Юру работа требовала вернуться.
На вокзал мы шли рядом длинными улицами, очень счастливые, возбужденные, болтали о пустяках.
Юра рассказал, как ранней весной он на велосипеде ездил в город. Безжизненная равнина и холмы предгорья, обычно поросшие только редкой верблюжьей колючкой, весной пылают тюльпанами.
- Все красно.
Я ложусь в самую гущу, руки под голову и слушаю тишину.
Все звенит от цикад и жаворонка. А в синеве медленно кружат орлы. И редко-редко проплывает белоснежное облако.
- А потом? - спрашиваю я.
- Потом нарву тюльпанов и еду домой.
- А потом?
- Потом тюльпаны бросаю, и никто не знает, что я был с ними.
Рассказал, что у него есть огромная и очень злая собака - Дик.
Дик всегда спит у него под кроватью. Однажды отцу надо было разбудить Юру и он близко подошел к кровати. Дик так зловеще зарычал, что Юру не разбудили.

86

А потом я вернулась домой одна, но пространства между нами не было.
Юра наполнил меня всю. Во мне все пело, ликовало.
Когда на работе я выходила курить на лестницу, где шлепал вентиляционный ремень, мне слышалось, что этот ремень вытанцовывает ритм какой-то музыки.

Через три дня мы с Екатериной Алексеевной получили от Юры телеграмму, что его вновь вызывают в Москву, и он прилетает. Это было совершенно неожиданно, и вместе с тем, так и должно было быть.
И он прилетел.
Мы были с ним совершенно счастливы.
Так прошло три дня.
И вот еду с работы, торопясь к обеду, зная что меня ждут Юра и Екатерина Алексеевна, и почему-то, меня стало трясти от какого-то страшного предчувствия. Я даже сказала Юре об этом, когда пришла:
- Наверно что-то должно случиться - я очень волнуюсь.
На что Юра ответил со свойственным ему оптимизмом:
- Глупости, - и протянул огромный, прозрачный кристалл, - Это исландский шпат. Он все двоит. И объяснил мне, как входит в него луч и вдруг ломается и выходит из кристалла раздвоенным.
Я смотрела на этот чудесный кристалл, прозрачный, как стекло, тяжелый, как камень и сказала:
- Этот кристалл всегда будет жить со мной.
Мы сели за стол. Юра налил в бокалы вино, но еще не успели выпить, как я услышала в передней голос моего мужа. Я выскочила из-за стола в переднюю, чтобы встретиться с мужем не на глазах у Юры. А когда вернулась в комнату, в промелькнувшем зеркале была белая как простыня, и еле смогла сказать:
- Вернулся мой муж.
Екатерина Алексеевна с Юрой стали суетиться, складывать вещи.
С Юрой мы боялись встретиться глазами...
Обед был скомкан, и они ушли.

87

    Я осталась вдвоем с мужем.
Бешено билось мое сердце. Лихорадочно работала мысль. И я придумала уговорить мужа принять ванну. А когда он вошел туда мыться, я крикнула сквозь закрытую дверь, что мне нужно срочно уйти из дома, якобы отнести какую-то работу. На самом деле мне надо было увидеть Юру. Увидеть, чтоб спросить: "ЧТО Я ДОЛЖНА ДЕЛАТь?"
Я кинулась на трамвае к Аришке, зная, что они пошли туда. Но когда я туда прибежала, их там не оказалось. Они оставили только чемоданы, а сами ушли.
Екатерина Алексеевна должна была идти к врачу, я это знала. А куда ушел Юра?!
Я подумала, что он пошел в какое-нибудь кафе, где мы бывали вместе. Я кинулась искать его во всех кафе, которые мне были по дороге, но Юры нигде не нашла.
Потом я узнала, он действительно был в кафе, но как раз оно мне было не по дороге.
Теперь на месте этого кафе - большая клумба. Проходя мимо нее, я всегда думаю:
- Здесь Юра очень волновался.

А тогда Юру я не нашла и не знала, как мне вести себя с мужем. Для меня этот вопрос был решен. Для меня муж больше не существовал. Но сказать ему сейчас, в день приезда...? Это могло обнаружить наши отношения с Юрой, что повлекло бы за собой скандал и причинило бы неприятности Екатерине Алексеевне, которая и без того лечилась у психиатра после потери мужа.

Я вернулась домой сломанная.
Со мной сделалась истерика.
Соседка отпаивала меня валерьянкой.

Утром, когда я шла на работу, не смея глаз поднять с земли, у ворот нашей киностудии меня встретил Юра.
- Где я могу теперь Вас увидеть? - спросил он.
- Приходите в перерыв.
И он пришел.

88

- Вы любите своего мужа? - сразу спросил он.
- Нет.
- Тогда разводитесь.
- Не могу - ответила я.
- Почему?
Я не знала, как на это ответить. Сказать, что я не могу жить одна, я очень мало зарабатываю, я беспомощна (в этом убедил меня муж), и наконец, что мне негде будет жить. Я не могла это сказать, потому что это могло прозвучать намеком на материальную помощь...
Юра сказал:
- Вы должны разойтись и поступить учиться. Вы умная.
- Что Вы? Я всегда себя чувствую дурой.
- Я знаю только двух умных женщин - Вас и мою мать. Переезжайте в Ташкент.
- Я не уеду из Москвы.
Я не могла сказать, что не уеду до тех пор, пока он не разведется со своей женой. Я не хотела быть его любовницей.
И мы решили, что я уйду от мужа и стану учиться в Москве.
После работы он опять пришел мы сели в электричку и помчались за город. А когда сошли с поезда, побежали в лес. Нас обдал запах леса, сосен, ноги провалились в глубокий мох. Голубые сосны сомкнулись над нами...
Я вернулась домой поздно.
Муж был удивлен.
Я объяснила, что было собрание.

На другой день Юра опять пришел в перерыв, а после работы мы опять поехали за город. Из леса я вернулась очень поздно. Муж был еще более удивлен. Я объяснила, что у меня срочная работа.
На третий день Юра опять приходил в перерыв, а после работы мы опять бросились в лес. И я опять пришла уже в темноте.

89

У мужа были черные круги под глазами, и сам он был страшен и бледен.
Он спросил:
- Что все это значит?
Я ответила:
- Это значит, что я тебя не люблю.
 - Это значит, что я тебе изменила.
 - Это значит, что я от тебя ухожу.
И тогда он стал меня душить.
А потом хотел резать.
А потом опять душить.
А потом он стал плакать.
А потом я стала его утешать.
А потом я ему объясняла, почему я его разлюбила. И что это случилось давно. И что он сам в этом виноват. И объясняла ему до утра.
А утром он не пустил меня на работу и сказал, что будет держать меня взаперти, и что он меня не отпустит, и что он меня, оказывается, любит, и что он меня, оказывается, всегда любил...
И я на работу не пошла.
Только на третий день я его уговорила отпустить меня на работу.
И опять утром Юра ждал меня у ворот. Он понял, что со мной что-то случилось - накануне он ждал меня напрасно.
- Да, случилось. Я все рассказала мужу.
- Это хорошо, - ответил он.
- Я сказала все, кроме Вашего имени.
- Надо было сказать мое имя.
- Я боялась скандала, для Екатерины Алексеевны это может быть травмой.

В перерыв он пришел вновь.
Лил дождь.
Улицы были пусты.
Ливень обрушился на нас двоих, как любовь, беспощадно смывая все мелкое, случайное, наносное. Мы счастливые стояли под этим ливнем в мутном потоке, даже не помышляя укрыться.

90

После работы помчались в лес. Теплый летний лес наполнен был влажным ароматом, грибным запахом, тишиной и щебетанием птиц. Он поглотил нас. Приглушил шаги. Мохнатыми зелеными лапами отгородил он мира. Заворожил, околдовал, растворил. Слил наши души.
Так прошло еще несколько дней, счастливых, напряженных, обжигающих и мучительных. Мучительных потому, что возвращаясь домой, я каждый день входила в клетку дикого зверя.
Я должна была уйти от мужа, но только после отъезда Павловых, чтобы мой уход не коснулся Екатерины Алексеевны.
Екатерина Алексеевна теребила Юру с билетами, а он говорил:
 - Видишь, погода не летная – облака.
А в солнечные дни делал вид, что идет за билетами, а сам шел в лес.
В один из последних дней после работы я встретила Юру у самого Аришкиного дома с пакетиком яиц на дорогу (ему поручено было купить). Мы тут же отправились гулять, и Юра держал этот пакетик, как факел.
Хотя летнее солнце упорно не садится, в конце концов стемнело, и этот пакетик нам очень мешал. Только совсем поздно Юра хватил этот пакетик о землю и лишь тогда смог меня обнять.
А я ему твердила:
- Уходи! Я боюсь муж убьет тебя.
И шла домой так поздно, что не надеялась остаться в живых.
Но наступало утро, я каким-то чудом уходила на работу, в перерыв ко мне приходил Юра, а после работы мы ехали в лес.
Юра уезжал.
На прощание мы сговорились слушать бой Кремлевских курантов, с тем, чтобы хотя бы в этот час быть вместе.
Поезд тронулся.
Душа моя потянулась вслед за ним и стала вытягиваться, вытягиваться... Я почти физически чувствовала, как душа моя вытянулась в тоненькую нить, связывающую нас.

91

       Впереди была новая жизнь.
"Опускался туман на долины
И далеко-далеко
Ветер разносил с нивы
Запах полевых цветов.

А там у самого края,
Где слилась с синевой земля,
Мерцали огни деревушки -
Светлячки отошедшего дня.

И откуда-то из далека
Доносился лай собачий.
Этим вечером слева светил
Тонкой подковою месяц прозрачный."

Когда смотришь на фонарь через мокрые ветви деревьев, ветки вокруг фонаря кружатся кругами и даже нe ветки, а светящаяся паутина с жемчужными капельками.
Мы прощались с Юрой под таким фонарем. Я видела только силуэт его головы в ореоле жемчужной паутины.
Теперь стою запрокинув голову, надо мной темная ночь и светящаяся паутина веток.
Юра был со мной везде, всегда, всюду, вокруг меня, внутри меня. Я видела его глаза, улыбку, его порывистость, слышала интонацию его речи, его стихи...
Любовь, как смерч, закружила меня над реальным миром. Все окружающее видела сквозь завесу чувств.

      Оставаться у мужа я не могла и убежала из дома.
Надо было поступать учиться.
Я поступила на курсы по подготовке в ВУЗ.
Из Ташкента мне шли Юрины письма. Он считал дни, когда мы встретимся снова. Это меня поддерживало.

Муж меня преследовал. Он встречал меня иногда утром, иногда после работы и все просил вернуться. Я старалась быть с ним, как можно мягче, но от того, что оставалась непреклонной, отношения наши накалялись.

Он стал угрожать и требовать, чтобы я уехала в Ташкент. Юра тоже звал меня в Ташкент, но я не могла туда ехать, потому что он оставался с женой. Правда Дик присылал мне приветы (я понимала это как то, что Дик оберегает его).
Я слышала, что он перестал разговаривать с женой и совсем не бывает на ее половине. Но Юра мне об этом не писал. Я писала ему много и часто, но тоже не обо всем. Я не писала, что стало холодно, что пальто осталось у мужа, что у меня нет калош, что я не знаю, куда идти ночевать...
Я писала:
"Текут и текут слезы по запотевшему стеклу.
Низкое, темное, мрачное небо.
Сизые, мокрые, голые ветки.
Прохожие привиденьями проскальзывают из сумрака в холодную завесу дождя.
Впереди бесконечно длинная ночь. Все нутро сжато в комок, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Только бы дождаться тепла твоих рук, нежности твоих губ..."

     А в это время на курсах уже делали контрольные работы.
Я не успевала подготавливаться. Надо было вносить деньги за учение, а моей зарплаты хватало только-только на обеды.
Я писала:
"Брызги дождя падают мне на лицо, и мне кажется, что мы с тобой мокнем вместе, как тогда, в перерыв..."
А когда пошел снег, я писала:
"Хочу, чтоб нас с тобой засыпали сугробы."
      Наконец пришла телеграмма о приезде, и вместе с ней волнение встречи, радость, надежда и страх. Сотни вопросов самой себе.
Как из-под снежного покрова с первым теплым лучом пробивается первая капля - надежда, а вслед за ней беспомощный, нежный, смущенный ярким светом подснежник - встреча.

93

Я всю ночь сидела на вокзале, не спуская глаз с минутной стрелки часов.
Волнение волнами накатывалось и оглушало меня, как шум проходящего транспорта.
Поезд опаздывал, сначала на пять часов, потом еще на два часа - заносы.
Юра не ожидал меня увидеть.
А для меня полной неожиданностью был его вид в форме железнодорожного генерала. Он объяснил, что форму эту, как профессор Дорожного Института, постоянно может носить, а так как в поездах перед ним раскрываются соответствующие этому чину блага, то в поездках он этой формой не пренебрегает.
Москва еще спала, и только дворники убрали снег.
Мы обошли Кремль, постояли у Спасской башни и под бой часов Юра торжественно подарил мне экземпляр своей докторской диссертации:
- Это я посвятил вам.
Потом он проводил меня на работу, и встретились мы только вечером, когда было уже темно. Мы пошли в ресторан, потому что нам некуда было идти.
А в воскресенье было солнечно, накануне выпал снег, было очень красиво, и мы поехали в наш лес. Но голубые сосны срубили, построили домики, и нашего леса больше не стало.
Юра только промочил ноги, и у него заболело горло. Я на всю зарплату купила ему апельсинов, он их ел и радовался как ребенок, а я завязывала его горло шелковым шарфиком.
Когда вечером мы сидели в ресторане, и нам встретились его ташкентские знакомые, я боялась, что из-за воротника выглянет бантик.
     Муж все преследовал меня.
Однажды после работы, когда я торопилась к Юре, муж меня встретил и не хотел отпускать.
Я еле-еле вырвалась от него.

94

На телеграф я прибежала, опоздав на час. Еще издали увидела огромную Юрину фигуру. Он догадался, что со мной что-то случилось. Тут только я рассказала о моих взаимоотношениях с мужем.
Юра наклонился и поцеловал мне руку.
Такой сдержанный человек, такой скованный и строгий при всех поцеловал мне руку!...
Юра был так ясен, прост, с такой здоровой психикой, что рядом с ним отлетали все трудности. Будучи крупным ученым, с большим общественным положением, он шел по земле смелыми шагами, легко беря жизненные высоты.
Причем тут мои дрязги с мужем!
Причем тут "нет калош"!
Причем тут "негде жить"!
Я была нищим принцем.
Рядом с ним все становилось доступным.
- Суета сует и всяческая суета, - как говорил Юра.
Это огромное сильное животное - тигр, и только я одна могла гладить его голову.
Вот такое чувство было у меня.
В этой атлетической фигуре сверкал блестящий, тонкий интеллект. Ум, а иной раз обширные знания (что часто мы путаем), покoряют нас. Чиcтота души, целомудренность, цельность тоже делают человека драгоценным. Но сочетание всего этого поражало в Юре, покоряло и делало его человеком других масштабов, других измерений.
С первой минуты моей встречи с ним у меня возникла ассоциация его облика с мраморным изваянием. Это ощущение не покидало меня никогда. Я раскoлолась надвое. Жила на больших контрастах - свет и мрак, с Юрой и без Юры.

95

Точно в ослепительно лунную ночь я всходила на освещенную гору, доходила до ее вершины и... На другой ее стороне меня ждала черная пропасть - неизвестность. И для того, чтобы подняться на следующую ослепительно освещенную гору, мне надо было спускаться в эту страшную темноту.
     Однажды я сказала Юре, что мой брат поступает к нему в институт и добавила (в шутку, зная Юрину строгость), что если брат будет плохо у него учиться, то я с Юрой разделаюсь.
Он ответил:
- Я никогда не буду принимать у него экзамены, чтобы Вы не могли меня ни в чем упрекнуть.
Даже к шутке он относился щепетильно.
Как-то мы были в театре на "Ромэо и Джульетте". Играли Бабанова и Астангов.
Мы сидели так близко к сцене, что было видно, как шпага не прокалывает, и как умирающий остается живым.
Юре не понравилось:
- Какая гадость! Ромэо просто юбочник!
И мы ушли после первого акта.
Ходили с Юрой в Третьяковку.
Ему больше всего понравились Шишкинcкие медведи и "Незнакомка" Крамского. Медведей я ему простила, а "Незнакомку" до сих пор ненавижу.
Двадцать третьего февраля мы праздновали день его рождения. Я подарила ему хрустальный бокал, и он обещал пить только из этого бокала.
Так к самопишущей ручке прибавился бокал.
Казалось этим дням не будет конца. Но зимние каникулы кончились и ему надо было ехать обратно.
С дороги шли телеграммы, потом письма. Я бегала на почту, замирая распечатывала конверты, искала в них ответа, а жизнь моя шла своим чередом.
Трудности скапливались.
Муж продолжал преследовать меня.
Я обнаружила, что он меня выписал с площади. Плачущая, я прибежала в домоуправление, просила восстановить прописку. Прописку мне восстановили, но с условием, что я буду жить у мужа.
     С этого дня началась ужасная полоса жизни. Я приходила домой очень поздно только для того, чтобы лечь спать. Но спать мне не давали. Из ночи в ночь меня преследовали домогательствами, требованиями, угрозами... Муж меня бил, душил, оскорблял... Я обратилась в суд с просьбой о принудительном размене комнаты. Началась судебная тяжба, длившаяся целый год.
     Писать об этом Юре я не могла, и между нами нарастала недоговоренность.
Я писала обо всем: о солнце, о небе, о птицах, о лесе... Юра считал, что из меня вышла бы писательница, что он с сожалением и болью каждый раз уничтожает мои письма, так они поэтичны.
А учиться я не могла - курсы бросила.

Летом приехал Юра.
Мы ходили в театр, ездили купаться на Москву реку, и, конечно, в лес. Казалось так будет всегда. Но Юра уезжал обратно.
"Дали голубели в синей дымке.
Сердце загрустило без улыбки.
И, раскинув руки на траве душистой,
У полей ищу я грусти серебристой.
Я ищу у солнца теплого привета,
В тишине звенящей я ищу ответа."

    Юра уехал.
Я была переполнена бушующими чувствами. Как шампанское пенилась, разбрызгивалась, расплескивалась.
Окружающим казалась эксцентричной, вызывала кривотолки. А для меня все были ничтожествами.
Юра вошел в мою жизнь, как луч в кристалл и раздвоил ее.
С волнением я ждала его писем.
Они скапливались в стопки. Он писал ясным и четким почерком, мелким, как бисер, ровным и отрывистым:
"В Ташкенте хорошая погода.
Я о Вас сильно скучаю.
Круглый год сплю на террасе.
Уже поздно - три часа ночи - бьют куранты. Надо ложиться спать, а то завтра лекции."
А иногда я получала письма, словно не им написанные, они читались так:
"Я совершенно пьян..."
И дальше только одна я могла догадаться, что означают эти стенографические знаки. Там не было букв, там слова обозначались значками. Видно было, что карандаш не слушался автора. Это были самые мои любимые письма. Я сама удивляюсь, как я их прочитывала, наверное чувством, ощущением, догадкой - так эти знаки кричали, именно кричали о любви.

98

Я читала их легко, понимала каждое слово, потому что это были почти ответы на мои вопросы. Вопросы, которых я не задавала, которые нарастали во мне, и которые нельзя было оставлять без ответа.
На другой день, всегда прилетало письмо, написанное четким, разборчивым почерком:
"Я кажется вчера был пьян. Простите за письмо. Я не помню, что я в нем писал..."
Он никогда не забывал прислать второе письмо вдогонку первому.
А я все надеялась, что он забудет.

    Наступила зима.
В воздухе закружились пушинки.
"Ночь морозная. Гололедица.
Искрится снежная даль.
Тонким ковшом золотая медведица
Льет голубую печаль."

Я опять встречала Юру.
Опять были заносы.
Опять Юра не ожидал увидеть меня на вокзале.
Опять по заснеженным улицам мы шли к Кремлю слушать Спасскую башню.
Опять вечерами сидели в ресторане.
Ходили в лес.
В лесу было тихо. Стояла мертвая тишина. Не было слышно даже наших шагов.
Лежал глубокий снег. И от снега было светло. А над темной синью светилось небо, и сквозь ветки сосен просвечивали звезды.
Я хотела превратиться в снегурочку.
Вдруг началась метель. Она подкралась незаметно. Сначала слетели легкие снежинки. Неизвестно откуда они прилетели - облаков не было видно. Потом быстро все закружилось, снег стал густым, крупным, сквозь него зарябили деревья, не стало видно, где земля, где небо, в какую сторону идти. Снег стал бить в лицо, сыпаться за пазуху...
Юра тащил меня за руку, я не видела его впереди себя, голова кружилась в этом водовороте, было страшно и вместе с тем весело.

99

Мы еле-еле с ним выбрались, а снег все валил и валил.
В поезд вошли мы действительно, как дед мороз и снегурочка.
И... Я люблю метель!

     Провожала Юру я с большой грустью, уже хорошо зная, что такое разлука.
Еще с дороги пришли письма.
А больше писем не стало.

У меня все поскользнулось в душе, все остановилось, все замерло.
Наступила тишина, как в лесу.
Мне казалось, что я перестала дышать.
Я слушала бой часов и не знала, слушаю их одна или...
Стала жить только боем - от боя до боя.

Так прошла зима, весна...
Чирикали воробьи, брызгали водосточные трубы, фыркали автомобили...
А во мне стояла мертвая тишина.
Я знала, что в Ташкенте вот-вот зацветут деревья, воздух наполнится жужжанием пчел...
Я решила ехать.
Взяла с собой этюдник и поехала.
Но я себя обманывала.
Я вся замерла.
Этюды я так и не писала.

    Брат мой рассказывал:
- Ты не представляешь, как читает лекции Юрий Николаевич! Он ходит вдоль доски, очень равномерно, как маятник и читает лекцию, как стихи. Ни одного лишнего слова, ни одной заминки. Студенты, как завороженные, слушают его. Тема постепенно раскрывается, а доска покрывается длинными-предлинными во всю ее длину формулами.

100

Формулы меняются, они преображаются, становятся живыми. Доска покрывается четкими, ясными значками, без единой поправки, все становится ясным, простым, и кажется, в этой теме нет ничего сложного.
Я влюблен в Юрия Николаевича!
Да все в него влюблены! Но он строг.
Зачеты ему иногда пересдают по пять раз. Студентки часто ревут и боятся ему cдавать... Но странно, мне ни разу не пришлось. Он дает задание всей группе, спрашивает по очереди, а когда доходит очередь до меня, он просит своего ассистента заменить его и выходит из аудитории. Так обидно! У меня даже настроение портится. А иногда он сидит на экзаменах и что-то пишет. Мы решаем задачи, а он пишет...
Я вспомнила свой разговор с Юрой. Вспомнила, как он мне писал, что сидит на экзаменах, студенты решают задачи
"А мне скучно. Хочу быть с Вами".
И еще вспомнила, как Юра объяснял мне, что математика совсем не сухой предмет, что формулы живые, они живут сами в природе, а человек только учится выбирать их оттуда.
     Я не сразу пошла к Павловым.
На третий день только решилась.
Пришла вечером.
Дом был наполнен светом и гостями. Он показался мне большим, просторным, чуть-чуть холодным, с высокими потолками и напомнил мне рыцарский замок.
В огромной столовой - пол из цветного кафеля, от которого веяло холодком и просился камин. Но вместо камина, посреди комнаты стояла высокая, похожая на колонну, очень красивая чугунная печь.
На полу лежала огромная овчарка - Дик.
В центре - большой, ярко освещенный стол под белой скатертью, уставленной явствами.

101

За столом сидели достаточно веселые, к моему приходу, гости. А у стены стоял стол совершенно простой с двумя ящиками, покрытый линолеумом, а над ним полка с несколькими книгами. На столе лежала раскрытая тетрадь с иероглифами. Я поняла - с математикой. Рядом - самопишущая ручка с золотым пером. К этому столу никто не прикасался. Лаконизм был в этом столе, простота и ясность. Стол был точной Юриной характеристикой. Над столом висела приколотая к стене двумя кнопками репродукция, изображавшая рыцаря на коленях перед алтарем, дающего клятву. И сразу вспомнились стихи, которыe Юра читал о рыцарях. Так вот где Юра думал, занимался, писал мне письма!...
На мой звонок открыл мне дверь Юра. У меня от волненья потемнело в глазах, но я старалась быть непринужденной. Юра обрадовался, но не более того, что полагалось при появлении знакомой дамы. Только в глазах его я увидела опять синий огонь, который он тушил ресницами.
Я тут же заметила, что он пил из моего бокала, но бокал был с трещиной.
Тогда же я познакомилась с женой. Она была красива и держала голову царственно. Но я, очень тонко, так, что никто не мог заметить, дала ей почувствовать свое пренебрежение.
Много времени спустя, когда я сказала Юре:
- Мне Ваша жена не понравилась.
Он ответил:
- Меня это не удивляет. Я удивился другому - почему Вы ей не понравились?
От волненья я пила больше, чем следует, и так как в моем состоянии была большая наэлектризованность, неожиданно я оказалась в центре всеобщего внимания.
Уже поздно, когда почти все разошлись, я пригласила Юру и еще одного профессора к себе в гости. Они обещали прийти, тем более, что приближалась пасхальная ночь.
Денег у меня не было. Пришлось продать какие-то мамины вещи, чтобы купить всякую снедь и вино.

102

     Я накрыла стол белой скатертью под цветущей вишней у обрыва. И стала ждать гостей. Они обещали придти часов в восемь вечера. Но бежали часы, а они не шли.
Я ждала и не верила, что не придут.
Часы шли, а я все ждала и надеялась.
Зажглись звезды, близкие, огромные, шипящие, прожигающие насквозь звезды.
А гости не шли.
Скатерть покрылась белыми лепестками.
Пробило двенадцать часов.
Плакать я не могла, только тяжело дышала.

Во мне все остановилось, оцепенело.
Оборвалась нить моей жизни. Я осталась без света, без тепла, без любви, без надежды. Как высохшее русло реки. Как выжженная солнцем пустыня. Пустая.
Стала жить просто так, в саду.
Рвала цветы, кормила кур, купалась...
Ходила по саду только в трусах и лифчике. Стала шоколадная.
Однажды днем постучали в калитку. Я, как была в трусах, так и пошла открывать.
Вошла моя подруга Ляля с Юриным товарищем Шуркой Денисовым, с которым я познакомилась у Павловых. Они пришли купаться.
Я равнодушная, полусонная повела их к обрыву. Они разделись, и мы пошли витиеватой тропинкой вверх по течению, чтобы плыть вниз на наш участок.
Я шла первая, а сзади шел Шурка. Я знала, вернее чувствовала, что я ему нравлюсь, и что с каждым шагом он влюбляется. Я нарочно шла впереди, совершенно уверенная и совершенно безразличная. А когда обернулась, даже не поинтересовалась, как он выглядит и что с ним стало. А он чуть-чуть стал заикаться.
Мы долго купались, а потом решили пойти к одной нашей общей знакомой.
Я подошла к уже высохшему платью, которое висело на веревке, надела его на себя и вышла за калитку. Я знала, что это тоже поразило Шурку.

103

В гостях Шурка не спускал с меня глаз, но я не замечала его.
Обратно он не пошел провожать Лялю, а пошел провожать меня.
У нашей калитки просил разрешения придти на другой день.
Когда он пришел, я сидела у обрыва и не шелохнулась.
Мы долго сидели. Я равнодушно слушала его.
Он сказал:
- Вы сфинкс!
Давно взошла луна, и померкли звезды, а он все не уходил.
- Пора спать, -сказала я.
И тогда он ушел, растерянный как мальчик. А я осталась безразличная.
На другой день он опять пришел.
И опять сидел у обрыва.
Он опять говорил и говорил.
Я все слушала и не шевелилась.
Он сказал:
- Вы сфинкс!
Мне нравилось слушать, что я сфинкс под луной и под звездами.
Я улыбнулась.
А он все говорил и говорил. Было ясно, что он говорит совсем не о том, о чем ему надо говорить.
Мне было смешно и скучно.
Луна опять погасила звезды.
Я сказала:
- Пора спать.
Так он приходил несколько дней подряд. Было видно, что он потерял голову. Это всем было видно. И мои домашние стали меня просить выйти за него замуж.
Я думала: "Тогда бы я осталась в Ташкенте... Тогда бы кончилось это страшное с мужем. Тогда бы Юра приходил к нам в гости... Может быть ему было бы больно... Но я Шурку не люблю."
Но зато он любит меня. Так никогда никто еще меня не любил, я это вижу. Он хороший человек. И образованный. И много знает. И мне не будет с ним скучно. А главное! К нам будет приходить Юра! И мы будем ходить к Юре!
Я сидела на обрыве и думала так, а сама не шевелилась.
И он сказал:
- Вы сфинкс.
И я опять улыбнулась.
Он сказал:
- Когда я вошел в калитку и увидел Вас, мне бросилась в глаза крохотная родинка на мочке Вашего уха. И я подумал: "Родинка это или прокол для серьги. Если это родинка, то я пропал. И я пропал!"
Я сказала ему, что должна ехать в Москву. А он только протестовал в ответ.
Тогда я сказала:
- Ну если Вы не хотите, чтобы я уехала, надо что-то делать.
- Пойдемте в ЗАГС, - сказал он.
- Пойдемте! -ответила я.
И мы сговорились на следующее утро пойти в ЗАГС.
Мы расписались.
Потом я сказала:
- Пойди к Павловым и покажи Юре справку.
Он помчался чуть-ли не вприпрыжку. А когда вернулся домой, сказал:
- Ты знаешь! Я обежал всех своих товарищей и всем сообщил эту удивительную новость. Меня все поздравляли и радовались вместе со мной. Но когда я эту справку показал Юре... Он почему-то не хотел верить, и долго ничего не понимал и не радовался.
Меня как огнем прострочило - значит не безразличен!

105

Вечером, когда нас пришли поздравлять, Юра с товарищем принесли вино. Я накрыла стол в саду под спелыми вишнями, там, где уже однажды оборвалась нить моей жизни.
Юра был странно оживлен.
Неправдоподобно оживлен.
Видно нервничал.
Каждую минуту говорил: " Ваш муж! Ваш муж!"
Когда надо и когда не надо.
И подливал мне вино так, что я пьянела и Шурку называла Юрой.
Шурка не смел дотронуться до своего Божества. Он был так счастлив, что мне делалось за него стыдно.
Он говорил:
- Я встретил женщину столь необыкновенную, столь не жеманную, что при выходе из дома, она не красит губы, не смотрится в зеркало и даже не берет с собой сумочку!
Я старалась занять его самыми простыми, бытовыми делами. Стала устраивать свое жилище, штукатурила, месила глину, белила, ходила вся в грязи...
Но Шурка на землю не спускался. Для того, чтобы только быть со мной, решил заняться преподавательской деятельностью, и таким образом избежать постоянных командировок. А мне не позволил поступать на работу, чтобы уберечь меня от чужих глаз.
Мне пришлось брать работу на дом, для того, чтобы хоть немного подрабатывать к Шуркиному заработку, который приходилось делить меж нами и его матерью.

      Как раз Юра предложил мне оформить бюллетень к двадцатилетию САГУ.
В назначенный день я должна была прийти на кафедру. На это Шурка согласился.
Я шла волнуясь.
Никогда еще я не видела Юру в его рабочей обстановке. Каков он? Как он себя ведет? Кто его окружает?

106

Вошла в здание. Поразилась длинной коридора, наполненного студентами. Все куда-то спешили, громко разговаривали, и чувствовали себя как дома.
А я представляла, как ходит здесь Юра, и все с ним здороваются.
Кафедра математики помещалась на втором этаже в просторной комнате. Там находились секретари и машинистки.
Как только я спросила профессора Павлова, меня мигом проводили в кабинет.
Кабинет был огромный, с очень длинным столом и массой стульев, видимо рассчитанный на заседания.
Юра был там один. Встретил меня очень радостно. Громко стал объяснять...и вдруг... сделал стойку.
- Юра! Что Вы? Вдруг кто-нибудь войдет! - Я ничего не понимала от волнения.
Он продолжал объяснять и опять сделал стойку.
Я ушла в полном смятений - неужели он всегда так?
Бюллетень этот я делала дома, а Юра по три раза в день приезжал, чтобы руководить работой. Его приезды приводили меня в трепет, смущение, но я не смела думать, что он приезжает ради меня.
Дома у нас было очень уютно и чисто, и заботы мои главным образом сводились к тому, чтобы в буфете стояла бутылка вина, на случай прихода Юры. А он приходил очень часто. Приходил шумный, необычайно веселый, весь дом сразу наполнялся им.
Мы с Шурой всегда были ему рады.
Он приходил то днем, то вечером, то один, то с приятелем.
Мы пили вино, слушали Юрины стихи:
"Пью за здравие Мэри!
Милой Мэри моей.
Тихо запер я двери
И один без гостей
Пью за здравие Мэри!

Можно краше быть Мэри,
Краше Мэри моей,
......."

или

"Светить всегда!
Светить везде!
До дней последних донца.
Светить! и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой и солнца".

Читал часто Киплинга:
"О, Запад есть Запад, Восток есть Восток
И с места они не сойдут,
Пока не предстанет небо с землей
На страшный Господен суд."

Но когда Юра уходил, дом становился опустевшим. Кроме того, я тосковала по Москве. Там у меня остались друзья, общие интересы. Там остались уроки живописи, музеи.
В Ташкенте я чувствовала себя одиноко. Шурка совершенно не разделял моих стремлений к живописи. Тосковала так, что не хотела просыпаться, чтобы не жить, чтобы не видеть. Оживала только при появлении Юры. Мы с Юрой разговаривали и глазами встречались, но я ничего не находила в его глазах.
- Я наверное все выдумала. У меня с ним никогда ничего не было, - думала я.
Но мне говорил Шурка:
- Ты знаешь! Раньше Юра никогда так часто ко мне не приходил, хотя я жил с ним рядом.
А иногда говорил очень довольный:
- Ты знаешь! Ты единственная женщина, к которой Юра хорошо относится. Я хандрила все больше и больше, а Шурка стал подозревать, что я тоскую по Москве не случайно. И потерял покой. Стал заходить к своей матери и, видимо, жаловаться на меня. Приходил оттуда взъерошенный и даже несколько раз плакал.
Ему все казалось, что я его не люблю, что я к нему не внимательна. Придирался к каждому пустяку. Не находил себе места. И дошло до того, что он сказал:
- Я не могу с тобой жить, потому что слишком люблю тебя.
Вот так.
Я тосковала, а он подозревал в равнодушии к нему.
А после визитов Юры я была в состоянии почти что бреда. Юра все время присутствовал в моем сознании. Я иногда называла Шурку Юрой.
     И вот! Это было тридцать первого декабря. К нам пришел Юра пригласить нас встречать Новый год.
- Придем! - сказали мы дружно.
А потом Юра сказал:
- В первых числах января еду в Москву.
И вдруг я:
- Мне тоже надо ехать в Москву менять паспорт, иначе паспорт у меня станет ташкентским.
- Никуда ты не поедешь, - запротестовал Шурка,- я тебя никуда не пущу.
Юра ушел, а разговор о Москве продолжался:
- Я серьезно поеду в Москву.
- Ну если ты поедешь, я с тобой разведусь!
- Если ты так можешь говорить, то нам действительно надо расстаться. Что это за муж, который все время хочет разойтись! Вот что, дорогой! Давай-ка складывать твои вещи! И знай, что на этом наши отношения кончаются.
И тут я стала такой энергичной, весь сплин как рукой сняло.

109

Я сложила все его вещи в одним момент, и мы понесли их через весь Ташкент к Шурке.
Потом он пошел провожать меня домой, волновался и все говорил:
- Чем больше узнаешь тебя, тем больше любишь. Мимо тебя можно пройти - ты как булыжник! Но если остановишься - то оказываешься драгоценным камнем. Чем больше растет моя любовь, тем больше я ревную, мучаюсь... Я не могу так больше! Я заболеваю! Мы должны расстаться.

Домой я вернулась одна.
Новый год к Павловым встречать не пошла.
Шурка там был один.
Я на другой день не встала с постели и целый день плакала. Плакала обо всем: и о Москве, и о Юре, и о Шурке. За всю нелепость этого замужества.
Я уже как-то привязалась к Шурке, и не собиралась разводиться. Меня ни в чем нельзя было упрекнуть: отношусь к нему хорошо и нежно. Но я ничего не могу поделать, если тоскую о Москве, если там остались мои интересы, моя живопись, мои уроки, если в Ташкенте мне пусто, если хорошо, только когда я вижу Юру...
Так думала и плакала.
А Шурка не приходил.
День, два...
И я уже стала думать, что если он придет, то я ему скажу, что в Москву не поеду, буду совсем хорошая и, чтобы он принес вещи обратно. Я буду все делать, как он хочет, он будет мной доволен...
А на третий день постучали.
Я открыла.
Вошел Юра.
Я сказала:
- Шурки нет - мы разошлись.
А Юра:
- И как это Шурка мог утерпеть и до сих пор не помириться с Вами?!

110

И прошел в комнату.
Он принес бутылку вина.
Я ему чистосердечно все рассказала:
- Шурка не хочет отпустить меня в Москву, говорит, что разведется. Я его люблю и не хочу с ним разводиться, но я не могу согласиться слушать по каждому пустяку о разводе. Мне это обидно, неприятно. Это делает наши отношения какими-то непрочными, шаткими...
Юра сказал:
- Вы не умеете себя поставить. Вот я хочу ехать в Москву, так еду! Никто не смеет распоряжаться Вашими желаниями!
Больше он ничего не сказал, но этого было достаточно. Я поняла, что во что бы то не стало должна ехать в Москву. Что Юра этого хочет.

На другой день пришел Шурка.
Я сказала:
- Легкость, с какой ты со мной расстался, заставляет меня ехать в Москву. За эти дни я решила ехать не только из-за паспорта, но для того, чтобы остаться там навсегда. Ради тебя я оставила все свои интересы, всех друзей, Москву, Московскую площадь... Это не так все просто. Я сделала очень много, чтобы быть с тобой. Я ни в чем перед тобой не виновата. Я к тебе привязалась. А за все это так часто слышу, что ты хочешь со мной расстаться! ... Я ни за что не позволю себе жить на такой зыбкой почве. Я уезжаю в Москву.
     Я уехала.
Он провожал меня и сказал:
- Я буду ждать твоего возвращения.

На другой день вслед за мной выехал Юра.
Я хотела увидеть его еще раз в Москве. И мы с ним встретились опять у Аришки.
Первое, что он произнес:
- Ваш муж просил меня следить за Вашей нравственностью.
Эту фразу он вез из Ташкента, она лежала камнем на его совести. Вот почему он выпалил ее мне, и этим самым высмеял Шурку.

111

Весь вечер мы сидели за столом среди друзей, а потом, уже поздно, Юра на правах товарища моего мужа, повез меня на такси туда, где я этот раз остановилась.
По дороге он закрыл лицо руками и прошептал:
- Я подлец!
А я открыла ему лицо и сказала:
- Не говорите так! Вы ни в чем не виноваты! Это я все сделала! Обещаю Вам, что я никогда не вернусь к Шурке.
И все началось сначала.
Была зима.
Сугробы.
Кремль.
Лес.
Театры.
Было все так, как было раньше.
Потом Юра уехал.
И было все так, как было раньше. Мне негде было жить. Кроме того, я потеряла права на площадь. Денег тоже не было. На работу не принимали без прописки. И ко всему...
          НАЧАЛАСЬ ВОЙНА

           ВОЙНА!

Самое страшное из всех бедствий.
Теперь все знают, что такое война - и тыл и фронт, и старики и дети.
Я не могла оставаться в Москве.
Война раздавила мою психику.
Художником работать я не могла.
Я хотела работать только для фронта, только физически. Я ехала в телячьем вагоне в Ташкент и думала:
- Что же мне делать? Чем заняться?
И придумала стать шoфером.
Буду ездить на машине. Очевидно, бывать за городом. Машина будет занимать все мое внимание и этим облегчит ощущение войны, фронта, смерти, человеческих страданий, горя, разрухи...

112

И потом мы с Юрой сможем ездить за город! Ташкент тесен. Юру все знают. Там невозможно будет с ним встречаться.
Там невозможно будет с ним встречаться. Если не стану шофером, наверно, не смогу с ним бывать.
Во что бы то ни стало надо стать шофером!
На другой день по приезде, я поступила в школу шоферов, через два месяца окончила ее, и меня направили в гараж, стажироваться.
Оказалось, быть шофером, да еще в военное время, совершенно не тоже самое, что кататься по асфальтовым улицам Москвы на такси в мирное время.
      Мне было очень трудно. Я не ошиблась только в том, что машина мне действительно облегчила ощущение войны. Положение еще усугубилось тем, что при выезде из Москвы, при посадке в эшелон, все мои вещи пропали. Кроме грязного и вскоре рваного комбинезона на мне ничего не было.
Вот в таком виде я должна была встречаться с Юрой.
А встреч он хотел. Он очень упорно добивался их.
Мы встречались с ним по вторникам и пятницам в гастрономе, в девять вечера.
Мы здоровались в толпе, а потом уходили в темноту. Никто не мог заподозрить нас в преднамеренной встрече.
Иногда я не хотела идти, меня тяготил мой вид, часто была просто голодной. Словом, настроение не для свиданий.
Истинных причин не объясняла - была в отъезде.
Если долго не приходила в гастроном, Юра разыскивал меня в гараже.
Видились мы часто и очень сблизились. Война о многом заставляла думать и говорить, и люди сближались легче.
     В одну из суббот, я ехала за город на подcобное хозяйство и везла сотрудников московского института, в котором работала. Мне захотелось захватить с собой Юру.
Ни слова не говоря, я сделала неожиданную остановку у крыльца Юриного дома. Но дома его не оказалось.
- Он у Володи,- сказали мне.
Я к Володе.

113

Мои пассажиры заволновались, почему я еду не по назначенному маршруту.
Володина мама развела руками:
- Они ушли в Университет на какие-то занятия.
Во мне все заметалось. Уступить натиску пассажиров или все-таки захватить Юру.
Желание было так велико, что я поехала в Университет.
Остановила машину за углом, а сама кинулась на кафедру математики.
В рваном комбинезоне, грязная, пыльная, с кудлатой головой я больше походила на подростка.
Ко мне все обращались:
„Ей! Пацан!“
В таком виде я влетела на второй этаж. По длинным коридорам добежала до кафедры математики. Спросила профессора Павлова.
Мне ответили:
- Юрий Николаевич слушает лекцию по Диамату в сорок восьмой аудитории на первом этаже.
Я туда!
Длинным коридорам, казалось, нет конца. Они пустые и наполнены напряженной тишиной. Направо, налево - лекции. Я бегу как можно быстрее и как можно тише. По дороге узнаю, что перемена будет только через тридцать минут.
Ждать невозможно!
Неужели не увижу Юру?
Я тихонько приоткрыла дверь и стала разглядывать слушателей.
Лекцию слушали профессора - толстые, очкастые, лысые, бородатые... и только у окна, позади всех - молодой, огромный, синеглазый Юра.
Я заметалась возле щели.
Что делать?
Машина ждет!
Мне влетит!
Юра спокойно слушает и не подозревает ничего.
Я кинулась на улицу.

114

Обежала огромное здание.
Прикинула окно, заглянула в него и тихонько постучала.
Юра обернулся машинально и равнодушно, увидел меня.
На лице его отразилось изумление.
Я его поманила пальцем.
Он мотнул головой, встал и, видимо, спросив разрешения, вышел из аудитории.
Выскочил на улицу совсем в другом настроении. Сел в кузов машины, и поехали к нему домой, ему надо было еще переодеться.
А в моей машине шла битва с начальством.
Багровый начальник рычал и скрежетал зубами. Шум мотора заглушал его мат.
Солнце садилось.
Я целый день истратила на поиски Юры. Но зато Юра сидел у меня в кузове! Я отвезу его далеко-далеко! Мы будем с ним вместе всю ночь и весь завтрашний день!

Мы часто с Юрой ездили за город и это были счастливые часы.
     Шофер я была плохой, как ни старалась. Если к этому добавить Средне-Азиатские дороги, то можно было себе представить, что это были за путешествия. Однако Юра с радостью ездил со мной, как мальчишка, который хочет кататься на машине.
Я заезжала за ним, и предлагала поехать в какой-нибудь район, где можно купить масло, рис или муки. Его домашние были этому рады.
Юру торопясь снаряжали мешочками, бидончиками, и мы уезжали.
Боже мой! Как мы были рады! Чаще всего это бывало в субботу, и ехали якобы на воскресный базар.
О бидончиках мы вспоминали лишь тогда, когда слышался треск и обнаруживалась потеря крышки.
 - Черт возьми! Крышку потеряли. Мать будет ругаться. - говорил Юра.

115

По дороге у меня гасли фары - динамо-машина выходила из строя. Мы ехали в темноте.
Спускали старые заплатанные баллоны.
Юра накачивал мне шины. Поднимал кузов вместо домкрата.
Иногда мы попадали в канаву и ночевали в ней.
Звезды перешептывались, глядя на нас.
Луна завистливо кривилась.
На земле нам было гораздо лучше, чем им на небе.
Чаще всего возвращаясь из этих поездок и торопясь не опоздать на лекцию, Юра ехал на какой-нибудь попутной машине. А я оставалась сидеть среди дороги и ждать помощи из ближайшего колхоза, рассчитывая на силу трактора или быков. Этих приключений мы вовсе не страшились и чувствовали себя Томами Соэрами, стремясь удрать из Ташкента. Нам было хорошо вместе.
Рядом с Юрой все становилось пустяком.
Мы просто играли, как дети в автомобиль.
Юра крутил ручку, надеясь как-нибудь заставить работать упрямый мотор, но даже его сила не помoгала.
Со лба капал пот, глаза становились грустными, он не знал, что делать, а его "шофер" знал еще меньше.
Помню, как мы ехали осенним закатом.
Камышами.
Только небо и камыши.
Юра читал:
"В сто сорок солнц
Закат пылал!"
Закат действительно пылал. И вся яркость его упала на дорогу, расплескалась в лужах, смешалась с лиловой грязью дороги и неслась нам под колеса. Колеса брызгались оранжевыми, синими, алыми брызгами!
Мы мчались по небесной палитре. А вокруг кружились камыши и тяжелым золотом падали на пылающую землю.

     Летом я спала на балахоне, в глубине сада, у самого обрыва.
Пока не заснешь, смотришь на звезды, перебираешь их, как камушки на берегу.

116

Когда остаешься с глазу на глаз с огромным звездным миром, живым, мерцающим, манящим, таинственным... невольно, как на исповеди, раскрываешь перед ним самые затаенные глубины своей души. И тянутся от меня к звездам и от звезд ко мне тончайшие, неуловимые нити связей. В окружении звезд, в бесконечном мире вселенной, ощущая свою ничтожность, мимолетность, чувствуешь одновременно и причастность ко всему этому волшебству.
Ты - и все вокруг тебя.
Ты - и вселенная.
А из сада доносится тревожный, сладостный, дурманящий запах табака.

      Юра всегда приходил в темноте.
Я открывала ему калитку и мы проходили в сад, садились под вишнями у обрыва.
Внизу текла река и по ней к нам бежала дрожащая лунная дорожка.
Он приходил с одной и той же фразой:
- Как я устал!
Иногда приходил после того, как сдавал фронту целый литр крови. Тогда ему хотелось пить.
Я ему приносила из дома воды. Больше угощать было нечем.
Иногда он засыпал.
Мне тоже хотелось спать, но я превозмогая сон, караулила его покой и ждала часа, когда нужно разбудить.
Ветер приносил мне плеск воды и совсем откуда-то из далека бой Кремлевских курантов. Я будила его, и мы слушали бой, как пульс родины, как биение сердца во время ее тяжелой болезни.

        Наступило время, когда я могла вернуться в Москву. Душа моя металась, как камыш на ветру.
Уехать - значит расстаться!
Остаться - значит встречаться только так, в темноте.
Я решила ехать.

117

Юра пришел проститься.
Мы стояли с ним у обрыва, где уже ни раз обрывалось мое сердце.
Неожиданно я попросила:
- Подари мне кольцо. Мне надо, чтоб твой подарок был всегда со мной.
Он обещал и сказал:
- Я знаю, что тебе лучше в Москве. Ты там работаешь по специальности. У тебя там есть живопись. Не бросай ее - она всегда будет с тобой. Я не могу просить тебя остаться, но я люблю тебя и всегда буду любить.

Я уезжала с институтом, в котором работала.
Нас погрузили в эшелон, но мы отъехали лишь от Ташкентского перрона и остановились тут же на первом разъезде. Было не известно, когда мы тронемся в путь.
И вдруг, теплая осень сменилась зимой.
За ночь выпал большой снег.
Деревья, еще полные яркой листвы, склонили отяжелевшие ветви.
Все оцепенело в сказочной красоте.
А утром ослепительное солнце на синем небе, таком синем, какое бывает лишь в Средней Азии, стало растапливать снег.
Все закапало, зажурчало.
Я, рискуя упустить поезд, помчалась к Павловым, чтобы еще раз увидеть Юру. Но Юру дома не застала.
Екатерина Алексеевна была еще в спальне. Сюда, в эту комнату, каждый вечер на сон грядущий входил Юра. Он садился у изголовья матери, несколькими словами обменивался с ней итогом дня и, наклонившись, целовал ее благославляющую руку.
На стенах висели в великолепных рамах на одной стене Мадонна с младенцем Леонардо да Винчи, на другой нежный фарфоровый мальчик с грустными глазами, белокурыми локонами но плечам на кружевном воротнике. Он сидел, склонив слегка голову набок, свесив ножки в белых чулках и высоких белых ботиночках на пуговках.
- Боже! Настоящий Лорд Фаунтлерой!
Я простилась с Екатериной Алексеевной и, как бы невзначай, объяснила, где стоит мой эшелон.
Вечером ко мне в вагон вошел Юра.
Мы простились с ним в снегу под созвездием Орион.
О кольце он видимо забыл.

      Я приехала в Москву другой.
Война наверно всех меняет, и я стала другая.
Раньше мне казалось, что меня что-то ждет впереди, и это было важно.
Теперь я стала думать по иному.
Я поняла, что каждых день, час, минута дорога. Каждый миг должен быть у человека на счету. Уж не так много времени нам отведено, чтоб транжирить его.
Вот Юра.
Он каждых день занимается - это закон его жизни. И делая каждый день понемногу, он накапливает.
Я тоже так буду. Надо выбрать себе путь и идти по нему.
И я решила работать в мультипликации, не так как раньше, а ответственно, с сердцем.
      Мультипликация очень интересна. Она проникает в самое существо темы, куда может проникнуть лишь человеческое воображение. А темы так разнообразны. Каждая по своему интересна, так что не знаешь, которой отдать предпочтение. Недаром мультипликацию любит ученый мир. Благодаря мультипликации они на экране видят свои научные предположения в динамике. Они поражаются, радуются.
Работая над одной биологической темой, мне пришлось попасть в кабинет академика.
Меня поразил его письменный стол. На нем ничего не было, кроме хрустального куба с чернилами и двух черепов.
Один лежал на правом, другой на левом краю стола. Один принадлежал человеку каменного века, был темно-коричневого цвета с толстыми, массивными костями, тяжелыми надбровными дугами и почти без черепной коробки. Она была придавлена к костям лица, прикатана, как бы прилипла.
А другой череп был череп современного человека. Он был в два раза больше коричневого, белоснежный. Кости его были так тонки, что местами становились прозрачны. А черепная коробка была как купол храма, возвышалась над костями лица.
Было ясно, что под этим тонким белоснежным шатром легко реять большим дерзновенным мыслям.
Я тут же подумала о Юре.
От всех людей он отличался, как этот белый череп от коричневого.

     Только через три года, долгих три года, когда война кончилась, мы увиделись.
Я встретила его на перроне.
Мы держались за руки.
Мы слушали куранты на Спасской башне.
Было все так же. Только седина чуть посеребрила его тридцать восьмой год.
Днем, как всегда, он занимался наукой, вечерами мы сидели в ресторане, и он объяснял мне, что в природе нет прямых линий.
- Даже световой луч кривится, проходя мимо небесных тел. Также не существует и параллельных линий. Они обязательно пересекутся, быть может там, в бесконечности, но пересекутся.
В этот его приезд он делал обзорный доклад о работе своей кафедры на семинаре.
Ландау был приятно удивлен объемом и глубиной этих работ.
Дома я делала с Юры наброски.
Он вертелся, не хотел сидеть смирно.
Наброски не получились.
Уезжая, простился с тем, что через три месяца вернется в Москву. За это время он должен с научной экспедицией подняться на один самый высокий пик Памира.
Двенадцатого июля, в день вылета на Памир, он прислал мне телеграфом привет.

120

     Мне приснилось.
Будто я сидела и смотрела на него, и только по неподвижному взгляду можно было понять, что это мрамор.
Сильная шея, трепетные губы, могучий разворот плеч, наполненная дыханием грудь... Бедра, колени.. поразительно чистых линий.
Я не могла оторвать глаз.
Смотрела, смотрела...
Только когда закатный луч скользнул по лицу, оно порозовело и это розовость потекла по шее, груди, ногам...
У меня екнуло сердце.
Он дрогнул.
Медленно провел рукой по лицу, повернул голову, посмотрел мне в глаза.
Площадь была пуста.
Город спал.
Он спрыгнул с пьедестала.
Подошел.
Сел.
Взял меня на руки и стал целовать порывисто, жадно, голодными поцелуями.
Задыхаясь он говорил:
- Ты разбудила меня!
- Ты разогрела мне сердце!
- Научила дышать!
- Теперь я знаю, почему люди держаться за руки!
- Почему воркуют голуби!
- Расцветают цветы!
- Ты научила меня любить!
- Ты дала мне счастье!
Он обжигал меня всю, как ливень обжигает горячую землю. Только мы и звезды!
Но стало светать.
Он заволновался.
- Сейчас придет садовник! Я должен идти к людям. Я им нужен. Я не могу их обмануть.

121

       И... Ушел.
Точно из рук моих выпорхнула птица.
Я проснулась.

Юра ушел в горы.
Каждый год он туда ходил, и с каждым годом уходил все дальше и дальше и поднимался все выше и выше. Он мне об этом много рассказывал. Он тщательно изучал карту и подготавливался к походу.
Он не мог без гор жить.
Он любил Среднюю Азию за солнце и горы. Не хотел уезжать из Ташкента, несмотря на то, что его не раз приглашали в Москву.
Уходил в горы иногда с экспедициями, иногда один. Брал с собой рюкзак, набивал его концентратами пищи, необходимыми вещами и ходил столько, на сколько хватало запасов еды.
Он всходил на вершины и смотрел вдаль. А вокруг теснились горы синие, вдали прозрачные. А даль была такая, какую не увидишь нигде, только в горах.
    "Стоишь на вершине и видишь ближнюю гору и самую дальнюю одновременно. От этого видишь пространство, осязаешь его.
В горах чувствуешь масштаб. Это особое чувство, которого нигде больше не бывает, ни в лесу, ни на море.
Только в горах! А горы стоят близкие и далекие, доступные и недоступные.
И молчат.
Молчат, а ты видишь всю фантастически грандиозную картину их образования, как они вылезали из земли, выворачивались, расступались, проваливались, рассыпались...
Ты идешь и они идут.
Они двигаются вместе с тобой.
Без этого я не могу жить!"
Юра наполнялся в горах синими просторами, ясными далями, смелыми, резкими взлетами скал, четкими изломами силуэтов. И спускался с гор смуглым, сильным, похудевшим и освеженным, до краев переполненным величием природы, ее живительной силой и монументальным покоем.
Он приносил оттуда луковицы альпийских цветов и сажал их у себя в саду.
У него выросли тюльпаны.
Один тюльпан он прислал мне в письме.
Но это было давно.
А сейчас он ушел и должен подняться на самый высокий ледник.
На самый высокий пик Памира!
Это будет очень трудно.
Такой большой и сильный, случалось, не мог двигаться вперед.
Слабость охватывала его.
Нужно много физических и душевных сил, чтобы преодолеть себя и подняться на вершину.
Эти предстоящие трудности радуют, мобилизуют, привлекают.
Он увидит Памир с самой высокой точки!
Он увидит "Крышу мира" сверху!

123

Газета "Правда" от 20 июля 1947 г.

"С прискорбием сообщаем: 18 июля
после тяжелой и непродолжительной
болезни, в горах Памира, скончался
ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ ПАВЛОВ
доктор физико-математических наук,
Заслуженный деятель Узбекской ССР,
профессор Среднеазиатского Государ-
ственного Университета и директор
Института Математики и Механики
Академии наук Уз. ССР.
Скончался в расцвете сил, творческих
замыслов и исканий, прокладывающий
пути в труднейших областях клас-
сического анализа и теоретической
механики.
Многие, знавшие Юрия Николаевича,
сохранят память об этом замечатель-
ном деятеле науки, всегда жизнера-
достном, отзывчивом и правдивом.

Академия наук Уз. ССР.“

124

Гасят лампу - окна светлеют,
Верный пес караулит двор.
В сизом сумраке сны только зреют.
Ты крадешься ко мне, как вор.

Нам с тобой совершенно не стыдно
В бурю, в ливень, в мороз...
В темноте ведь не видно
Цвет моих волос.

Так сливаются горные реки,
Все сметая на своем пути,
Так вырывали ацтеки
Сердце бьющееся из груди.

Так пьют воду в жаркий полдень,
К роднику губами припадая.
О сны! В которых, как во сне весь день!
О сны мои! - лебяжья стая!



ЛИДУШКА

1977

126

      К нам на киностудию, где я работала, поступила девушка необыкновенной внешности.
Ее появление взволновало всю студию.
Сотрудники всех возрастов приходили посмотреть на нее.
А мне повезло.
На другой же день в столовой мы очутились за одним столом.
Лицо ее было нежно, как у ребенка. Детский нежный рот с жемчужными зубами и огромная копна светлых, чуть волнистых волос.
Ела она совсем не так как все. Возьмет в рот кусочек, и он у нее как-то сам растает. Она не жует, не глотает... Так только мороженное едят.
Голос тихий, нежный, будто она с вами по-секрету говорит.
Тут же за столом выяснилось, что мне негде жить, так как я ушла от мужа.
- Я тоже разошлась. Я поговорю у себя дома, может быть, Вы сможете жить у меня, если Вам понравится.
     На другой же день после работы мы шли к ней. Комната ее меня поразила не меньше, чем он сама. По ее внешности я думала, что она живет в роскоши, а оказалось - в старом-старом, даже в древнем доме со стенами чуть ли не в метр толщиной. Надо было пройти через кухню темную, тесную, с огромной русской печью. А комната ее, как нельзя маленькая с одним окном, как с бойницей, и почти пустая.
В комнате стояла только тощая постель, один стул, тоже древний, и колченогий стол, а в небольшом шкафу, где висело платье, в отделении для белья была посуда, тоже вся потертая, битая и случайная. Если чайник, так с отбитым носиком, а если суповая миска, так без ручек, без крышки, да к тому же со шпильками и пуговицами.

127

Чашек не было, только один стакан из-под простoкваши (раньше простoквашу в стаканах продавали). Словом пусто, бедно и только на подоконнике горел ярким пятном ящик с маргаритками, который был куплен накануне, и пол был оттерт до бархатистой белизны, накануне.
Я поняла, что ей хотелось как-то украсить свою комнату, и только маргаритки были по- карману, то они и выручили. Глазастые, свежие, невинные, радостные.
- Спать можно будет на полу, пол чистый. Только вот... Я буду Вас стесняться... Давайте, чтобы не стесняться друг друга разденемся до гола!
И мы разделись.
В первый же вечер, как только мы потушили свет, комната наполнилась каким-то еле слышным шуршанием, и при слабом свете из окна я увидела огромных черных жуков.
- Ой!
- Это черные тараканы! Они не кусаются и приносят счастье.
После чего я приняла их как друзей, как маргаритки, как кусок хлеба, разломанного пополам...

Прожила я у Лидушки несколько лет.
     Чуть не забыла! В комнате был еще стенной шкаф. Из-за пестрых обоев его не сразу увидишь. Из этого шкафа время от времени Лидушка доставала огромный узел с тряпьем.
Быстро разбрасывала содержимое по полу, выбирала что-то нужное и начинала колдовать: стирать, красить, гладить и шить.
Я засыпала, не дождавшись конца ее трудов.
А утром Лидушка выходила на работу в новом наряде празднично-красивая.
Помню, как всегда неожиданно, она собралась ехать в Крым.
Срочно понадобились наряды.
Из этого же узла были вынуты гардины светлые, полупрозрачные.

128

Из них она смастерила себе невиданной красоты халат, длинный до пола, с пышными рукавами.
В нем она становилась прекрасной и волшебно-нежной - попросту становилась феей.
А из чего уж не знаю, она сшила себе голубые штанишки и голубой матросский воротник. В этом костюме она должна была появляться на пляже.
Вот так, из ничего она умела, как фея, соткать в одну ночь себе наряд.
Всегда быстрая, всегда куда-то летящая, она прибегала домой, торопясь что-то делала, стирала, красила, что-то приколачивала, мылась, прихорашивалась и исчезала.
     Несмотря на то, что была значительно младше, мне она была матерью.
Купала меня в тазу, лечила, когда я заболевала и вообще обо мне заботилась.
Я тогда увлекалась живописью, ходила на занятия, ездила на этюды, писала дома.
Конечно увлекала Лидушку.
Она сразу вся отдалась этому. Оказалась необычайно способной, просто талантливой. Ей все легко давалось, и живопись ее была звучная, светлая, радостная и экспрессивная, как она сама.
Жили мы с Лидушкой бедно.
Зарабатывать обе не умели.
Были бесхозяйственны, беспечны, часто голодными оставались.
Но воистину сказано:
"Рука дающего не оскудеет"
Неиссякаемый родник ее души, ее расточительная щедрость научили меня любить все живое: траву, кусты, деревья...
Это она открыла мне тихие заводи, бесшумные реки, запахи сосны, ландыша, мяты...
Она рассказала мне о летающих паутинках, золоте берез, туманах...
О безумном веселье, когда на санках, с замирающим сердцем водопадом обрываешься с ледяной горы...

129

     Время было трудное:
Предвоенное, военное и послевоенное.
Одно название, что говорить...
А тут еще мое бесквартирье.
Я жила на птичьих правах, когда никого не прописывали, и без прописки жить не разрешалось.
Когда то и дело ночные облавы вылавливали таких зайцев, как я.
Одним словом, весь тот период моей жизни, казалось бы, тяжелый, неустроенный, окрашивается радугой ее души и всплывает из далекого горизонта памяти белым парусом в голубом просторе.

РАССКАЗ БРАТА

1988

131

     - Понимаешь! Вот уже три года я держу все в себе. Я устал. Мне надо с кем-то поделиться. Хоть часть тяжести переложить на другие плечи. Дай слово, что будешь молчать!
И я дала.
Я молчала.
- Если помнишь, по окончании школы я поступил в школу шоферов для того, чтобы получить право рабочего поступить в институт. А получив шоферские права, поступил на работу в МУР - уголовный розыск, по еще детской увлеченности романтикой ловли преступников.
Поступил шофером и возил на ЭМКЕ начальство в разные места, где уже было совершено преступление. Видел много страшного, неприятного и порой необъяснимого зверства.
Но это так - прелюдия.
Однажды мне приказали отвезти две бочки воды на грузовой машине. Дали адрес. Я повез.
Оказалась огромная территория, огороженная колючей проволокой, со смотровыми вышками по углам и вооруженной охраной на въезде.
Площадь эта была заполнена толпой оборванных, голодных беженцев и на безжалостном солнце накалялась неимоверно.
Когда я въехал внутрь, мою машину окружила метнувшаяcя ко мне толпа. Они толкали друг друга, отпихивали передних, лезли на машину, давили упавших, оттискивали влезших...
Сильные очутились в центре, слабые оказались позади, а многие даже не пытались подойти и оставались лежать на раскаленной земле.
У меня не было с собой ни ведра, ни ковша, ни кружки. Я, как в припадке отчаяния, стал горстями плескать воду во раскрытые, жадные, ловящие капли рты.

132

     Это было чудовищное зрелище.
Люди, умирающие от жажды, видели воду и не могли дотянуться до нее.
Я истерично плескал.
Со мной случилось что-то такое, что я не могу объяснить. Я видел, что вода проливается зря, но не мог остановиться.
Дважды меня посылали в этот лагерь отвезти воду.
Но однажды меня послали поехать туда ночью.
Поехал, недоумевая зачем.
Оказалось, машину стали нагружать трупами. Грузили сами заключенные. Они приносили тех, кто уже не шевелился. Открыли борта и навалили трупы один на другой горой. Когда гора достигла верха кабины, приказали борта закрыть. Но борта не закрывались. Их с трудом, с хрустом ломаных костей, закрыли.
Я повез это на кладбище. Признаться, мне было не по себе.
Заднего смотрового стекла в кабине не было, оно было разбито. Всю дорогу я боялся, что чья-нибудь рука или нога высунется из кузова и дотянется до меня.
Кладбище оказалось закрытым. Еле достучавшись, докричавшись до сторожа, узнал, что хоронить некому и ворота он не откроет.
Решил оставить машину у ворот, а сам пешком отправился в лагерь.
В лагере мне выделили двух заключенных для захоронения, и я повел их, держа все время руку в кармане, будто я вооружен. На самом деле никакого оружия у меня не было, я боялся, что они убегут, подставя мою голову под плаху.
К счастью, они не собирались бежать. Шли они медленно, то и дело подтягивая свои лохмотья. При каждом их наклоне, я думал, что они cxватят камень. Но они и этого делать не собирались.

133

Это были совершенно беззащитные, совершенно бесправные люди. У них не было никаких документов, они были безграмотны, не знали русского языка, нигде не числились, были запуганы...
Они бежали от страха перед коллективизацией, казавшейся им чем-то неестественным и противозаконным. Среди них были молодые и старые, мужчины и женщины, и никто не знал, откуда они пришли, из какого кишлака или аула, из какого района и сколько их, тоже никто не знал.
Это было никем не зарегистрированное уничтожение простых беспомощных людей.
Дехкане - выращивающие арбузы, дыни, виноград, хлопок, овес, рис, черешню...
Это были те самые люди, что кормили города.
Они очутились в городе, куда привел их инстинкт поиска истины, справедливости. Их ловили, сажали за проволоку на солнцепек, где они слабели от голода и жажды.
Выкопали неглубокую канаву, я подвел машину так, чтоб сбрасывать трупы прямо с машины. Присыпали немного землей и, к утру я отвез заключенных обратно в лагерь. Ехали в кузове они без всякой охраны, но и тогда не думали о побеге. Бежать им было некуда.
После этого я из МУРа уволился.
     Поздней осенью того же тридцать третьего года я, по обычаю, был на охоте за фазанами и бродил с ружьем по окрестностям Ташкента. Меня поразило безлюдие.
Совершенно заброшенные кишлаки, засохшие поля... Осыпавшиеся и уже сгнившие плоды урюка, персиков, яблок... коврами лежали под всеми фруктовыми деревьями. Ни человека, ни собаки, ни кошки я не встретил.
Стояла мертвая тишина.

КЛЕЙМО

1940 - 1985

135

    Мы с Сергеем решили поехать на охоту за кекликами, захватили с собой провизии, котелок, кружку.
Было еще темно, когда мы сели в поезд. В вагоне к нам подсел охотник в кожаном пальто.
Сергей шепнул:
- Будь осторожна, это работник МУРа.
Два часа, что ехали, прошли незаметно, а когда вышли из вагона я была ослеплена сверканием гор.
Хочется кричать, плакать от этой красоты.
Мы направились к самым ближним горам - предгорью.
У подножья этих холмов, в ущелье, по дну которого течет говорливый ручей, расположился кишлак всего из нескольких саклей.
       Худая приветливая собака застенчиво повиляла нам поджатым хвостом, а за ней смуглая, плосколицая казачка с раскосыми щелками вместо глаз гостеприимно пригласила нас в кибитку. И сама кибитка, и почти вся домашняя утварь сделаны руками хозяев. Во всю кибитку на полу расстелена кошма, сваленная из шерсти баранов. В нише аккуратно сложенны подушки и одеяла. Несколько пиал да кумган, а при входе под открытым небом  вмазанный в камни казан. Вот и вся их неприхотливая утварь.
Хозяйка угостила нас чаем с лепешками, живописно расположив на полу одеяла вокруг куска белой ткани, что заменяет стол. Оставив в кибитке все лишние вещи, мы тронулись в горы.
Хозяйка нам сказала, что ее собака всегда ходит на охоту со всеми приезжающими охотниками.
- Как ружье увидит - так идет.
И действительно, собака увязалась за нами, деликатно соблюдая дистанцию.
       Только тут я заметила, что наш компаньон прихрамывает и, видимо потому, мы с ним отстали от Сергея.

136

Светлой лентой бежала тропинка, забираясь все выше и выше. Высохшая трава чуть звеня золотилась на солнце. Потоки душистого воздуха ласкали лицо и шею.
Тихо-тихо вокруг. Только внизу чуть доносится рокот ручья.
В горах зашел за поворот или выступ скалы и сразу потерялся из вида.
Я осталась одна.
Решила подняться на гребень. Трудно подниматься, а когда поднимешься на вершину, увидишь, что соседний гребень выше и идешь дальше. Из каждой такой вершины выступают скалы, как хребет. От ветров и дождей эти скалы трескаются, осыпаются, образуя осыпи.
Вот в таких каменистых осыпях кеклики и водятся. Кеклик - это небольшая серая курочка с пестрой грудкой и красными лапками. Иначе - куропатка. Живут они меж камней. Очень пугливы. Еще издали увидят человека, срываются и быстрой стайкой перелетают на противоположный склон горы.
Я много в этот день вспугивала кекликов, но ружья у меня не было. А потом я и про кекликов забыла.
Взайешь на вершину, а за ней другая. Оглянешься назад - такое море воздуха, такая синяя даль...
А впереди манят тебя снегами горы.
И все принадлежит тебе!
И торжественная тишина!
И душа разрывается от восторга!
Только когда солнце стало садиться, я решила возвращаться.
С камня на камень, все ниже и ниже прыгала я козлом. Радость переполняла легкую, читстую, прозрачную, как окружающий мир душу.
И вдруг –Выстрел!
А вслед ему - визг, короткий, душу раздирающий, беспомощный, уже угасающий, далекий, еле слышный - визг собаки.
И затем - тишина.
Я поняла. Я не видела, я только слышала.
Наш компаньон в черном пальто неудачно охотился.
Хромота и усталость усугубили его состояние.
Хотелось на ком-нибудь сорвать.
И вот... собака...

       Все вернулись в кибитку.
Охота была неудачной: ни Сергей, ни компаньон не подстрелили ни одного кеклика.
Хозяйка опять расстелила нам одеяла и подала чай сo вкусными, горячими лепешками.
Ее розовая ладонь каждому протянула пиалу.
Спросила:
- Каида кучук? - где собака?
Все промолчали.
Сергей не знал - он был далеко.
Знала только я.
Я должна была сказать:
- Он убил собаку!
Но... страх...
Подлый страх стянул, зажал, унизил меня, наступил на горло.
    Говорят, каторжникам раньше ставили на лбу клеймо, чтобы все знали, что это каторжник.
Подобное клеймо теперь стоит в моей душе.

Я ШОФЕР

1976 - 1986

139
В начале войны по приезде в Ташкент, я поступила в школу шоферов. Мне казалось, что шоферы нужны стране больше, чем художники.
Через два месяца окончила школу и меня направили в гараж для стажировки.
В школе у нас практики не было, и машину я фактически не знала, кроме того меня пугала шoферская среда, так что в гараж я шла с замирающим сердцем.
Долгое время я работала на подсобных работах, даже двор подметала. Получала за это гроши.
Нужда увеличила мое нетерпение получить шоферские права.
Но для стажировки меня не прикрепляли ни к одному шоферу. Как я потом поняла, шоферам стажер не нужен - это нахлебник. Ясное дело, что от меня все шоферы открещивались.
Как-то мне пришлось очищать раму грузовой машины, что стояла на козлах возле кузницы. Кузнец Митя, здоровенный детина, голый по пояс, загорелый и блестящий от пота, целый день матерился на все лады.
Вначале я думала, что это специально для меня, чтоб посмотреть выдержу ли я этот фейерверк ругани. Но потом поняла, что он вовсе не ругался, а просто рассуждал сам собой, как лучше превратить кусок раскаленного металла в нужную деталь.
И надо сказать, мастер он был отличный. У него не было никакого запаса технических слов, и только матершиной он объяснял всю технику исполнения.
     Первым боевым крещением была для меня история в столовой.
Шоферы стали посылать меня в столовую немного раньше, чтобы я заняла для них стол и купила талоны на обед. Я купила, заняла стол, они пришли, сели, спрашивают у меня талоны, а талонов нет!...

140

Я в кассу.
Говорю:
 - Я Вам заплатила, а талоны, видимо, не взяла.
А кассирша:
 - Врешь! Я дала тебе талоны!
Шоферы смотрят на меня вопросительно.
К этому времени в столовой все уже раскупили, значит они остались не только без обеда, но и без денег.
И тут они бросились на меня
 - Вот, хитрая стерва! Вот, как она нас обчистила!
И матом, и матом...
Денег у меня не было, я не могла им отдать.
Иду в гараж, реву.
Навстречу Митя:
 - Ты что?!
Обнял меня, как ребенка, утешает, расспрашивает.
 - Пойдем со мной, я тебя накормлю. Плюнь! Не расстраивайся!
Столовая к этому времени уже опустела. Митя прямо к поварихе.
Сели за стол.
Я машинально сунула руку в карман, а там талоны!
Все дело в том, что накануне мне выдали спецовку с массой карманов, которыми пользоваться я не привыкла и, видимо, занимая стол, сунула их в карман и забыла.
Я говорю:
 - Талоны-то вот где оказывается, что теперь делать?
А Митя:
 - Не говори никому. Все равно не поверят. Плюнь, забудь!
Мы с Митей подружились после этого.
Он душевным человеком оказался, но абсолютно безграмотным, даже писать не умел.

      Несколько позже мне пришлось бывать далеко, в низовьях Чирчика, среди бескрайних зарослей камыша, где неожиданно оказалось маленькое русское поселение.

141

Машина остановилась возле большого дома под высокой камышовой крышей.
Рядом фруктовый сад.
Из калитки неторопливо вышел огромный, могучий старик с белой могучей бородой, босиком в длинной холщовой рубашке на выпуск. Ну не дать не взять - гусляр из русской сказки.
Они с шофером обмолвились несколькими фразами, и мы повернули обратно.
 - Это Митин отец, - сказал мне шофер, - Митя просил передать, что его на фронт забрали.

     Наконец меня прикрепили к шоферу Алимову.
Тот сказал, чтобы я приходила раньше, для того, чтобы вымыть и заправить машину.
Вымыть я могла. А заправить!..
Для этого надо было завести машину, проехать в глубину двора, спуститься с небольшой горки и заправиться у бензоcклада.
Но как завести?
Как проехать?
Как остановиться, а потом развернуться на пяточке?
Я не знала даже как включить зажигание.
В школе говорили: "Включить зажигание".
А как включить не показывали.
Говорили: "Завести машину".
Это значит, вставить заводную ручку в гнездо и несколько раз резко повернуть.
Но сколько же понадобилось сил и сноровки, чтобы научиться это делать.
Сердце екало, казалось, машина заведется и задавит меня, пока я стою впереди нее у буфера.
Много позже, когда я уже самостоятельно  ездила, так и случилось.
Мне что-то надо было взять из дома.

142

Я остановила машину и на минуту  побежала домой.
Когда вышла на улицу, машину уже облепили любопытные ребята всех возрастов от самых малых.
Я взяла заводную ручку, встала левой ногой за буфер, вставила ручку в гнездо и рванула. Разгоряченная машина завелась с полоборота и пошла на меня. Оказалось, я не выключила скорость.
Я успела вытащить ногу из-за буфера, вскочила на подножку, схватила руль...
А машина за эти мгновения уже полезла на тротуар и кузовом скребла дом.
Как никого не задавила?!
Бог спас.
Но забыть такое невозможно.

      С Алимовым мне пришлось поехать только однажды. Сквозь клубы пыли мы обгоняли лошадей, ишаков и пешеходов.
Люди шли от войны, от горя, отрепанные, с мешками, чемоданами...
Среди дня Алимов остановился у базара, вылез из кабины, размялся и ушел.
Я совсем испеклась в раскаленной кабине. Долго его не было, а когда вернулся, поковырял в зубах, скрутил махорку, затянулся и мы поехали.
В Солдатское приехали, когда солнце уже садилось. Алимов сказал, что будет здесь ночевать, хлопнул дверцей и ушел.
     Тут отвага меня покинула. Я стояла у дороги, не зная что делать. Солнце село. Туман волокнами потянулся с камышей. Лягушки стотысячным хором заставили дрожать машину.
Денег не было. Знакомых  - никого. Во рту - за целый день ни росинки. Смеркалось.
И вдруг! Машина!

143

В таком захолустье!..
Это было чудо.
В машине знакомый шофер из нашего гаража.
 - Ты что тут делаешь?!
Я рассказала.
 - Садись в машину, я в Ташкент обратно возвращаюсь!
И хоть я радовалась своему спасителю, все же на душе было мрачно и тревожно.
А кругом камыши, камыши и бездонное звездное небо. Совсем поздно, уже ночью, проезжая попутный кишлак, остановились у каких-то ворот.
 - Здесь наша база, - сказал шофер и вошел в ворота.
От усталости, голода и безысходности я осталась сидеть в кромешной тьме в кабине.
      Вдруг на подножку кабины вскочил незнакомый человек и сунул мне ПОЛ-БУХАНКИ БЕЛОГО ХЛЕБА.
 - Может ты голодная?
Вкус этого хлеба я никогда не забуду, а цену ему не знаю.
Незнакомый человек вынес мне хлеб!...
Это в голодное страшное время!...

Месяц спустя он появился у нас в гараже.
Я не сразу его узнала, потому что тогда в темноте не разглядела. Только по голосу и по украинскому акценту догадалась, что это Он.
Он ко мне обратился:
 - Я машину на ремонт ставлю. Будешь мне помогать?
В те времена ни механиков, ни запасных частей не было. Все надо было делать самому шоферу.
Мы с Виктором всю машину разобрали, все промыли, прочистили, заменили изношенные части, заранее им заготовленные, все зазоры уточнили, отрегулировали...
Для меня это был целый университет.
В руках Виктора работа кипела.

144

По ходу дела он мне все объяснял и показывал.
Как затянуть болт.
Как поставить шплинт.
Какой оставить зазор.
Все объяснял и при этом приговаривал:
 - Ш;фер все долж;н ументь.
Его недаром "профессор Чепраков" величали.
Когда машина заблестела, Виктор сказал:
 - Ладно, научу тебя ездить.
И мы поехали.
Дорогой он вдруг спросил:
 - А ты заметила, что я не матерюсь?
 - Заметила.
 - Это я при тебе, ты вон из какой семьи. У меня с роду таких знакомых не был;. Даже руки у тебя не как у всех.
     И тут он рассказал мне свою биографию.
Мальчиком его нашли на базаре. Было ему тогда примерно два года. По русски он тогда не говорил, а так как шла война с немцами, решили, что он немец.
Подобрала его украинская семья. Окрестили Виктором. И стали растить вместе со своими детьми. Лет до семи он жил у них, а потом сбежал.
 - Сбежал не потому, что мне у них плохо был;, а потому, что я подкидыш был. Думал - я им в тяготу.
А время было трудное. И стал он беспризорником. Бродили они, эти косматые, вшивые, грязные дети по всей стране. Жили воровством, трудной, жестокой жизнью. Гибли от сыпняка, оспы, дизентерии, голода... Их ловили, помещали в детские дома, но они сбегали, потому что не поддавались никакой дисциплине, никаким моральным законам.
Лет до шестнадцати он беспризорничал, а потом попал в детдом, стал учиться грамоте и тракторному делу.

145

Трактор ему понравился.
Стал хорошим трактористом.
Стал зарабатывать.
 - Справился весь.
И решил вернуться домой.
 - Не вернутьсй, а только хлянуть. Ходил, ходил возля дома... Когда мать вышла - не выдержал - бросился к ней. Она меня ни в раз признала. Думала, я погиб. Заплакала. Мы с ей долго обнявшись стояли... И опять вместе жить стали.
Виктор женился.
Пошли дети - два синеглазых бутуза.
Жизнь его в Ташкент забросила, но с матерью он не расстался.
Рассказал он все это с трудом, неохотно, не сразу.
 - Я никому не хгворю это, а то вор;м считать будут. Своровать-то я что хошь могу, только я этим не пользуюсь.
После этого рассказа он мне еще лучше, еще богаче показался, и он это почувствовал.
 - А я боялся, что ты от меня отпрянешь. Мне бы обидно стал;.

     Маршрут, по которому нам с Виктором ездить приходилось, пересекал Чирчик - бурную горную реку.
Правда, в низовьях он уже более усмирен и обезвожен многочисленными отводными каналами, и потому к осени его можно вброд переезжать. Однако, ложе его с километр шириной все покрыто окатышками с арбуз и более величиной, так что хорошо видно, каков он  в весеннюю пору бывает. А ездили мы весной, правда, еще до таяния снега в горах.
И вот однажды вода сильно прибыла.

146

Машина зачихала, захлебнулась и встала на самой середине Чирчика.
Но стоило ей остановиться, как стремительная вода стала вымывать из-под колес песок и камни, и одновременно заливать волной так, что машина все глубже уходила в воду, и вскоре волна свободно переливаласъ через кабину, заливая ее по самое сиденье.
Мне пришлось перебраться в кузов и забраться на кипы волокна, которые мы везли.
А Виктор, изловчившись, каким-то образом уцепился за хвост переплывающей Чирчик лошади, добрался до берега, организовал буксир и стальным тросом вытянул машину на берег.
Все это легко рассказать в двух словах, но пережить эти несколько часов, когда кружится голова от стремнины, когда рев реки оглушает и лишает какого-то ни было общения с берегом, когда не известно, чем все это кончится, когда машина все глубже и  глубже уходит в воду...

      Впоследствии в этом месте поставили паром. Но паром маленький, каких-нибудь двадцать квадратных метров площадью. И в паводок на него надо было буквально вспрыгнуть, так как уровень воды сильно повышался, и паром на тридцать, сорок сантиметров становился выше берегового настила. Его притягивали к берегу двумя канатами, но при этом всегда оставалась какая-то щель.
Вообще все это выглядело хлипко и было рассчитано больше на пешеходов. У парома постоянная очередь. Как только паром притянут, сойдут люди и животные, как тут же устремляются новые пассажиры и машине надо было "запрыгнуть" так, чтоб их не придавить и чтоб за противоположный борт не выскочить.
Я своими глазами видела, как одна машина перескочила и нырнула в Чирчик.
Господи! Сколько же страха я натерпелась, каждый раз запрыгивая на этот паром.
Но это все было позже.

147

     За время стажировки я получила столько практических советов, столько знаний... Виктор учил меня не только как разрабатывать баллон, не только как поставить  зажигание, как долить аккумулятор, он учил, как запоминать дорогу, где заранее притормозить, как быть, если ночью тебя ослепит встречная машина, как расположить груз, что делать, если забуксуешь... Всего не перечесть.
Я благодарна Виктору не только за то, что он кормил меня, что благодаря ему я получила права, что обучил меня ухаживать за машиной, но главное, за его удивительное человеческое, доброе, деликатное ко мне отношение.
Через месяц я получила права, а когда Виктора забрали на фронт - унаследовала его машину.
Мне бы не видеть ее, как своих ушей, если бы тот же Виктор не обязал завгара передать машину мне.
Вот тут-то и начались мои настоящие злоключения. И было их столько, что вспомнить все не возможно.
Виктор еще в гараже был, когда я стала совершать самостоятельные поездки. В первый же рейс, разворачиваясь в тесном дворе маслозавода, я разбила витрину с портретами ударников. Скандал длился долго, с меня требовали штраф, довели до слез и до директора. Тот сжалился, узнав, что я впервые за рулем.
      Одним из очень тяжелых испытаний было проехать через базар старого города. Базар этот, возникший еще столетия назад, если посмотреть сверху, похож на паука со множеством ног. К центру его тянутся узенькие кривые улочки, сплошь заполненные пестрой толпой. Вдоль стен этих улочек сидят торговцы, расстелив на земле платок, на котором разложен товар. Живая толпа несет в руках, на головах, на ишаках, на верблюдах свои товары. Все это движется во всех направлениях, кричит, мычит, блеет, перекликается.
Тут и дети, и собаки, и куры, и бараны...
Тут и бреют, и гадают, и едят шашлык, торгуют мясом.

148

Сотни лавчонок с поднятыми кверху ставнями, завешаны платками, коврами, шелками...
Тут продают и посуду, и медную утварь, и ювелирные изделия...
Тут  же чеканят, куют, подковывают лошадей, продают клевер, рис, саман...
Тут же горы арбузов, дынь...
Толпа не расступается перед машиной.
Сигнал не слышен.
Машина должна идти в толпe вместе с нею, как идут бараны, верблюды, как лодка в воде.
Это опытному шоферу трудно.
Нужно владеть машиной, как своим телом.

      Рабочих рук всюду не хватало, часто самой приходилось загружать машину. Надрывалась я ужасно, но мешок с мукой поднять была не в силах. А тут муку пришлось везти.
Муку погрузили, а экспедитора не дали.
Повезла я ее под расписку.
По дороге баллон спустил.
Ну, баллон мне не помеха, я их столько уже перебортовала и перекачала...
Вскоре второй спустил - камеры старые, все в заплатах, клей плохой, не держит.
Я вторую камеру заменила.
Тут и стемнело.
Когда спустил третий...
Запасной камеры больше не было.
Что делать?
Я много рассказов слышала, как машины грабят. А я за каждых мешок в ответе, по военному времени - тюрьма.
Темно, хоть глаз выколи. Страшно.
Вокруг все мертво, ни души.
Я из кабины вылезла, заводную ручку для обороны взяла, стала вокруг машины ходить, думаю:
 - Если что, прямо по голове бить буду.

148

А у самой душа в пятках.
И надеяться не на что.
Сколько времени прошло в мучительном страхе, не знаю.
Вдруг машина!
Но кто в ней?!
В то время машины ходили редко.
Я голосовать.
Оказался знакомый шофер.
Мы с ним у обеих машин борта открыли, рядом их поставили и мешки перетянули к нему в кузов.
А на прощанье он мне еще камеру дал.
А шофер этот с фронта, ранен в позвоночник, только из госпиталя, никакой тяжелой работы делать не мог.
А помог!

      Повезла я на подсобное хозяйство людей, бочки с бензином, мешки с цементом...
Надо было на проселочную дорогу свернуть через мостик, а мостик был перекинут через полноводный арык. Я круто на него повернула, но все же левое заднее колесо на мостик не попало, провалилось.
Машина как на дыбы встала.
И все ее содержимое в воду посыпалось.
Сначала в воду ухнули люди, а на них посыпалось остальное.
К счастью, сильным течением все сносило и потому не падало одно на другое.
Интереснее всего, что картину эту, словно рапидом снятую, я наблюдала с противоположного берега. Как и когда там очутилась не помню.
Только начальник мой, что сидел со мной рядом в кабине не мог вылезти потому что кабину перекосило. Он ругался до одури несколько часов, пока мы все вылавливали, помощь не подоспела, пока машина на все четыре колеса не встала.

150

       Еду однажды, обгоняет меня легковая, и как вильнет перед носом...
Я инстинктивно руль вправо, надо было еще на тормоз нажать, а я от растерянности на газ нажала.
Машина как прыгнет на тротуар...
А там мне навстречу парень шел.
Машина ударила его в бок, поволокла, подмяла и заглохла на бугре.
Сзади меня грузовая машина шла.
Шофер все видел.
Остановился.
Помог мне из под машины парня вытащить.
Тот совсем обмяк, на руках наших повис.
Мы его в кузов к шоферу положили и в больницу повезли.
Всю дорогу голову этого парня на на коленях держала, он как неживой был, только стонал.
В одну больницу привезли - не берут,
в другую - не принимают.
Только в третьей приняли.
А часы бегут...
Потом с этим шофером к моей машине вернулись.
Он помог завести машину, на шоссе ее вывел и говорит:
 - Ты теперь потихоньку езжай.
А я не могу - руки не слушаются.
Еле до ГАИ доехала.
Все рассказала.
Права отняли.
Теперь все зависело от того, будет ли жить парень?!
Будет ли жить?!...
Ведь удар в печень был очень сильный.
К счастью, через три недели он из больницы выписался.
А шофера, что мне помог, я даже в лицо не запомнила.

        Нагрузили на мою полуторку восемь шестиметровых труб пятнадцать сантиметров диаметром.
Груз непомерный!
Трубы эти на две трети из кузова свешивались, их без прицепа нельзя было везти.
151

Но, война!
Никто не считался ни с шофером, ни с возможностью машины.
По дороге все трубы скатились на правый бок, перекосили машину и при каждой неровности скаблили землю. Кроме того, колодка у задней оси набок съехала, и кузов сел на заднее колесо.
Я тянула эти трубы буквально напряжением всего своего организма. Машина, как живая, стонала, пыхтела, скрипела, стучала, и после этого путешествия вышла из строя.
Мотор дымил.
Клапана стучали.
Задний мост отошел.
Тормоза отказали.
Аккумулятор сел.
Пост ГАИ с машины номера снял.
Требовался капитальный ремонт.
Но я на это не решилась.
       Меня уговорили перейти в другой гараж на пикап, который тоже требовал капитального ремонта, но так как пикап меньше полуторки, то я согласилась.
Тут все уроки Виктора мне пригодились, ведь каждую мелочь, каждый узел, каждую деталь... он оговорил, объяснил, показал.
От тяжелой работы руки у меня болели.
Когда заржавленные гайки откручиваешь, ключ срывается.
На суставах постоянно сорвано мясо было.
Вообще руки мои узнать было нельзя.
Если раньше я в блюдце чай из стакана не могла налить - горячо, так теперь я угли из костра доставала.
В гараже этом я не прижилась.
На своем пикапе так и не ездила, хотя ремонт закончила.
Начальство стало меня на военный завод по мобилизации отправлять, и я поняла, что шофер им не нужен.
Просто они меня хитро на ремонте использовали.
        Я ушла в гараж Московского института, с которым впоследствии в Москву вернулась.

152

Тут мне часто приходилось профессоров в колхозы возить.
Приедут в колхоз, наобещают золотые горы, вроде бы маленькую гидростанцию построят, даже чертеж покажут, великолепно зная, что гидростанцию без турбины не построишь, а турбину взять негде. Колхоз им на радостях то машину огурцов, то помидор, то дынь, а то и рис дадут.
Вернутся к машине сытые, довольные, веселые... Рассказывают, как их чаем угощали, пловом, вином поили... А потом спохватятся:
 - Ах черт! Опять тебе, Муся, лепешку захватить забыли!
        А был случай незабываемый.
Так же вот, привезла их в колхоз, под вечер, а подъезжая, у меня последний баллон спустил.
Камеры запасной больше не было.
Мои профессора, после очередного плова, уехали с попутной машиной.
Я переночевала в своей кабине, а на рассвете решила возвращаться.
Вспомнила, как Виктор меня учил:
 - Если баллон спустил, а камеры больше нет - разбортуй колесо и плотно набей покрышку соломой. Потом забортуй и такой скат на некоторое время тебя может выручить.
Я так и стала делать.
Соломы, правда, не было.
Травы в Средней Азии тоже не увидишь: колючка, или уже совсем сгорела.
Но клеверные поля есть.
Я нарву сноп клевера, притащу к машине, набью покрышку, забортую.. и такое колесу продержится с пол-километра, а потом развалится.
Я опять иду искать клевер.
Притащу сноп, набью, а клевер сочный и потому гораздо хуже соломы.
Колесо проедет немного и опять разбортуется.
Я опять.

153

И опять.
И опять.
И опять...
Сорок километров я ехала с рассвета до заката. Во рту ни былинки, ни росинки, это при летнем солнце, когда в тени сорок.
Во мне все дрожало.
Когда я до чайханы добралась, остановилась.
Воды попросила (на чайник у меня рубля не было).
Села, а встать не могу.
И тут мне повезло.
Машина! Первая за весь день.
Шофер камеру дал.
Но накачать и забортовать нет сил.
Мне опять повезло!
Откуда ни возьмись двое мальчишек:
 - Дайте нам накачать! Мы на шоферов учимся!
Так уже в темноте я до своего гаража добралась.

        Был и забавный случай.
Поручили мне везти в подсобное хозяйство детей наших сотрудников.
Там как раз овес поспел, и потому их на овсяную кашу и отправляли.
Но прежде я должна была получить со склада уголь для столовой.
Пока я ездила за углем, стояла там в длинной очереди на погрузку, потом на контрольные весы. Пока привезла уголь в столовую, лопатами его выгружали...
В гараж я вернулась в пятом часу дня, где меня ждали измученные ожиданием дети.
Я хотела машину помыть, но мне не дали. Поднялся крик:
 - И так поздно! Дети уже устали. Надо ехать! Солнце к закату!

154

Посадили детей на их маленькие свертки прямо в кузов.
И мы поехали.
Доехали благополучно.
Но когда они из кузова вылезли, оказались негритятами. Черным-черно было все, кроме глаз и зубов, да и на зубах уголь скрипел.
Все бы было ничего, да воды в тех местах нет. Ее как драгоценность каждый день на ишаке в бидоне привозили только для питья.
Умываться было нечем.
Когда их через месяц обратно привезла, надо было видеть лица испуганных родителей.
Ничего подобного они не ожидали.

        Много было всякого и хорошего и плохого. Скажу только, что я не жалею об этом времени.
Во-первых, я стала богаче.
Расширился мой кругозор.
Многому научилась, многое увидела, узнала.
Стала находчивее, острее видеть, точнее оценивать людей.
Хорошо усвоила, что такое выручка, ответственность, товарищ...
В то время думала, что уже никогда больше не смогу работать на одном месте, сидеть годами в одной комнате, с одними и теми же людьми, и делать что-то на бумаге.
Машина - это крылья.
Много ездишь, во многих местах бываешь, со многими людьми сталкиваешься...
Никогда не знаешь, что ждет впереди.
Всегда должен быть готов к любым неожиданностям.
Уметь находить выход из создавшегося положения.
Иметь в себе силы, мужество, и уметь сносить обиды.
А шоферы, хоть народ и грубый, и налево съездить не прочь, и бензин отлить сумеют, но среди них есть хорошие, добрые, душевные люди. Руки у них крепкие, сильные, твердые, и пожать такую руку почетно.


МЕДНАЯ УТВАРЬ

1977

156

      Шла война.
Я работала шофером на грузовой машине.
Мне надлежало отвезти на товарную станцию огромный маховик.
Его погрузили на машину краном.
Сопровождал этот груз экспедитор, человек грузный и грубый.
Прежде, чем въехать на  территорию товарной станции, часовой с винтовкой проверил наши документы, открыл шлагбаум, и только тогда я повела машину среди бесчисленных длинных, однообразных складов.
Остановила ее там, где указал сопровождающий сотрудник, вскочивший на подножку.
Он тут же ушел разыскивать кран, чтобы  снять маховик.
Я вышла из раскаленной машины размяться и поискать тень.
Солнце стояло в зените и нестерпимо сжигало все. Ни травинки, ни деревца. Только пыльная дорога и закрытые на висячие замки железные раскаленные двери складов.
Я заглянула за угол, в надежде спрятаться от солнца в тени и... совершенно обомлела.
Передо мной лежала огромная груда медной утвари.
То, чем славится Средняя Азия.
То, что с таким талантом, таким мастерством, таким изяществом, вкусом, богатым разнообразием форм, причудливых узоров веками чеканили трудолюбивые руки народа.
Груда чашей, кумганов, ведер, подносов, рукомойников. Все они нанизаны были на толстую проволоку и огромными бесформенными связками лежали друг на друге.
Тонны меди!
Тонны красоты!
Тонны удивительных предметов, по которым через тысячу лет ученые будут изучать историю, культуру народа.
Эту груду собрали, видимо, по всем дворам и приготовили к отправке на медеплавильный завод, для того, чтобы спрессовать безжалостным прессом, а потом переплавить в безликие бруски.

157

Я тут же вернулась к машине, взяла кусачки и, не задумываясь, перекусила первую попавшуюcа проволоку. Достала из тяжелой, неподъемной кучи то, что смогла вытащить. Два чудесных ведра - Кашкул, покрытых нежными узорами чеканки. Три кумгана, все совершенно разных форм. Очень красивую пиалу красной меди со старинными арабскими надписями и прелестный, желтой меди, рукомойник - Дастшуй, сплошь покрытый тонким узором чеканки. Я притащила все это к машине и... задумалась, куда же я все это положу?
А экспедитор:
  Ты что? В уме? Тебя тут же посадят! Ты за это ответишь!
Но почему-то его слова еще больше сделали меня непреклонной:
 - Я не оставлю здесь эти вещи.
И положила их в кузов. А одно ведро повесила под машину, куда обычно вешают шоферы. Повесила и испугалась. Оно большое, необычное, так в глаза и бросается.
Пока подъехал кран и снял маховик, я вся изнервничалась. Что будет? Как я проеду через проходную?
При выезде обычно машину осматривают сразу три милиционера.
Один обходит всю машину снаружи.
Другой тщательно осматривает кабину и шофера.
А третий стоит на специально сделанном помосте и осматривает кузов.
Как я проеду?

158

Что будет?
И, подъезжая к помосту, я от волнения бортом машины задела помост и разворотила его так, что милиционера с него как сдуло.
Тут поднялся невообразимый крик, брань, матершина!...
Откуда не возьмись появились любопытные.
Из конторы высыпали служащие.
Все единодушно возмущены и требуют штраф пятьсот рублей за поломку помоста.
Я испуганная, растерянная, в ожидании, что вот-вот обнаружат медные вещи... Не понимаю, что кричат.
Какие пятьсот рублей, когда у меня медного гроша за душой нет!...
Когда я голодная и оборванная!...
Мне казалось, что машина взорвется!
Что в ней, по крайней мере, динамит!
Я ждала этого взрыва с минуту на минуту.
А между тем толпа постепенно редела. Взбешенный экспедитор ушел с товарной станции.
А милиционер, присев на бревно, как нарочно, возле висящего ведра, начал составлять акт.
Четыре часа меня там держали.
А потом, когда солнце стало клониться, сказали:
 - Иди к директору!
Директор меня отпустил.
Я выехала.
Машину так и не осмотрели.
И вот теперь они со мной!
Они продолжают жить!
Они украшают мой дом!
Они терпеливо позируют мне в натюрмортах.
Они торжественно поблескивают медью.

ЛЁШКА

1991

1
     Как всегда рано-рано утром, кода еще не проснулся наш дом, набитый эвакуированными, я вскочила, боясь опоздать на работу, натянула на себя комбинезон и побежала совершить то, что полагается при выходе из дома.
Сбросила с плеч помочи, и тут из нагрудного кармана выпали мои документы. Самое главное, выпали шоферские права, без которых сесть за руль не имела права. Я растерялась.
Яма была очень глубокая, мы ее вырыли с братом перед самой войной и, на мое горе, старались сделать как можно глубже.
Я опрометью помчалась в гараж. Бегу, а на ходу обдумываю, как поделикатнее рассказать о случившемся. Мне и стыдно, и обидно, и безвыходно. Засмеют ведь шоферы. Завгар разорется, что опять у меня какие-то "Непредвиденные" обстоятельства.
Но что делать?
Ведь без прав я не шофер!
Я как голая перед ними стояла.
И тут завгар распорядился:
 - Леша! Помоги ей!
И этим сразу снял все напряжение, потому что Лешку нечего было стесняться. Лешка среди шоферов вроде меня был - так ни то ни се. Всегда в стороне, всегда на заднем плане, всегда молча, всегда один, всегда обтрепанный...

2

Ездил он на цистерне - нефть возил. Цистерна его была покрыта толстым слоем черной грязи. Ее очистить было невозможно, и дотронуться нельзя было.
Лешка от нефти тоже чумазый был. Заработать на этой машине он не мог, потому что ни один человек не сел бы, разве что в черную, как лаком покрытую кабину. Лешка стеснялся своего вида и своей машины, и своего нищенского положения, и потому всегда сторонкой, тихонечко. Приедет в гараж, возьмет новую путевку и уедет.
С ним словом-то никто не перекинется.
У меня на душе сразу как-то легко стало - Лешка не осудит. И мы с ним поехали ко мне домой. Ехали молча. О чем говорить то?
Приехали. Пришли. Бросили  во тьму ямы зажженную газету - увидели документы. А как достать?
Лешка говорит:
 - Нужна фанерка.
Я и представить себе не могла, для чего ему фанерка понадобилась.
Принесла небольшую фанерку.
Он пробил гвоздем по всем четырем углам дырки, привязал к ним бичевки, связал все бичевки одним узлом и эту конструкцию на длинной веревке опустил в яму.

3

О! Русская смекалка!
О! Бесконечный выход из безнадежного положения!
Затем, освещая яму падающими горящими газетами, длинной палкой он осторожно пододвинул документы на фанерку и вытащил их.
Я тут же промыла все в арыке, просушила на обжигающем солнце, и мы тронулись в обратный путь.
Во мне все ликовало:
 - Леша! Как я тебе благодарна! Ты же буквально спас меня! Я втянула тебя в омерзительную процедуру, а ты не побрезговал - помог мне. Как я рада! Как счастлива!
И тут я увидела и добрые его глаза, и светлые ресницы, и крутой завиток за ухом...
А он, смущенный моей восторженностью, тихо сказал:
 - В другой раз, если что случится, обращайся ко мне. Ты ведь знаешь...я не то еще готов для тебя сделать.

ГРЕЙ

1988

160

      Разбирая свои фотографии, я наткнулась на овчарку Грея.
Мы с ним сидим в обнимку в саду в зарослях крупных желтых ромашек, и обе наши, прильнувшие друг к другу физиономии, совершенно с одним выражением счастья.
Был он большой, серебряный, будто седой.
Не отходил от меня ни на шаг.
И сразу вспомнился эпизод.
Было это во время войны. Я шофером работала. Кроме комбинезона никаких нарядов у меня не было, и при встрече с соседями я всегда чувствовала их сочувственный взгляд.
Ведь многие меня с детства знали.
Так вот и Шура.
Мы ее иначе, как Шурка-каурка раньше и не называли, а теперь она была дама вполне благополучная. Муж ее броню имел, "в органах" работал, как говорили. Ходил в полувоенной форме. И оба они сытыми выглядели.
Собственно дружбы у меня с ней никогда не было. Я больше с ее младшим братом, как и с другими мальчишками в Анхоре купалась. А теперь с Шурой только короткая улыбка и легкий кивок головы при встрече, а вслед мне - длинный сочувственный взгляд.
И вдруг вечером стук в калитку. Вошла Шура с мужем и еще кем-то.
Грей было залаял, но, увидя, что я дружелюбно впускаю гостей, замолчал, следуя за нами.
 - Я никогда у Вас в саду не была. Даже представить не могла такой прелести. Сколько цветов! И этот обрыв! И Анхор! И тот нижний берег! У Вас как на даче! Мы сейчас вышли на улицу подышать, и я предложила заглянуть к вам. Я не знала, что у Вас такой дивный сад!

161

Вот в таком роде весь разговор.
А затем, сославшись, что рано вставать, Шура с мужем ушли, а приятель остался.
Это для меня было полной неожиданностью.
Я, по правде сказать, даже не очень к нему присматривалась, больше на Шуриного мужа смотрела.
А он тут же в диалог вступил:
 - Понимаешь, у меня ненормированный труд, я никогда не знаю, когда появиться свободная минутка. Когда время будет принадлежать мне. Когда я смогу использовать его в личных целях. Я два года не был в отпуске. У меня никогда не бывает выходных. Я ежедневно не досыпаю. Работа очень нервная. Напряжение растет. Нервы расшатаны. Мучает бессонница. Ты прости, если я скажу что не так. Я хочу предупредить, чтоб ты не рассчитывала на регулярные встречи. Я могу явиться среди ночи, могу исчезнуть на месяц, на два... У меня нет времени ни на какие сентиментальности. Не обещаю окутать тебя вниманием. Я честно предупреждаю, что я не принадлежу сам себе и не распоряжаюсь собой.
И с этими словами он резко притянул меня к себе.
Грей, лежащий клубком, вскочил, как курок с предохранителя.
А с ним синхронно мой знакомец - руку в карман.
Я засмеялась и этим разрядила обстановку.
Но засмеялась я над Грэем.
А за рукой я позже мысленно проследила, как он ее в карман сунул. Иначе бы не засмеялась.
Разговор наш сразу перешел на наш прекрасный сад, а вскоре, сверкнув часами, он попрощался, сославшись на свою занятость.
Если бы я встретилась с ним на улице, наверное не узнала бы его, так как в темноте плохо разглядела.
Запомнилась только какая-то дерганость.

ВСТРЕЧА С ГЕРОЕМ

1977 - 1983

164

      Мобилизовали меня на трудофронт, на заготовку леса.
Привезли нас в Волоколамск поездом, оттуда машинами в деревню Матренино.
Деревня большая, километра полтора-два в длину. Дома по обе стороны дороги.
Только перед нашим приездом был в той деревне пожар. Как загорелась первая изба, не знаю, а остальные от ветра одна за другой
И сгорело тридцать изб за полчаса, как рассказывали нам местные люди.
Еще слегка дымились пожарища, а под ногами бусинки катаются. Это когда избу огнем охватило, окна не выдержали, брызнули стеклянными слезинками и рассыпались по земле.
Вот в такую деревню привезли нас человек сто одних только женщин.
Мужчина среди нас был только один - Виктор, художник, комсомолец.
Его назначили бригадиром и поручили стенгазету оформлять.
Нас распределили по избам, по десять человек.
Хозяева нас ненавидели, да это и понятно, мы им запакостили весь двор.
Спали на полу.
Вставали по гонгу в пять утра.
Бежали в столовую.
Там нам давали кусок хлеба, мутную похлебку, а на второе столовую ложку пшенной каши.
Потом выстраивали нас, перекликали, и мы гуськом по узкой тропе шли километров пять лес валить, складывать в штабеля и вывозить его на вагонетках на станцию Дубосеково.
Утра были холодные.
Пока дойдем, от росы насквозь промокнем (иван-чай выше головы рос).
А днем жара, духота в лесу, пить хочется, а пить нечего - воды нет.

165


Мы научились в кармане соль носить. Возьмешь в рот дробинку и жажда отпускает.
Распределили нас по парам.
Выдали тупые пилы, топоры и выполняй норму - шесть кубометров на двоих.
Если перевыполнишь - лишнюю ложку каши прибавят.
Но я ни разу той каши не ела.
Инструктор у нас был, но кроме мата мы ничего от него почерпнуть не могли.
Уж со временем, мучительно набравшись опыта, мы поняли, что деревья надо валить так, чтобы они падали крест-накрест друг на друга, тогда они как бы в воздухе висят и их от сучьев очищать легче и на двухметровые бревна распилить легче. Да и деревья надо стараться выбирать с небольшой кроной, прямые.
Работали с семи утра до семи вечера без перерыва.
По гонгу бежали обратно в деревню, в столовую.
Там нас ждали похлебка и каша в тех же пропорциях.
Встанешь из-за стола - будто и не ел ничего.
Домой придешь - спать завалишься.
Утром встаешь - солнца еще нет.
      На воскресенье многие уезжали в Москву - дети одни оставались.
Так как мне ехать было не к кому, я писала акварели вместе с Виктором.
Спорили мы с ним отчаянно.
Я тогда импрессионизмом увлекалась, а он стоял на более праведных позициях и считал, что только путем великих передвижников надо идти к прекрасному искусству.
Жаркие сражения у нас еще возникли вокруг темы трудофронта. Я считала, что надо, как есть, писать без прикрас изможденных, усталых, полуголодных женщин за непосильным трудом, что в этом и есть героизм, сознательность, самопожертвование ради Родины.
А он - что надо писать здоровых, энергичных девушек, митингующих около  сложенных штабелей за "кто больше!"

166

       Иногда по вечерам пели с девчатами тягучую народную песню:
"Когда буду большая,
Отдадут меня замуж,
В деревню большую,
В деревню чужую.
Там по праздникам дождь, дождь,
И по будням все дождь, дождь..."

Не буду писать о всех мытарствах.
Не буду писать, как бросилась я однажды лицом в траву и разрыдалась от отчаяния:
Надорвалась я.
Заболела от непосильной работы, и врач перевел меня на "легкую".
Сначала сено стоговать, потом картошку копать, а потом капусту убирать.
Сено убирать мне понравилось.
Это не то, что лес валить.
Его валишь, а он стонет, и даже кричит иной раз. И стоны эти со всех сторон раздаются. Валятся они бедные со скрипом, со вздохом, падают - кровь в жилах стынет.
А сено - другое дело.
Травы, умирая, пахнут нежно, легко, душисто. Не надышишься.
Я стога делать научилась. Надо стог делать прямой, плотный, чтобы дождь скатывался с его макушки, как с крыши.
Вьешь стог и не заметишь, как растет он у тебя под ногами. А сено все подают и подают вилами. И вот стог готов, а я на макушке.
Как слезать?!
А прыгать страшно - высоко.

167

Когда на картошку перевели, стало легче, сытнее. Мы картошку варили, нам разрешали, знали, что голодные.
А потом на капусту.
Это уж осень была.
Осень стояла сухая, красивая. В торжественном парчевом наряде. С радужными паутинками и прозрачными нитями журавлей.
Поле огромное. Капусты много. Мы рубили ее, как в старину наши прадеды врагам своим головы срубали. И складывали. И набирается в поле огромная пирамида, ну не дать не взять "Апофеоз войны"  Верещагина.
Вот так складываю я на краю поля свой "Апофеоз" и вижу один качан в стороне лежит, закатился. Подхожу поднять...
А это... ЧЕРЕП!
ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЧЕРЕП!
Белоснежный.
Лежит посреди поля.
Кричу:
 - Смотрите! Череп!
А мне колхозницы отвечают:
 - Это наш череп! Он тут второй год лежит!
Спрашиваю:
 - А может немецкий?!
 - Нет, - говорят, - тут ни один немец не погиб. У нас тут всего два часа война шла. Погибло двадцать восемь человек, все из Средней Азии.
 - А где могила?
 - Да там вон, на опушке, кустами заросла. Тут немецкие танки шли, а наши заслон сделали. Танки побили и сами полегли.
Действительно вспоминаю, немецкие ржавые танки видела.
 - А что потом было?
 - А потом немцы эту местность оккупировали.

168

 - А что потом?
 - А потом отступили. Вот уже год, как отступили. Только они без боя отошли, так что кроме тех двадцати восьми больше тут никто не погиб.
 - А почему этот череп валяется?
 - А так и валяется, кому он нужен?
Сколько чувств хлынуло на меня.
Череп! Кто он?!
Знаю только, что умер мгновенно, не мучился. Убит осколком, на макушке треугольная дырочка.
Смотрит прямо в глаза, как смотрят правые люди. Смотрит из вечности в самую душу, в самую совесть. Смотрит не моргая, всевидящим оком. Молчит, чуть улыбаясь.
Не могла я его оставить. Взяла и увезла в Москву.
Жить в ту пору мне было негде. Я углы снимала, то у одной хозяйки, то у другой. Мыкалась, мыкалась, но с черепом не расставалась. Прожил он у меня около десяти лет.
Но случилось, хозяйка увидела и сказала:
 - Или череп или я.
Пришлось отдать его одному художнику, который жил в Перловке под Москвой. Я ему череп передала с подробной биографией. Он обещал хранить.
Но как оказалось, жена запротестовала, и они захоронили его в своем садике.
А через некоторое время домик их снесли, и на месте его построили большой жилой дом.

       Прошли года.
Сижу я однажды дома и слушаю радиопередачу о героях Панфиловцах и узнаю:
Им на станции Дубосеково мемориал построили.
Было их двадцать восемь человек. Все они из Алма-Аты.
Тут только я поняла, что "мой" череп герою-Панфиловцу принадлежал.


ДЯДЯ

1977


170

     Одно время я снимала "угол" у Таси, пятнадцатилетней девочки, круглой сироты.
В самом начале войны отец погиб на фронте. Вскоре мать умерла от рака, а вслед за ней младший брат попал под трамвай.
И вот от всей семьи осталась только тоненькая рыженькая Тася. Училась она в ремесленном училище и работала на заводе токарем, работала в три смены, так что уходила из дома то утром, то днем, а то и на всю ночь.
Я платила ей за "койку", да еще делилась пайком.
Немцев уже гнали.
Голос Левитана каждый вечер трагично и торжественно сообщал сводки с фронта. Нам успеxи доставались трудно, огромным напряжением всей страны, а главное, героическими усилиями армии. Слушая Левитана, мы понимали, какой ценой платим за каждый шаг к победе.

      В один из таких будничных дней совершенно неожиданно с фронта вернулся Тасин дядя.
Единственный родственник.
Серый, усталый, пропыленный.
Глаза которого видели смерть, кровь, разруху.
Нервы которого при каждом взрыве в жесткий комок сжимали сердце.
Человек, который не досыпал, не доедал...
Который лежал под пулями, взрывами в воронках, в канавах, в болотах, в снегу...
Насквозь промокший, озябший, совершенно обессиленный, обезумевший от кипящего ада войны.
Человек пришел с фронта прямо к Тасе.
Мы, конечно, встретили его с открытым сердцем, полным благодарности и восхищения.
Мы обе засуетились, как радушней его устроить. И когда он вернулся из бани, у нас уже сохло его белье, была приготовлена кровать с чистыми простынями и накрыт стол с дымящейся в "мундире" картошкой и четвертинкой водки на скатерти.

171

Мы взволнованные сидели за столом и с жадностью слушали все, что он рассказывал. А говорил он нескладно, коряво, разбросанно, вперемежку с кашлем.
И все же, за несколько первых дней мы поняли, что до войны была у него жена Дуся.
И жили они очень хорошо.
Он тогда работал на центральном складе, откуда снабжали все гастрономы Москвы.
И было у него "на скл;ду", чего только не пожелаешь:
И колбасы,
и копчености,
и рыбы всякие,
и сыры...
Словом, даже не верится, что все это было.
Точно в сказке: Ешь - не хочу!
И дом его был - полная чаша.
Но вот однажды нагрянула к нему на склад ревизия и обнаружила недостачу.
 - Всего-то и не хватало трех бутылок шампанского, - он уверял, что - Это крысы утащили к себе в норы.
Я тоже подобное знала. Когда шофером работала, и мне со склада грузили стекло, много лет у стены стоящее, то обнаружили за стеклом мышиное гнездо, наполненное электрическими лампочками от фар. Кладовщик на радостях три штуки этих лампочек мне подарил. Говорит:
 - А я думал, куда у меня лампочки подевались? Числятся за мной, а нет!
Я это вспомнила и потому в крыс поверила.
А ревизионная комиссия не поверила и его, дядю нашего на три года сослали на север на лесозаготовки.
А там на севере в лесах два лагеря рядом стояли, один для русских, другой для прибалтийцев. И, несмотря на то, что у прибалтийцев и нормы выработки были ниже, и кормили их лучше, они умирали, не в состоянии выдержать лагерной жизни.

172

 - Мне надо было норму вырабатывать шесть кубометров, а я лучше согласился мертвых в их лагере убирать. Прибалтийцы-то чужие вещи ни за что не возьмут, хоть и человек уже умер. А там и кресты золотые, и часы, и кольца, и одежда...
И все это сбывал он за бесценок местным жителям, конечно тайно. Вот почему мог ежемесячно своей Дусе двести рублей высылать.
 - А Дуся - сука, меня бросила, с другим сошлась.
А потом война началась.
Дядю на фронт отправили.
А когда спросили, что он умеет, кем работал, ответил:
 - Поваром.
И прикрепили его к генералу.
 - Я, - говорит, - всю войну на троих готовил: шоферу, генералу и себе. Придешь на склад, скажешь: "для генерала" и тебе, что хочешь отпустят: и тушенку, и масла, и яичный порошок... А вечерами я...
И с этими словами он слегка откинулся назад и вытащил из маленького карманчика брюк, что под самым сердцем находится, золотую цепь и еще бесформенную, расплющенную молотком лепешку золота. И шлепнул все это на скатерть возле моей тарелки.
Я сразу-то не поняла, наклонилась, чтобы разглядеть и отпрянула...
 - Вытащишь, - говорит, - отверткой, вываришь на костре в банке из-под тушенки а потом расплющишь молотком. Не знаете, кому бы это продать?

173

После такого откровения отношения наши заметно охладели.
Я уже не могла на него смотреть.
Особенно противны стали его лопатообразные руки.
И ночи, когда Тася на работе была, стали невыносимы.
Лежишь в своей постели и тревожно прислушиваешься к его храпу, а сама думаешь:
 -  Почему? Ну за что я должна под одной крышей с ним быть? Одним воздухом дышать?
Я ушла от Таси.
А через несколько месяцев узнала, что он отек весь и в ужасных мучениях умер от рака. Потому его и демобилизовали.


ПЕРВЫЙ СНЕГ

1969

175

      Еще в окно я увидела, что выпал снег, но ощутила его, только, когда вышла на улицу...
Нет, когда вошла в зиму.
Меня охватило свежестью, глаза невольно сощурились от белизны, в носу защипало и тонкие, холодные струйки глубоко вошли в меня, будто я понюхала цветок зимы. Шаги мои, такие звонкие на каменной лестнице, оборвались, как обрывается звук в кино, и стали ложиться следами, воcxитительно разрушая девственность снежного покрова.
Я открыла дверь и попала в тишину.
Тишина эта сразу оглушает, а прислушаешься и заметишь, как звуки гаснут в белизне.
Даже голова слегка закружится.
Так хочется поделиться своими богатствами.
Вот из подъезда выходит человек.
Он тоже проваливается в тишину, и следы его ложатся рядом с моими.
Не глядя на него, говорю:
 -  Как первый снег все преображает! какой легкий воздух! Какая тишина! Первый снег это всегда праздник! Это стол, накрытый белой скатертью!
Он молчал, как бы боясь разрушить нашу беседу.
И я продолжала говорить уже более смело:
 - Первый снег! Это огромное впечатление! И оно ведет меня к моему самому "первому снегу". Я помню, как мои ножки проваливаются в пушистый снег, и как он пахнет, и как мамины руки стараются меня поймать и выхватить из этого белого запаха.
Помню только запах снега и мамины руки...
Вообще, у нас, у людей, обо всем есть свои личные впечатления.
Зима это белый запах.
Весна - это цветущая яблоня!
Яблоня густая-густая, наполненная тяжелым гулом пчел и ароматом.

176

Я лежу под яблоней в траве и почти не вижу синевы неба, так чуть-чуть.
И это не синева, она в просветах меж веток стала лиловой.
А пчелы гудят, убаюкивают.
Чувствуешь, что в каждом цветке зреет чудо.
........

     И тут я почувствовала, что я одна.
Что собеседник мой ушел в свои воспоминания.
А потом он заговорил:
 - А у меня - цветущая яблоня...
Я помню, как сижу на чердаке и вижу: моя мать тащит на веревке упирающегося теленка, а тут немец. Он схватил веревку и хотел вырвать. Но мама крепко ее держала, потому что теленок нам надеждой на спасенье был. Она прятала его.
А немец увидел...
Мама, скорчившись, повисла на веревке, и немец поволок ее.
Тут яблоня все заслонила. Потом ветки разом дрогнули и осыпались.
И я увидел, что немец уводит теленка.
Все это быстро и тихо.
Мама, все также скорчившись, осталась лежать под яблоней, под белыми лепестками.

КОМАНДИРОВКА

1988

178

       Меня послали на фабрику кинопленки для того, чтобы я ознакомилась со всеми видами ее продукции, с целью подобрать полезное для нашей мультипликации.
И я нашла толстый целлулоид который в дальнейшем нам пригодился.
Поехала я с Зиной, заведующей отделом кинопленки на нашей студии.
Время от времени она ездила в Переславль-Залесский, привозила с фабрики пленку, выдавала ее по мере надобности операторам. Была она девица бывалая, энергичная, умеющая, как говориться "работать с людьми", так что вся многочисленная и разновозрастная группа операторов еще издали приветствовали ее:
 -  Здравствуй, Зиночка!
 - Приветствую, Зинуля!
 - Зиночке привет!
Выехали мы утром первого мая 1945 года на грузовой крытой машине.
Зина, как капитан, - в кабине с шофером, а я села на мешок, что посоветовали мне захватить с собой для картошки - дешевле московской.
Села на пол кузова, где кроме меня катались и ожесточенно гремели две пустые бочки, и также как эти бочки, что-то перекатывалось в моем пустом желудке.
Машину нещадно трясло по битому шоссе.
Весна была холодной, скорее на осень похожая.
Я и не смотрела на убегающий пейзаж.
Война кончалась.
Слова брата, писанные месяц тому назад, могли быть последними:

179

       "Никогда еще за всю войну не было ни одной такой ошеломляющей, многосуточной артподготовки. Сижу, сжавшись в комочек, в углублении от взрыва у уцелевшего куска стены, в четырех километрах от Берлина. Небо полыхает сплошными зарницами взрывов. Земля судорожно дрожит от сотни одновременно взрывающихся снарядов. Это самое последнее наше усилие, невиданное человечеством.
Жуков буквально засыпал Берлин снарядами, ни на минуту не ослабевая удара.
Но эти четыре оставшиеся километра будут самые трудные".
        Когда приехали и остановились в тесном дворе приземистой гостиницы, где Зину все знали, нам отвели номер на троих.
Солнце садилось. Я вышла подышать, расправить затекшие члены. Прошла немного по булыжной мостовой, как видно, главной улице, и свернула куда глаза глядят.
А глядели они больше всего себе под ноги.
Проходя мимо церкви, услышала пение в раскрытую дверь. Скорее из любопытства вошла и остановилась тут же у двери.
Теплый запах ладана, воска и еще чего-то, пропитавший все церкви России, сразу охватил, обволок, расслабил меня.
Высокая, вся в золоте и свечах церковь была пуста. Но откуда-то, как мне показалось, сверху лился чарующий, тихих, многоголосый хор, будто хор ангелов с небес.
И не могу объяснить почему, я зарыдала, закрыв лицо руками, зажав рот.. Стараясь сдержаться, боясь нарушить торжественность молебна, я простояла всего несколько минут и вышла. Все также судорожно рыдая, пошла по заросшей бурьяном улице. Шла, спотыкаясь, не видя ничего перед глазами и неожиданно уперлась в водную гладь.
Несколько соленых слез упали в воду, и пошли разбегаться по ней круги.
Умылась холодной водой. Успокоилась.
Привела себя в порядок и отправилась в гостиницу.

180

        В номере нашем Зина вместе с Семеном распевали частушки и допивали пол-литровку.
На другое утро мы все втроем пошли на рынок за картошкой.
Я купила целое ведро и видела незабываемо красивые корзины, полные серебра свежетрепещущей рыбы.
А затем мы поехали на фабрику, на склад.
Зина сразу стала отбирать вместе с зав. складом пленку, а Семен тут же относил ее и загружал в машину.
Я выпросила у Марии Ивановны новенькую, большую величиной с ведро, пустую коробку для пленки, приглянувшуюся мне для хозяйства.
В какой-то момент очень довольный Семен показал Зине пять коробок пленки с маркой КН-3, лежащей уже в машине, прикрытой брезентом и сказал:
 - Зина, это мои. Ты не спутай. Я завалю их твоими коробками, так что не беспокойся, все будет в порядке.
А мне:
 - Это самая лучшая пленка. Зина такую не получает. Каждая коробочка по триста рублей!
Так в погрузке прошел весь рабочий день.
Я от нечего делать слонялась по складу со стеллажами пленки, как в библиотеке меж книг и слышала, как Зина вполголоса сказала Марии Ивановне:
 - Семен пять коробок КН-3 положил в середину машины и завалил моими коробками.
На что Мария Ивановна:
 - Подумать только! На вид такой приятный парень! Мне гребенку из Москвы привез. Он тут уже не первый раз. А я при каждом переучете думаю: "Ну куда же пленка девается? Будто ест ее кто?"
Я не знала, как предупредить Семена. Но ничего не сказала.

181

      На эту ночь груженую машину оставили во дворе фабрики.
Утром уже третьего мая Зина при выезде предъявила документ, машину проверили, коробки пересчитали и мы тронулись в обратный путь.
По дороге к нам в машину село еще несколько женщин с бидонами молока, ехавших в Загорск на базар. И вот в машине эти бабы в разноголосье меня спрашивают:
 - Ну как, понравился Вам наш город?
 -  На Плющеевом озере побывали?
 - Ботик Петра Первого видели?
 - Исторические памятники посмотрели?
 - На древний вал всходили?
 - В музее были?
 - Как же так?
 - Ведь этот город со времен Александра Невского стоит!
 - Тут Иван Грозный столько церквей поставил!
 - В городе двадцать восемь церквей!
 - А вокруг три монастыря стоят, один другого старше, один другого краше!
 - К нам из Москвы и других городов люди ученые ездят красоту посмотреть, величию полюбоваться.
 - Наш город самый древний на Руси, красоте его цены нет.
Я только глазами хлопала - ничего не знала, не видала. В городе была - ничего не увидела.
А меж тем колеса крутились, километры бежали и добежали до Москвы.
Я первой с Машины сошла, потому что ехали мимо моего дома. Взяла свой мешок с картошкой и пустой банкой. Помахала Зине и Семену и пошла домой.
      А на другой день на работе Семен меня в проходной дожидается:
 - Слушай,  ты! Зачем мою пленку взяла?
 - Как взяла? - спрашиваю.

182

 - А куда же она девалась? Ты же видела, я ее в середку машины положил. Зина сказала, что это ты ее в большую банку переложила и домой  прихватила.
Я опешила:
 - Знаешь, Семен! Я не сказала тебе там, еще когда грузились, что слышала, как Зина предупредила Марию Ивановну о твоих пяти коробках, и как Мария Ивановна была поражена, что такой хороший парень, на вид, пленку у нее крадет.
     Вот, где собака зарыта!
     Уж не знаю, кому из нас Семен поверил. С Зиной-то он давно в хороших отношениях, и водку вместе пили, и песни пели, и ездили за пленкой не один раз.
Я как оплеванная ходила.
Как  отмыться не знала.

      А девятого мая все это забыла.
Такая счастливая под мокрым снегом в ликующей толпе шла и салюты задрав голову считала.


ПИСЬМА С ФРОНТА

1987

184

     Письма с фронта.
Я получала их очень редко, сначала из Москвы.
В 41-м году их часть стояла в Москве и ждала назначения.
Повели их в баню.
Помылись.
А когда стали одеваться, военная форма вместе с документами у Сергея исчезла.
Вместо нее лежала какая-то рванина.
Пришлось одеть рванину.
Но без документов даже в его части его не признали, сняли с продовольствия до выяснения личности.
Выясняли почти год.
За это время он потерял зубы.
Они вывалились из кровоточащих десен от голода.
Надо представить, что такое человек без документов в незнакомом ему городе.
Поэтому войну он начал с наступления в 42 году.
Первое что он увидел - это освобожденную Истру.
Собственно только ее печные трубы и шесть повешенных трупов, раскачивающихся на студеном ветру.
Помню ужас, который охватил его еще не прикипевшее сердце.
Помню его первый страх от разрывов снарядов, первое ошеломление от нерукотворного немецкого следа.
А потом пошли письма с наростающим чувством отмщения.
Пошли по уже опустошенной, мертвой, изувеченной земле, с одними остывшими печными трубами.
За войну у меня накопилось несколько его писем.
      Не помню их последовательность, только был он в разведке - "щупальцами", "усиками" армии Рокоссовского, а под конец армии Жукова.
Был он водителем бронетранспортера.
В кабине сидел он и командир.
А в кузове двенадцать бойцов.
За время войны трижды сменился состав его бронетранспортера.

185

Из всех в живых остался один Сергей.
И начальники трижды менялись.
Пополняли экипаж мальчиками, еще не знающими битву за жизнь.
Пополняли неопытными несмышленышами, так что каждый раз командование невольно брал на себя Сергей.
В части им давали задания разузнать обстановку врага, состав войск, их колличество, занятые деревни, наличие моста...
Задания разные, но все они в тылу врага.
Так что приходилось беспрерывно пересекать линию фронта, продираться непролазными дорогами, попадать в непосредственное окружение, наталкиваться на немецкие подразделения, все время быть на чеку, все время в смертельной опасности, опираясь только на свои силы.
Они постоянно были в страшном напряжении.
Надо было выполнить задание.
Без ответа вернуться нельзя.
В кузове два-три тяжело раненых бойца...
Сведения должны быть самые точные, самые свежие, самые верные, только что увиденные.
Вернувшись, их тут же посылали с новыми заданиями в тыл врага.
От их оперативности иной раз зависело многое в судьбе боя, атаки, наступления.
Им приходилось выжидать, прятаться, удирать...
У них часто происходили схватки со встречными немцами.
Если немцев много - удирали.
Удирали самым рискованным путем, куда немец не рискнет последовать.
Если немцев мало (в плен брать им было нельзя), их тут же расстреливали.
     Помню эпизод из его письма.
Как он на осеннем сыром рассвете вышел из землянки оправиться, а в это время разорвался шальной снаряд. Его оглушило, ударило прямо в голову, отбросило назад. Он сумел встать на четвереньки, но ничего не увидел. Потрогал лицо руками, а лица нет, какое-то месиво.

186

Он подумал, что лицо сорвало вместе с глазами.
На ощупь пополз в землянку и там при свете коптилки бойцы поняли, что лицо его просто залепило куском грязи.
Все же он долго не мог придти в себя. Ему все казалось, что лица нет.
     Помню он писал, как они не могли в темноте найти лазейку и вернуться на свою территорию.
Пришлось ждать рассвета.
Спрятались в баньке.
Замаскировались.
И вдруг к ним идет немец.
Они не стреляют, ждут, боятся себя выдать.
Немец все ближе и ближе.
Вот до немца осталось двадцать шагов.
Сергей выстрелил.
Немец идет.
Сергей еще выстрелил.
Немец идет.
У Сергея волосы встали дыбом.
Он знает свою меткость, знает, что  для прицела только первая пуля нужна, остальные одна в одну, в самый центр, в самое "яблочко".
А немец идет.
Идет, как сама смерть надвигается.
Сергей выстрелил третий раз, и тогда только немец рухнул. Рухнул у самой баньки. Тут они вскочили в свой бронетранспортер и наутек.
А сердце еще колотилось от пережитого ужаса.
       Еще в детстве Сергей отличался необыкновенно точным глазом.
Из рогатки он стрелял горляшек, и мы одно время жили только его охотой.
Пойдет бывало, походит по старому городу и принесет тридцать - сорок штук.

187

      А вот в самый канун 41-го года он привез с охоты семьдесят два зайца.
Говорит:
 - Я набил их гораздо больше, но на станции пришлось целый мешок распродать, так как сесть в поезд с двумя мешками я не смог бы. Поезд стоит только минуту, желающих сесть в него много и приходится влезать с боем.
       Потом с фронта он писал мне:
"Фашистов я настрелял много больше, чем зайцев за свою жизнь."
И я ему верю.
Это не простые слова.
Он писал, что когда они натыкались на немцев, их тут же приходилось расстреливать в упор из автомата. Но не каждый может решиться, раздумывать нет времени:
"Дело ясное: или мы их или они нас."
Чаще всего расстреливал Сергей.
Помню писал, как подошли они к деревне.
Немцев не видно. Все тихо.
Оставили бронетранспортер и пошли в первую избу узнать что-либо о немцах.
Вообще водителю не положено оставлять машину, выходить из кабины, но Сергей постоянно нарушал эту заповедь, так ка командиры были совсем неопытные.
Первым в избу вошел командир и тут же получил пулю в живот. Сергей схватил его, взвалил на себя и кинулся к машине. Бросил командира в кабину, сам за руль. Все это в считанные минуты, даже мгновенья, под прикрытием огня своих бойцов. И тут их судьбу решал мотор - заведется ли с полоборота?
Завелся!

188

Сергей рванул машину на сто восемьдесят градусов, чуть-ли не на месте и на пашню.
Пашню весеннюю, разбухшую, вязкую...
Другого пути нет.
И тут... завязнет машина, либо...?
Немцы не рискнут преследовать - пашня до горизонта.
Забуксуем?...
Проскочили!

      Он был всегда находчивым и отважным, когда мы в войну играли.
Бсегда был один против нас двоих старших (к нам двоюродный брат Борис приходил).
Я всегда была на стороне Бориса, камни, „снаряды“ ему подтаскивала...
Но никогда Сергей не был побежден.
А чем становился старше, тем бесконечнее драки.
То лошадь его разнесла - ели ноги дотащил.
То ножом его пырнули...
То бандиты окружили его на пустыре, поставили к забору и стали из ружья расстреливать...
А он махнул через забор и был таков.
Охота... на фазанов, зайцев, кабанов...
Словом, вся юношеская жизнь его была подготовкой  к выживанию в экстремальных условиях разведки.
      Помню, как он зверел постепенно.
И под конец, когда уже на германскую территорию вступили, писал, что ему хочется уничтожать все и всех: и стариков, и детей, и всю страну, и сам немецкий дух.
Он тогда не в состоянии был себя сдерживать.
Писал, что он один из первых вошел в Берлин, только не с нашей, а с противоположной стороны.
И к "Герою" его представили, но сгрубил начальству, и его вычеркнули из списка.
На грубость был мастер. Это точно.

189

     А письма писал, сидя в какой-нибудь ямке или воронке:
 „Все тело замело. Вот уже третий час, голову поднять нельзя. Мы стоим у переправы. Наши должны мост навести, а немцы обрушили на нас всю артилерию.“
    Каждый раз, получая письмо, я думала, что оно последнее.
    Но Бог спас!
Ни единой царапины не получил!
Видно, действительно, мамины малитвы спасали.

ГЕНЕРАЛ

1988

191

     Поздней сухой осенью рано утром я приехала в Архангельское, во дворец князя Юсупова, где киногруппа снимала фильмы.
Так как режиссер был занят на съемке, меня попросили подождать, и я, с альбомом в руках, пошла бродить по пустынному парку вокруг дворца.
Листья заcыпали золотом землю.
На безоблачном небе весело играло, но уже не горело, солнце.
Дышалось легко и свободно.
Подошла к церкви, что стоит поодаль дворца в глубине парка.
Маленькая домашняя церковь, построенная больше ста лет назад, а такая же прелестная, совершенно не тронутая ни судьбой, ни временем.
Смотрю, разиня рот, на памятник прошлого века, как вдруг тяжелая дубовая дверь медленно открывается, и из церкви выходит красавец, вроде актера Бориса Ливанова из МХАТа. Высокий, великолепно одетый, в легком габардиновом темно-синем пальто с широкими плечами раглана.
 - А разве церковь открыта? - пролепитала я от неожиданности.
 - Нет, - ответил он, - я хотел ее осмотреть, и мне такую возможность предоставили.
 - Вы тут живете?
 - Я в доме отдыха нахожусь.
 - Я слышала, что этот дом отдыха генеральский... А у Вас такой интеллигентный вид...
Он засмеялся.
 - Вы наверное ленинградец? - спросила я, стараясь как-то себе объяснить его интеллигентность.
 - Нет, я москвич. А Вы?
 - Я тоже москвичка. Живу в центре, на Пушкинской площади. Знаете, наверно, там изумительную церквушку, в самом начале Большой Дмитровки. Мое окно как раз напротив этой церкви, и с четвертого этажа вся ее прелесть, как на ладоне.

192

 - Если Вы еще скажете номер Вашей квартиры, я буду точно знать ваш адрес, - рассмеявшись пошутил он.
 - Номер шесть.
 - А фамилия?
 - Трусова.
И мы оба рассмеялись.
 - А что Вы тут делаете? Я вижу Вы с альбомом. Рисуете?
 - Да. Я художник. Приехала сюда для встречи с режиссером. Наша студия сейчас снимает этот уникальный архитектурный ансамбль, а я в чертежах должна объяснить предысторию его рождения. И вот приехала уточнить свою задачу.
 - А почему Вы в брюках? Вы лыжница?
 - Нет, я просто не богата нарядами, а в брюках теплее.
 - Но женщины не ходят в брюках.
 - Это верно. Я одна в Москве хожу в брюках, и многие думают, что это от экстравагантности. Но война совсем недавно кончилась, и не все еще оправились от лишений.
 - Признаться, я впервые вижу девушку в брюках. Они Вам идут.
 - Вот видите!
Так болтая, шутя и смеясь, мы шли, шурша листвой, все ближе и ближе притягиваясь друг к другу.
 - Ну мне пора! Уже двенадцать. Я заболталась. Надо идти на работу.
 - Обещайте, что мы встретимся. Когда Вы кончаете работу?
 - В пять.
 - Приходите к нам в дом отдыха! Я Вас встречу. Согласны?
 - Обещаю.
И мы, обернувшись, оба улыбнулись и разошлись.
Я поговорила с режиссером, выяснила все интересующие меня вопросы и скоро освободилась.
До пяти было еще далеко. Я не знала, куда себя деть.
Неожиданно кто-то из нашей группы протянул мне записку.

193

     "Художнице Трусовой.
Прошу извинить.
Ко мне неожиданно приехала жена, и потому я не смогу Вас встретить.
Простите и не сердитесь.
Ваш покорный слуга."

      Я уехала домой.
Но дома окна, о котором я ему рассказал, у меня не было. Оно было в комнате моей подруги, где я была прописана. А жила я в той же квартире, в крошечной комнате, так называемом "саркофаге", без всякого окна, бывшей кладовой при кухне. И комната эта, несмотря на величину, была самой людной и самой веселой.
В других - то болели бабушки, то детей спатъ укладывали, и потому жильцы ко мне стекались, иногда даже с друзьями, поговорить, покурить, посмеяться.
При входе в нашу квартиру висела табличка со списком жильцов и количеством звонков.
В этом списке я была последней.
Ко мне было восемь звонков.
Но так как знакомых ко мне приходило мало, восемь звонков было событием чрезвычайным.
     И вот однажды, уже зимой, раздались эти восемь звонков.
Все притихли.
Я пошла открывать.
О!...Боже!...
Генерал во всем великолепии своего обличия:
В светло-серой шинели тонкого сукна с большими золотыми звездами на плечах и серебряной каракулевой папахе под потолок.
С большой коробкой шоколадных конфет подмышкой, завернутой в белую бумагу и перевязанную розовой ленточкой.
Я ахнула.
И сама не своя повела к себе.
Дверь, как обычно, была распахнута настежь. Из нее тянулся по коридору длинной лентой голубой дым.
 
194

Я не знала, что сказать и как представить моего гостя.
А он, чуть заглянув, тут же ни слова не говоря, почти опрометью бросился к выходной двери.

КОЛЕЙДОСКОП

1982

196

      Достанет иной раз старуха из-под кровати или еще из какого темного угла сундучек, раскроет и начнет перебирать по тряпочке:
 - В этой рубашке Николеньку крестили... А юбка эта от бабушки осталась - она берегла, берегла ее... В этом платочке мама в город ездила... А вот платье, в котором я его на фронт проводила. Вот и отметина, как зацепилась я за ящик на станции... С этой-то отметины и пошло все дальше рваться...
И всю-то жизнь переберет, переворошит, как книгу прочтет.
     Так вот и я.
Достану из глубины памяти лоскут жизни, и оживет он, как листья дождя, мокрые блестящие, задрожат они на ветерке, искрами, огнями заиграют в лучах яркого солнца - памяти, из-под белых улетающих облаков. И сожмется от боли нутро, то-ли от грусти, то-ли от радости.
Каждый лоскут дорог, а чем силньнее он за душу хватает, тем ярче, отчетливее оживает.
И хоть много было обид и горестей, но все же не променяю я душу свою, всем ветрам открытую и сердца влюбленного на расcчетливое благополучие.
      Солнце садилось.
Полнеба полыхало костром.
Огненные лучи насквозь прожигали, протыкали буйство всклокоченных облаков.
Земля горела чудовищным пожаром.
Я спускалась с горы прямо в самое пекло.
Спускалась и думала:
 - Я не художник, если такая картина оставляет меня равнодушной.
Все мысли мои только о хлебе.
О черном хлебе!
Как голодная собака смотрит с надеждой в глаза, так я мучительно жду чуда, что кто-то мне даст поесть.
Виновато прячу взгляд, стыдясь своего мученья.

197

Но голод не покидает ни на минуту.
 - Значит я не художник, если во мне ничего больше нет.
Такие мысли постоянно роились в голове.

Пока ездила на машине, мне перепадали овощи, фрукты, похлебки...
А как встала на ремонт...
Меня уговорили:
„Мы поможем!“
Я согласилась.
     По правде сказать, меня пикап прельстил, это не грузовая машина, на которой трудно - грузить самой приходится, и не легковая, на которой возишь, возишь начальство, ждешь, ждешь их у ворот и подъездов, они выходят довольные, сытые, пьяные, а ты целый день без кусочка во рту, и даже без воды, если за городом.
А пикап - он и легковой и грузовой, вот и согласилась.
Разобрала его всего до винтика, отдраила ржавчину, отмыла в керосине, промазала, заменила, что удалось сменить, окрасила, даже клапаны в моторе притерла.
Возилась долго - шесть месяцев.
Мне никто не помог.
      А поехать не удалось - начальство отправило меня на военный завод по мобилизации.
Туда надо было дотащиться к семи утра.
Зима была.
Одета я была очень плохо, мерзла, да и оголодала я на ремонте.
А на заводе надо было четыре вагонетки нагрузить углем и через всю территорию завода отвезти.
Если выполню - мне обед полагался.
Но пообедать мне ни разу не пришлось.
С первой вагонеткой я быстро справлялась.
Вторую я только к обеду успевала разгрузить.
А на третью у меня сил не хватало.

198

       Я ходила греться в кузнечный цех, где было также холодно, как во дворе, и только у самой печи - обжигающий жар - намертво меня привораживал.
Я смотрела и смотрела на размеренные плавные, почти балетные движения кузнеца, который длинными щипцами вынет из маленькой злобной пасти печи тяжелую раскаленную до бела болванку, положит под огромные пневматический молот, нажмет рычаг, расплющит эту мягкую податливую, светящуюся в окрузающей темноте болванку, повернет ее другим боком, опять сплющит и так еще и еще.
Каждый раз, при ударе тяжелого молота, вздрагивает пол и разбрызгивается светящийся фонтан.
А чародей-кузнец без единого лишнего движения превратит жемчужину в нужное изделие и отбросит в сторону, в груду подобных же, как две капли друг на друга похожих.
Скульптор!
     Целый месяц я провела на этом дворе среди таких же голодных, опухших, эвакуированных женщин. А когда вернулась в гараж, поняла, что теперь меня без конца будут посылать на все мобилизации, так как шофер я не первоклассный, к тому же одинокая и бездетная.
      Поступила в гараж Московского института.
Помещался наш гараж в большом дворе, бывшем саду, с чудом уцелевшими абрикосовыми деревьями, больше на дубы похожими.
Абрикосов рождалось мало, зато таких крупных мне еще видеть не приходилось.
Я лазила за ними по толстенным ветвям и доставала каждый рукой, иначе упадет  - не поднимешь - расплющится киселем.
     Почти одновременно со мной в гараж поступил Володя, зав. бензоскладом.
Он пришел прямо из госпиталя, инвалидом.
Ему на фронте пришлось просидеть в засидке, в болоте по горло в воде несколько суток, отчего ревматизмом свело и вывернуло руки так, что они стали оканчиваться кистью, а скрюченные, безжизненные пальцы оставались где-то позади.
Помино того, что у него болели все суставы, он лишился обеих рук.

199

Молодой, в линючей изношенной гимнастерке, совершенно беспомощный и потерянный, он не находил себе места, не знал, как жить, не знал, жива ли семья, которую оставил в первый же день войны в Харькове, а Харьков давно был в руках у немцев.
Его поместили в сарае, в мастерской, где мы чинили камеры, заряжали аккумуляторы.
Поставили два козла, на них доски, на доски матрас.
Вот тебе и жилье.
Делать он ничего не мог.
Он не мог даже застегнуть свою гимнастерку.
Мы сами открывали склад, сами наливали бензин из бочек, сами записывали в книгу расхода и расписывались.
Володе оставалось только получать зарплату.
Столовался он при военкомате в центре города.
     Оставаться равнодушной к его судьбе я не могла.
Но как воскресить его?
Как заставить поверить в свои силы?
Как зажечь в нем жизнь?
Я не обдумывала, я действовала инстинктивно.
Боже, сохрани жалеть, утешать!
Недаром акадeмик Юдин войдет в палату на другой день после тяжелой операции и:
 - Hу! Как дела?! Давай, давай поправляйся! Я все сделал! Теперь твоя очередь! Завтра сидеть заставлю!
И больной измученными белыми губами улыбнется ему.
     Я с Володей была веселая, шутила, смеялась. Теребила его, звала на помощь! А главное, старалась сказать ему что-нибудь приятное, польстить его самолюбию.
Каждый день.
Каждый день.
 - Ох, Володя! Наверное тебя какая-то девушка бреет. Как уж она охаживает тебя! Ты смотри! Даже шею побрила!
 или
 - Володя! Как хорошо, что ты у нас! Хоть поговорить есть с кем!

200

или
 - Володя! Как ты загорел! Какой у тебя цвет лица стал!

      Рядом с гаражом был сад, принадлежащий Союзу Писателей.
Весной там было пусто, но когда стала поспевать черешня, сад наполнился эвакуированными женщинами писателей, не доверяющих друг другу.
Одна из черешен, могучая, ветвистая, слегка поникшая под тяжестью плодов, росла в углу сада у самого гаража.
     Я, не долго думая, перемахнула через забор, залезла на дерево и стала пожирать, именно пожирать, черешню.
Вниз, как гильзы из автомата, сыпались только косточки.
Черешни висели вокруг меня яркими пучками, розовато-оранжевые, мясистые, налитые соком, солнечными лучами, лакированные, мои любимые.
Володя и шоферы стали знаками мне показывать, что если я им не нарву, они меня выдадут.
Я стала заталкивать себе за пазуху и в карманы.
Я видела, как слонялись "охранницы", но сморенные жарой, смотрели только себе под ноги.
Я боялась, что косточки меня выдадут, если они подойдут еще ближе.
Они бы под орех меня разделали.
Сколько я съела и сколько набила в комбинезон... Бог его знает, но думаю, что очень много, принимая во внимание мою любовь к черешне и голодное время.
Потом я так же легко вернулась в гараж и все награбленное раздала к всеобщему удовольствию.
Володя был особенно рад.
      Так по капельке, по капельке стал Володя оживать.
Смотрим, рубашку себе купил!
Потом новые брюки появились.

201

Все это мы сообща рассматривали, всему радовались.
Гараж ему стал каким-то домом.
Мы сделались какой-то семьей.
Кто ему махорки привезет, старики сторожа, что с ним под одной крышей жили, рубашку постирают...
      И вот однажды утром мне Володя говорит:
 - Ты сегодня, как вернешься, ко мне зайди, поговорить надо.
Я сразу смекнула, о чем разговор пойдет.
     И действительно, возвращаюсь, смотрю, старики вместе с Володей сидят, обсуждают что-то.
А как я появилась - к себе ушли, чтоб не мешать.
Володя меня к себе пригласил.
У него стол накрыт, газета постелена и помидоры нарезаны, и каша манная из столовой в телогрейку завернута, и пол-литровка на столе.
Мы с ним чокнулись, я стаканом, он кружкой эмалированной.
Я кашу быстро уплела, помидорами закусила...
Еще раз чокнулись.
И Володя приступил:
 - Понимаешь, мы тут обсудили и решили: У меня паек хороший, пенсия, бензин... У тебя - машина. Поросеночка купим... Давай объединимся! Ты такая боевая! Как ты тогда с черешней-то?!
А я ему:
 - Володя! Милый! Ты не сердись, не обижайся! Я так не могу.
Побледнел мой Володя, не ожидал такого.
Осипшим голосом произнес:
 - Если б знал - не потратился бы!
       Я ушла.
Некоторое время он на меня дулся, а потом все наладилось.
Патефон купил.
Даму завел и стал у нее ночевать.

202

А через месяц в гараж стала еще одна поклонница приходить, и они с первой рвали друг у друга волосы на глазах у стариков.
Володя был смущен, но держался козырем.
А когда его в должности повысили, и он стал большим складом ведать, помог мне тапочки получить и, волнуясь, рассказывал, что из Харькова письмо получил и скоро туда поедет.

        Каждое утро я должна была у хозяйственного директора получать путевку, куда и что везти.
Каждое утро входила к нему, как кролик к удаву.
Он некоторое время меня не замечал, а потом напишет несколько слов на бланке и скажет угрожающе:
  - Отвезешь на склад.
Но кроме путевки мне еще нужен был и талон на бензин.
Я с трудом выговаривала:
 - А бензин?!
И тут он разражался всевозможными хамскими оплеухами:
 - Опять ей бензин?! Ты что, пьешь его?! Каждый день ей бензин подавай! Нет бензина!.
И почему все хозяйственники хамы?
В трех гаражах работала, и во всех трех все трoe - один другого хуже.
У самого морда красная, видно, что жрет в волю, а злобы, а хамства!...
А главное - недоверие.
Он смотрит на тебя, как на потенциального вора.
Он не может себе представить, что есть честные люди.
      Однажды он послал меня на другой конец города, а по дороге, у базара, машина встала, что-то случилось с зажиганием.
Я и так и эдак...
Жара. Стою на солнце, от машины отойти нельзя - обворуют. До крыла не дотронешься - шипит расскаленная.
Вот уж и час пополудни, а я все "искру" найти не могу.

203

И вдруг! сам Филиппов!
Он как увидел, глаза из орбит чуть не выскочили. Даже обрадовался  - с поличным поймал (у базара).
Я думала, его кондражка хватит.
Лиловый стал.
Сам стал ковырять мотор, будто понимает.
Потом механика прислал.
Тот тоже никак не мог наладить.
В тот день до места назначения я так и не доехала.

       А однажды Филиппов сам поехал со мной на птицеводческий совхоз.
 - Это недалеко, километров двадцать, - сказал.
     Но километры разные бывают.
В Средней Азии недаром на арбах ездили. У арбы колеса метра два в диаметре, потому она все арыки и канавы легко переезжала.
Машина - другое дело.
Доедешь до арыка, что поперек дороги течет, моста нет, он или разобран или его и вовсе тут не было. И как хочешь...
Задние колеса как попадут в арык, встанут намертво, воду запрудят.
Вода все выше и выше на глазах поднимается, мотор заглушит.
Машину только трактором можно вытащить.
А где его взять?
Вокруг ни души, спросить не у кого, да и дойти до него может не два и не три километра.
А тракториста еще уговорить надо и заплатить, не без этого же.
      Поехали после обеда, но солнце было высоко.
Ехали именно по такой дороге, где ни одна машина не ходила.
Пыль - двадцать сантиметров толщиной, от пыли все бело кругом, а как до арыка доеду, хоть плачь. Каждый раз с риском, каждый раз нутро замирает. А он сидит рядом и орет на тебя.

204

Еле-еле доехали. Я вся дрожала от усталости и напряжения.
А солнце садилось.
Постелили в кузов соломку и погрузили двести крохотных утят по пять рублей каждый.
В кузов вместе с утятами села наша сотрудница, женщина времен военного коммунизма - в красной косынке и кожанной куртке.
Ехать надо было через Ташкент в Солдатское.
Значит двадцать километров до города и восемьдесят после.
 - Не поеду! По такой дороге на ночь глядя, не поеду!
А Филиппов:
 - Я тебя под суд отдам! Ты у меня за всех утят ответишь! Мать твою, перемать!
Словом, поехали!
Я старалась как можно осторожнее, но машина по существу порожняя (груз легкий), прыгала на всех ухабах, утят на полметра подбрасывала.
После такой дороги человек еле живой остается, а что же с утятами?!
Никогда эту поездку не забуду!
Приехали.
Я ушла в контору спать, а эта дама так в кузове всю ночь и просидела - утят караулила.
Утром приходит и говорит:
 - Осталось только восемьдесят девять штук.
 - Как восемьдесят девять?!
 - Так, - говорит,- нет больше. Куда девались не знаю. Я же из кузова не вылезала.
И тут такое началось!...
В конце-концов мы с ней обнаружили в самом конце кузова, там где больше всего трясет, дырку величиной с ладонь, вот утята в эту дырку всю дорогу и высыпались.
      Через несколько дней Филиппов хотел заставить меня подписать акт о том, что я знала, что в кузове дырка.

205

Но шоферы шепнули:
„Не подписывай!“
Меня вызвал прокурор.
Я все, как есть, рассказала.
Филиппова сняли с работы.
Когда работать в гараж поступала - шоферов боялась. Потом поняла - дирекция много хуже.

     Вернулась в Москву в сорок третьем, когда немец уже отступал, но с тяжелыми боями.
Вернулась студенткой, иначе было невозможно.
А жить мне было негде.
Милиция прописывала меня с трудом, и то только на два месяца, а потом, каждый раз, судьба моя повисала в воздухе, так как без прописки на работе не держали.
Я ночевала у подруг, то там, то здесь. Права на свою площадь я потеряла.
Вернулась я в комбинезоне, в старых папиных ботинках, в телогрейке и в летном шлеме.
Ве те времена каждую мелочь выдавали по ордеру, получить который было нелегко.
Трусы мои совершенно разлезлись, и одна из приятельниц пожертвовала мне свои старые, линючие, заплатанные, которые я могла стирать только по воскресеньям.
Словом, туалет мой был весьма ограничен.
Я радовалась, что комбинезон мой был цел, получила его перед самым отъездом.
Помню, везла я своего директора и еще какого-то крупного военачальника.
А вид мой был ужасен.
На ташкентском солнце все очень быстро сгорает и разлезается. Комбинезон висел на мне.
Военный был просто поражен моим экстравагантным видом и сказал:
 - Что же ты своего шофера не оденешь?!
После чего мне выдали новенький комбинезон.
Получая его, я уже знала, что еду в Москву, но комбинезон взяла.

206

А потом мне рассказывали, как директор буквально рычал, когда узнал, что я уехала в новом комбинезоне.

       И вот однажды мне от мамы пришел перевод на двести рублей.
Это была радость!
Мама, конечно отказывая себе во всем, наскребла подобную сумму.
Я в первый же воскресный день побежала на толкучку.
Чего-чего только не продавали там.
Но все же я, укрощая свои желания, купила только две пары фиолетовых (чернильного цвета) трикотажных штанов, по сто рублей за каждые, с трудом сторговавшись. Завернула их в газетку, сунула подмышку и счастливая пошла домой.
Весна вступала в свои права.
На солнечной стороне капали сосульки, с грохотом падали на тротуар, рассыпаясь на тысячи бриллиантов.
Воробьи горохом скатывались с крыш в неистовом перезвоне.
Крутые облака наперегонки пролетали над головой, купаясь в синеве.
Машины брызгались, заставляя держать ухо востро.
      Вдруг на меня прямо из-за угла - парень, а за ним - вопящая женщина:
 - Держите! Держите вора!
Я инстинктивно схватила его, но не удержала. Он вырвался и скрылся в проходном дворе.
Все это промелькнуло метеором, даже не всколыхнув моего безмятежного состояния.
Я шла по солнечной стороне, вдыхая весну света вместе с надеждой на лучшее будущее.
Только на Пушкинской обнаружила, что свертка у меня нет.
Я не поверила.
Теми же переулками бежала обратно.
Вспоминала, где и как переходила дорогу.
Спрашивала прохожих.

207

Металась.
Не могла понять, как могла обронить этот драгоценный сверток.
Я все чувствовала его у себя подмышкой.
Он был мой!
Это мамин подарок!
Мама сердцем знала, что мне надо.
Я не просила ее!
Я не жаловалась ей!
Это моя беспечность!
Легкомыслие!
Надо было держать в руках!
Надо было!...
Я разрыдалась.
Так я не плакала даже тогда в поезде, когда обнаружила, что все мои вещеи остались на перроне.
А тут я безудержно рыдала.
Не могла сдержаться.
Мне не было стыдно.
Из меня выливались потоки.
За всю войну!
За все обиды!
За всю беспомощность!
За всю нервотрепку в милициях, когда от волнения я забывала свою фамилию.
За всю нелегальную жизнь!
За то, как однажды во время ночной облавы, соскочив спросонья от стука в дверь, спряталась за вешалкой под пальто и стояла в одной рубашке рядом с милиционером, проверявшим паспорта и прописку.
Я тогда спала в одной постели с подружкой, это меня и спасло.
А в другой раз, также ночью на такой же стук ногой в дверь, я не открыла.
Меня спасла соседка.
Она сказала, что тут спит один ребенок, а родители - отец на фронте, а мать в коммандировке.
Все было правдой, кроме того, что маленьким Митей оставалась я.

208

Да разве упомнишь все мои мытарства!
     А как однажды я пришла на работу, а стола моего, за которым я обычно работала, НЕТ.
И никто, ни один человек не сказал, где мой стол.
А потом оказалось, что одна сотрудница, которая ненавидела меня за мой веселый нрав, воспользовавшись моей болезнью, приказала дворнику вынести мой стол во двор в кладовку.
И когда я его там нашла, я не знала, что делать...
Я растерялась.
Я хотела покончить с собой.
Да что там вспоминать!
Я плакала, не в силах остановиться.
Домой пришла успокоенная, а на другой день со смехом рассказывала на работе, как купила себе две пары лиловых штанов, и весь цех покатывался со смеху.
Мама ничего не узнала.

БОКА

1981

210

     Война позади.
Я в Москве.
Работаю на киностудии, но живу, можно сказать, зайцем.
Ночую у подруг, или снимаю "угол".
Словом, площади своей не имею.
Мне уже тридцать шесть лет.
Жизнь приближается к вершине, за которой начинается спуск.
А сил!...
Нерастраченных сил!...
Чувств!...
Хожу, как начиненная взрывчаткой.
От меня искры летят.
Вот, в это время встретился мне Борис Маркович, киноопереатор.
Я, собственно, знала его и раньше, еще до войны, но никакого внимания на него не обращала.
А тут...
Работа по картине нас столкнула.
Я его увидела.
Небольшого роста, в потертой военной форме (как с фронта пришел), некрасивый...
Увидела насквозь.
Добрый, отзывчивый, внимательный, заботливый, обязательный, чистый, скромный, обидчивый...
Вот ОН!
У нас будет счастье!
Это произошло мгновенно.
Я помню этот момент, перевернувший мою жизнь.
От сотрудников узнала, что он развелся с женой. Но ради дочери продолжает жить в этой семье и помогать по хозяйству.
Один из его приятелей сказал мне:
 - Вы и не надейтесь! Он ни на кого не смотрит, не верит больше.
Это меня не остановило.
Я обрушила на него все свое внимание, всю свою изощренность фантазии, всю женскую интуицию.

211

Как?
Как пробудить в нем веру?
Как добиться, чтобы отличил меня от остальных?
Как стать ему нужной?
Как Жанна Д'арк, я бросилась в атаку.
А он испугался.
Испугался откровенности моего натиска.
А кроме того "доброжелатeли" стали ему шептать.
Я всегда была окутана сплетнями, но никогда не придавала этому значения.
Я думала:
 „Вам же хуже, если вы обо мне плохо думаете. Для меня важно, что я на самом деле из себя представляю.“
Но в этой ситуации... с Борисом Марковичем...
Кроме того сердцем чувствовала, что не одна я на него претендую.
У меня ни молодости, ни красоты, ни нарядов, ни положения, ни комнаты...
Такой беспризорницы на всей студии не сыщешь.
И все же я верила!
Надеялась!
Желала!
Я не знала "как", но все мои чувства, помыслы, все мое нутро было направлено на цель.
Я с ума сходила.
     В конце концов обратилась к психиатру.
Это была комичная история, но не в ней суть.
Главное, психиатр оказался замечательным врачом.
На мою исповедь он сказал:
„Мало кому дан дар любви. Ведь самые великие произведения искусства творились силой любви. Влюбленный обладает таким богатством чувств, что ему можно только завидовать. Мир влюбленного окрашен иначе, особенно, если любовь неразделенная. Вы счастливая женщина!“
В тот вечер шел дождь, были лужи, слякоть, но мне стало радостно.

212

Я почувствовала себя истинно богатой и счастливой.
Никогда этого врача не забуду.
А потом наш цех переехал в другой конец Москвы и мне с Борисом Марковичем суждено было расстаться.
Я потеряла возможность даже на мимолетные встречи в коридорах, в павильонах, во дворе.
Я буквально хоронила любовь.
Стояла перед черной пропастью.
Понимала:
Больше не полюблю.
Теперь я обречена на одиночество.
Очень было страшно и темно на душе.

      Но! Бог есть! Есть!
Бог! Есть!
Он пришел!
Он сам ко мне пришел!
........
Это была победа.
Пришел!
Но куда?!
Жить-то мне негде!
Там отказали, тут не прописывают...
Здесь соседи в милицию сообщили...
Одна хозяйка взяла с меня за шесть месяцев вперед, а через месяц выпроводила.
Приятельница пустила. Вдруг, губы надула, не разговаривает: друзья ее напугали, что я комнату отниму.
Утром иду на работу, а после работы не знаю, что делать, куда идти...
В одном месте хозяйка сказала:
 - Вы живите, а Борис Маркович пусть сюда не ходит.
Пришлось вещи отнести к подруге, а самой ночевать в цехе.
На третью ночь меня пожарный выставил:
 - Не положено, - говорит.

213

       Помню, еду в троллейбусе и реву, потому что знаю, знакомые вовсе не обрадуются моему звонку.
А если они меня сегодня пустят...
Господи! Когда я вспоминаю это, я не могу понять, как я выжила!
А мне надо было еще умываться, стирать, гладить и вообще выглядеть не хуже других. Надо было есть. Надо было встречаться с Борисом Марковичем... Надо было, чтобы он желал встреч со мной...
Меня спасала любовь!
Я так была напряжена!
Такой страстью охвачена!...
В этой страсти сгорало все: трудности, лишения, обиды, все мелочи, все, что горит, все, что сгорает.
Горело, но не сгорало только сердце.
Утром, еще не открыв глаза, я уже была во власти чувств.
Что он сказал?
Как посмотрел?
Придет или нет?
Когда придет?
В самом деле, приходить-то он приходил, но всегда поздно и почти всегда пьяный.
Он прячет наши отношения.
Стесняется их.
Не верит.
Но зачем-то он сюда приходит?
Что-то его влечет?
И во мне все дрожало от напряжения, кипело, бушевало от предположения.
Жду! Жду! Жду!

214

А соседи шепчутся.
Возмущаются.
Да плевать мне на них!
На все! На всех!
Мне нужен только Он!
Только Борис Маркович!
А что пьяный?!...
Это не он!
Это его напоили!
Он в окружении "дружков" - думает, "товарищей".
....

Много сменила я мест жительства.
Жила в "саркофаге" - в темной комнате при кухне.
Жила у Таськи, внезапно вышедшей замуж.
Жила у аферистки.
Жила у летчика-испытателя, который периодически пил.
Жила у наркоманки, заставлявшей меня ходить по аптекам и получать для нее пантопон.
Жила у приятельницы, с которой навеки расстались.
Жила у подруг.
Ночевала у многих знакомых.
Жила у очаровательной дамы, внезапно вернувшейся в свою комнату, после очередного неудавшегося брака.
      
      И, наконец, я попала к Лиле Ефимовне Яхонтовой.
Здесь мы прожили с Борисом Марковичем уже пять лет.
Тут наши отношения начали складываться.
Тут Борис Маркович узнал, что кроме "товарищей" и футбола существуют и другие интересы.
Жили мы у Лили в одной с ней комнате, отгороженные только шкафом.
Лиля относилась к нам с большим тактом.
Мы, в свою очередь, старались скрасить ее жизнь, так трагически сломанную.
Три совершенно разные судьбы жизнь соединило в одну семью.
Жили в атмосфере Яхонтова, недавно трагически погибшего, в атмосфере его искусства.
Лиля как раз в это время писала книгу о нем.

215

     Здесь нельзя не сказать о самой Лиле.
Была она очень больным человеком, задыхалась от астмы, совершенно не приспособленная и беспомощная в жизни.
С Яхонтовым, они как дети, не придавали никакого значения материальной стороне. Заработки Яхонтова клали в ящик стола, а из ящика брали на свои нужды все окружающие друзья.
Вместе с Яхонтовым рухнуло ВСЕ.
Однако Лилин дом по-прежнему был полон творчества. Приходили разные люди разных профессий - творческая интеллигенция: не просто посплетничать, а приходили за советом, за помощью, как к врачу, к профессору.
Лиля обладала необыкновенным даром такта, чутья, врожденным вкусом и большим достоинством. Лилю уважали, ценили, почитали, к ней прислушивались.
Дом ее был всегда открыт.
Угощать было нечем - пили только чай.

     Я ожила в этой обстановке, почувствовала себя более уверенно.
На мне лежало все хозяйство.
Конечно, материально было трудно, и все же я вспоминаю это время с благодарностью.
     Однако, Бока пил.
Он не понимал всей серьезности.
Для него это было естественно, нормально, обычно.
Получил зарплату - и в пивную.
Тут же угощать и разливать по стаканам.
Тут же чокаться и пить за "Спартак" или еще за что-нибудь в этом роде.
Ему казалось это прекрасным.
Он не скрывал и даже гордился этим.
Из него почему-то вылезала ничем не оправданная купеческая широта.
Угощая, он не мог остановиться.
Это знали и этим пользовались.
Он приходил домой бесконечно вежливый, улыбающийся, извиняющийся... без копейки.
От вина он дурел, глупел, и мне было невыносимо стыдно и больно.
Утром он был подавлен, угнетен, старался исчезнутъ.
Для меня это стало трагедией.
Я долго терпела.
Долго оправдывала его.
Но...
Пьянство встало меж нами стеной.
Ругать - значило потерять его.
Возмущаться "товарищами" - значило оскорбить его лучшие чувства, восстановить против себя.

216

Нужно было много терпения, сдержанности и, вместе с тем, безжалостности и твердости.
Было, когда я сказала:
 - Если пьян - не приходи!
Было, когда я ножницами изрезала несколько сторублевок.
.....

      Появились в продаже книги.
Борис Маркович втянулся в общий ажиотаж - покупку книг.
Этому я была рада.
Так понемногу началось его очищение.
Он бросил пить!
Это стало переломным моментом.
       А жена его тоже мне "помогла".
Она выписала его с площади, и если бы ему не сообщили об этом вовремя, он потерял бы не только площадь, но и прописку в Москве.
Тут он воочию увидел ее лицо.
Тут он решился подать на развод.
Сам решил.
Я не просила.
А когда прошлое отрезал, тогда я ему стала роднее, дороже, что-то сцементировалось у нас.
      А потом счастье настало как снежный ком.
Я, наконец, получила маленькую комнатку, где мы радостно поселились.
У нас появились деньги, которые у бездомных текут меж пальцев.
Мы обзавелись крохотной мебелью.
Мы купили много книг.
Мы стали в отпуск ездить в Крым.
Мы стали копить на машину.
Мы ЗАРЕГИСТРИРОВАЛИСЬ.
       Умные люди говорят:
 - Сделать революцию легче, чем удержать ее от перерождения.

217

Выйти замуж - это постоянно удивлять, восхищать, быть неожиданной, нужной... и при этом всегда искренней и правдивой.
Боже, избави от жеманства, хитрости...
Любая фальшь разрушит, разъест ржавчиной.
Надо, чтобы ночью он был тебе любовником, днем - мужем, отцом, сыном и всегда - другом!
А ты ему - целым миром!
      Пушкин сказал:
"Нет, поминутно видеть Вас,
Повсюду следовать за Вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами.

Внимать Вам долго, понимать
Все Ваше совершенство,
Пред Вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!"

Нужен талант, чтобы прожить долгую дружную жизнь, полную забот, хлопот, противоречий и разных увлечений.
      А потом киностудия построила жилой дом, и Борису Марковичу, как одному из активистов-общественников, дали однокомнатную квартиру!
Радости не было конца!
Целая квартира!
Мы аукались!
Мы обставляли ее!
Мы завели собаку!
Мы купили машину!
И все же главное было не это.
Главное - я не ошиблась.
Я увидела Бориса Марковича таким, каким он был в действительности: добрым, преданным, верным, ласковым, внимательным, заботливым, любящим!...
Меж нами не было разногласий.
Не было раздоров.
Мы были одно целое! Единое!

218

     Мы  - это Борис Маркович,
Я,
Шерп (собака) и
Палёма (машина).
Мы не расставались.
Мы все делали вместе.
Мы были всегда вчетвером.
Мы много ездили.
Это были наши замечательные поездки, встречи с новыми местами, новыми друзьями, новыми впечатлениями, новыми акварелями.
Я вернулась к живописи.
Борис Маркович принял это, как свое собственное. Он всячески мне помогал: делал мольберты, зонты, рамки, палитры...
Возил на этюды.
Укрывал от солнца.
Охранял.
Я пишу, а Бока рядом, ждет.
И ни разу не поторопил меня.
Ни разу не сказал:
 - Я не поеду с тобой!
Он всегда принимал самое горячее участие.
Живопись стала его интересом.
Он много узнал, постиг, прочел.
Он весь переродился.
Он стал не только моим спутником, но и помощником.
Он научился видеть мои ошибки.
Oн поддерживает мой дух.
Он ценит мои успехи.
Огорчается моим неудачам.
И я невольно говорю:
"Мы писали", "мы рисовали"
Также как говорят:
"Мы обедали", "мы ходили в кино".

219

     Если я иду по улице одна, меня спрашивают:
 - А где Ваша половина?
Мы с Бокой - одно целое!
Нельзя определить, где кончается он и начинаюсь я.
Нас соединила любовь.
Мы сделаны из той глины, из которой Роден лепил свой "Поцелуй".

Я благодарю судьбу за встречу с Бокой,
А Бока благодарит Жанну д'Арк за победу!

....................


МОЛИТВА

Господи! Спасибо тебе, что Ты соединил нас!
Спасибо тебе, что за долгую жизнь не было меж нами разногласий.
Я была окружена его заботой и вниманием и беспечно жила.
Ему никогда не было скучно со мной, и кроме меня никто не был нужен.
Он помогал моему творчеству и поддерживал во мне веру в себя.
Прошу Тебя, Господи! Не разъединяй нас!
На все мои поступки я должна иметь его согласие.
Должна делить с ним радость и горе.
Помоги нам, Господи, быть вместе!
Помоги, чтоб он был всегда рядом!

....................................................

СОСНА В КРЫМУ

1998

А помнишь, мы лежали
Под сосной на одеяле,
И сквозь длинные иглы сосны
Небо синее-синее до лиловизны.
Кипарисы горды, что ветру не клонятся,
Топчут ирисы, спускаясь по склону.
Воздух зноем дрожал -
Гору зигзагами рисовал.
Море сине-зеленое
С белой каемкой по краю.
Пляж - розовый...
У самой кромки на рассвете,
Казалось, кроме нас
Нет никого на свете.
Ту сосну мы не забыли,
И через несколько лет,
Я написала ее портрет.

........................................................

1998

Мы встретились весной на распутье.
Страна была танками перепахана.
Гимнастерка потом пропахла.
Куда идти?
По какому пути?
Прошлое кануло без возврата.
В углах рта обида зажата.
Не верил больше
Ни во что хорошее.
Своим чутьем собачьим
Я прижалась к нему сердцем горячим.
Кроме душ соединять было нечего,
И слились они в счастье человечьем.
Оба, как ожили.
Полвека прожили.
Под ногами золото шуршало,
Облака неслись над головой.
Эти все неземные богатства
Мы тащили к себе домой.
Нежен был, как к невесте.
Все жалел, что не с детства вместе.
А в ту ночь,
Опали разом листья
С берез и кленов, тополей.
И сердце перестало биться.
Теперь одна.

---------------------

УШЕЛ

1998

Ушел от меня Бока.
Тихо. Молча. Не тревожа.
Это так на него похоже.
Чтоб я не плакала, не металась,
Чтоб сердце не надрывала.
А сам все дальше, дальше...
И уж совсем издалёка
Я кричу ему:
 - Бока! Бока!

ШЕРП

221

      Как только мы получили отдельную квартиру, так решено было купить щенка.
Какой породы?
Не все-ли равно - все собаки хороши.
Но собаки все разные, и делятся не на маленьких и больших, а на породистых и дворняг, на комнатных и дворовых, на охотничьих и декоративных, с нервным и спокойным нравом, лающих и молчаливых, с длинной и короткой шерстью.
Например, возьмете вы себе болонку, маленькую, пушистую, очаровательную... И потеряете покой.
Болонка очень нервная собака, будет лаять по пустяку и не даст покоя не только вам, а что гораздо хуже, вашим соседям.
Или жесткошерстный фокстерьер - это неудержимый, импульсивный как ртуть, яростный драчун. Он бросается на всех собак и кошек. За ним не поспеешь уследить. Его невозможно оттащить.
Доберман - быстрый, грациозный как лань, нервный, даже истеричный, часто агрессивный. Он лает, воет, грызет, царапает до тех пор, пока не добьется своего.
Спаниель - милая, шелковистая, симпатичная. Но это охотник, ее непременно надо водить на охоту, иначе в ней гибнут те качества, ради которых это порода выведена.
Дог - огромный, красивый, меланхоличный. Это очень нежная порода, требует особого внимания, ухода, заботы. Ему нужен простор, тепло, дача, где можно играть, бегать, плавать, быть на солнце...
Овчарка - сторожевая собака. Ее в комнате держать нельзя, от нее пахнет псиной, она теряет много шерсти. Она сильная, злая, коварная, как дома, так и на прогулке.
Сенбернар - огромный, мохнатый, добрый, ленивый... Ему тоже надо простор, дача, солнце... С ним нужно играть, бегать, его особо надо кормить.

222

Вырастить такое прекрасное животное очень трудно. Нельзя держать его на балконе. У них от рахита сгибаются кости.
Чаще всего мы видим одних инвалидов. В этом преступлении вина целиком ложится на хозяина.
      Это все я узнала позже.
А тогда мы ехали по адресу покупать щенка, даже не зная, какой породы.
Оказалось - боксер.
Их у матери было восемь штук.
Все коричневые, а один белый.
Нам понравился белый своей необычностью.
У него было на спине пятнышко и черные очки вокруг глаз.
Везли его за пазухой.
Ему исполнился месяц. От него пахло молочком, он дрожал от страха и по-детски всхлипывал.
Поминутно делал лужицы, ковылял и расползался на линолеуме.
Мы поместили его на кухне, на маленьком матрасике.
Я знала, что собаку баловать нельзя, брать на руки нельзя, пускать на тахту нельзя, пускать в комнату нельзя.
Дали ему имя Шерп, в честь шерпа Норгей Тенсинга, взошедшего на белоснежную, самую высокую в мире вершину Эверест.
Так прошла неделя.
      А на другой неделе к нам приехала Верочка, ветеринарный врач, хозяйка Джаги, отца Шерпа, чемпиона Москвы.
Посмотрела она на блюдечко с колбаской... и заявила:
 - Если вы  не будете с ним гулять по четыре часа в день, если не будете кормить его строго по расписанию, ежемесячно увеличивая рацион, как положено по инструкции, то щенка у вас отберем, так как это щенок от племенных родителей с великолепной родословной, и за его развитием будет следить клуб собаководства.
       Она дала мне все необходимые указания, как, когда и что делать, как себя вести, как с ним гулять, обязательно на поводке, но так, чтоб он поводок не чувствовал...

223

Словом, я поняла, что каждый, кто берет щенка, участвует в огромной, многовековой работе человека по выращиванию чистой породы и несет моральную ответственность.
С этого дня все изменилось.
Я кормила Шерпа шесть раз в день, строго по часам.
Гуляла четыре раза по часу.
Безропотно вытирала лужи, как меняют пеленки грудным детям.
Потом, когда подрос, кормила пять раз, затем четыре, три, два и, когда исполнился год, раз в день, давая на ночь только кефир.
Я приготавливала фарш из мяса, лука, свеклы, моркови, всякой зелени, все это разбавляла бульоном и подсыпала немного сырого "Геркулеса".
Кости давала только для развлечения, очень редко.
Сахара - не более одного куска в день.
Надо сказать, Шерп вырос рослым, веселым, сильным.
Когда мы отвели его на выставку молодняка, где выставлялись целыми семьями, Шерп был уже крупнее своей матери, все думали, что он - отец.
А когда мы выставили его на выставке годовалых, он из трехсот боксеров был поставлен в первую десятку и получил золотую медаль.
Только на этой выставке я поняла, как он прекрасен. Особенно хороша была у него голова (что особенно ценится). Широколобая, с большими, карими, маслянистыми, широко расставленными глазами и коротким, чуть вздернутым носом.
Надо сказать, что в клубе сoбаководства белых боксеров бракуют.
Шерпа только потому не браковали, что у него были черные очки вокруг глаз, черные уши, нос и губы.
А экстерьер был так хорош, что как его не измеряли, придраться было не к чему. Поэтому на Всесоюзную выставку ему прислали приглашение, как одной из лучших собак Москвы (от Москвы было только три боксера).
Шерп занял пятое место!
Мы ликовали!
Конечно, мы провели с ним большую работу.

224

Мы много с ним гуляли и очень активно плавали, зимой он буксовал Боку на лыжах, возил меня на санках и, конечно, много занимались дрессировкой.
Все исполнял отлично, с большим желанием, играючи.
Мы не расставались с ним никогда.
Он бывал с нами во всех наших поездках и никогда нас не обременял.
Я уж не говорю, что с ним мы не боялись никаких неприятных встреч.
Увидят Шерпа и далеко обойдут.
Он прожил у нас десять лет и кроме радости никогда ничего не доставлял.
Если хочешь, чтобы твоя собака была хорошей, надо ее воспитывыть, выходить так, чтобы потом получать только радость.
Он у нас не был дурачлив.
Даже при встречи со злыми собаками, как-то умел их обезоружить.
Не обращал никакого внимания на кошек, потому что та же Верочка мне сказала:
 „Большинство собак гибнет под машинами из-за кошек - кинется за ней, и...“
     Зато не мог спокойно смотреть на футбол и отнимал мяч у играющих.
Мальчишек любил!... Они ему платили тем же.
Идем гулять, а нас уже ждут ребята.
Как они играли!
Шерп отнимет у них мяч и с мячом в пасти с сияющими глазами мечется среди них. И нет возможности отнять у него мяч, так находчиво и ловко он изворачивается в их веселом окружении.
А то, в прятки играют. Они прячутся, а он их находит.
А как трогательно он относился к щенятам, даже игрушки с пищалкой он брал так, чтобы она не пискнула.
     Много друзей было и среди собак. Еще издали они настороженно поднимают уши, затем, узнав приятеля, припадаю на передние лапы и замирают.

225

Потом радостно бросаются друг на друга, подскакивая в пляске и, с неожиданной скоростью делают один - два круга, стелясь по земле. У переднего - встревоженно косящий глаз, а у догоняющего - веселая, озорная морда, с до отказа вытянутой шеей. Молниеносный поворот, и они опять бросаются друг на друга, подпрыгивая, обнимаясь и сталкиваясь. Затем игра становилась ожесточеннее. Овчарка по-волчьи оскаливается, рычит, глаза ее зло загораются, уши прижаты. Она ловко нападает, увертывается и сатрается укусить Шерпа. А он, тяжелый, массивный, не может справиться с инерцией, полный радушия и веселья таращит маслянистые глаза, сопит, фыркает, прижимает ее лапой, давит грудью и тычет короткой мордой. Овчарка старается схватить его за горло. Он он не сердится даже тогда, когда она его прихватывает по-крепче. Он только пискнет по-детски, замрет на мгновение, и вот они уже опять несутся, обгоняя друг друга, сопя и лая в неистовой игре.
Здесь столько озорства, радости, беспечности...
Столько веселья, счастья...
Все это в таком бешеном темпе, в неожиданных вариациях с мгновенными сменами от поражения к победе...
Смотришь на них, и все на свете забываешь.
Вернешься с прогулки отдохнувшей и посвежевшей.
      Я очень плохо чувствовала себя, когда у меня было пониженное давление, головные боли...
Прогулки с Шерпом все излечили.
Я по шестнадцать километров бегала с ним по пустырям и оврагам, играла вместе с мальчишками, забывая о своем возрасте.
Его все любили.
Где бы мы с ним не жили, он всегда располагал к себе окружающих.
Когда мы уезжали, приходили прощаться не с нами, а с Шерпом: "Приезжайте еще! Привозите Шерпа!"

226

      Прямо скажу, у него не было недостатков.
Он на редкость был послушен и деликатен.
Никогда ничего не просил, не упрямился.
Единственным недостатком было его гостеприимство. Слишком эмоционально встречал гостей. Мог облизать с ног до головы. Приходилось запирать его на кухне, пока не пройдут первые восторженные минуты.
      Однажды "папа" отвез нас на дачу и там оставил. Когда машина тронулась, Шерп растерялся, кинулся за ней, потом вернулся страшно взволнованный и подавленный.
Мы вдвоем прожили там три дня, но с тех пор доверие к "папе" навсегда было подорвано.
Во всех последующих поездках от от "папы" не отходил. Если "папа" почему-либо подходил к машине - бросался за ним, несмотря на то, что я оставалась в лесу.
Шерп был очень добрый, но попробуйте замахнуться на "папу" или "маму", бросится на обидчика.
Этому он был обучен.
Машину тоже оберегал.
Попробуй сунуть руку в открытое стекло...
Во всех остальных случаях - полное благодушие.
      Его выразительная морда отражала все оттенки внутреннего состояния: радость, тревогу, растерянность, смущение, тоску, обиду, презрение, возмущение, гнев, гордость, смирение, просьбу...
Можно без конца перечислять. На морде его я читала все человеческие чувства.
Мы с ним понимали друг друга с полуслова.
Если заболевал, клал голову на тахту.
Он привык, когда приходил врач его осматривать или делать укол, я клала его на тахту, для удобства врача, и он понял, что когда он болен, надо ложиться на тахту.
Но без разрешения на это, лечь нельзя.
      Меня всегда удивляла одна особенность.

227

Обычно он лежал на своем матрасике в кухне, но когда луч солнца ложился в соседней комнате на пол, Шерп шел и ложился в солнечный квадрат.
Как он узнавал, что луч пришел в соседнюю комнату?
И еще, когда "папа" подъезжал к нашему дому, Шерп сразу бросался к окну.
Я знала, приехал "папа".
Машин останавливалось много, но "папу" он узнавал мгновенно.
Какой же тончайший слух!
Ведь "папу" он отличал по стуку мотора.
Днем он часто садился на тахту, как человек, свесив ноги. Передними он облокачивался о подоконник и так долго сидел у окна с высоко поднятой головой, вытянутыми передними лапами, как пианист.
Я его называла Ван Клиберн.
Когда же кончался день, и я могла присесть у телевизора, Шерп клал мне голову на колени:
 - Погладь!, -"говорил",- приласкай!
Жили мы с ним душа в душу.
Никогда никаких капризов, никаких неприятностей. Я благодарна судьбе за то, что был у меня такой добрый, теплый, верный, преданный друг.

Теперь хожу на холмик и шепчу:
 - Мой тихий!
 - Мой белый.

ЕЛИКОНИДА ЕФИМОВНА
ПОПОВА-ЦВЕТАЕВА-ЯХОНТОВА

1

       На мой звонок дверь открылась и...
Два огромных карих проникающих и вопрошающих глаза... Она круто повернулась спиной, сказав:
 - Проходите.
Я последовала за ней. Через два-три шага:
 - Вот эта комната сдается.
А сама прошла в глубину квартиры.
Я принесла свои вещи. Их было немного. Небольшой чемодан с бельем, медное ведро, несколько кумганов, череп, что я привезла из-под Волоколамска с трудфронта, и скамейка, сколоченная из неотесанных, даже с корой, толстых сосновых поленьев (из реквизита кино-картины "Белый клык", что год назад снимали на нашей студии). Матрац я покрыла домотканой, яркой полосатой тканью, а медную посуду и череп поставила на пол.
Как потом я узнала, проходя мимо моей открытой двери, друзья Лили сказали ей:
 - Вы не ошиблись, это как раз то, что Вам подойдет.
А еще через два дня кто-то опять из ее друзей обратился ко мне с просьбой:
 - Не могли бы Вы взять над Лилей шефство. Словом, когда будете себе что-то готовить, имейте в виду Лилю.
Я подумал: "Жена Яхонтова, наверно избалованная яствами..." А я обедов-то никогда не готовила.
 - Разве я смогу?
 - Сможете.
И вот я поджарила несколько купленных котлет. Положила две на тарелку с вареной картошкой, полила картошку подливкой, добавила к этому кусок хлеба и отнесла Лиле.
Она сказала:
 -  Спасибо.
И съела все. Так мы стали обедать вместе.

2

 
Обеды были чрезвычайно просты: то пельмени со сметаной, то котлеты с картошкой, а то опять пельмени. И ни разу за все пять лет, кроме СПАСИБО я не слышала ни одного слова неудовольствия, пожелания, ни одного замечания.
Лиля на редкость была приветливой, внимательной, чуткой и шутливой.
       Так прошел месяц. И вдруг...!
Любочка, хозяйка комнаты, которую я снимала, и которая жила у мужа, разошлась с ним, пришла и сказала мне:
 - Я возвращаюсь. Вам придется освободить мою комнату.
А на носу зима. Комнату найти невозможно.
Выручила Лиля:
 - Перебирайтесь ко мне. Будем жить вместе.
Вот так я очутилась в одной комнате с Лилей. Нас разделяла только перегородка и шкаф.
А была я не одна. У меня был Бока.
День наш складывался примерно так: рано утром, часов в семь, я вставала и уходила на работу. Лиля просыпалась много позже. Пока я была на работе, Лиля писала книгу "Театр одного актера" и принимала бесконечных посетителей. Приходили актеры, поэты, сценаристы, художники, искусствоведы, чтецы, скульпторы, композиторы... Обсуждали тексты, сценарии, либретто... Рассуждали об искусстве, о театральных постановках, концертах. Пили чай, курили, писали, читали, играли на рояле.
Некоторые актеры приходили месяцами ежедневно на репетиции. Лиля писала им сценарии концертных номеров, отрабатывала текст, режиссировала все мизансцены, интонации, выбирала костюмы. После того как работу эту принимала комиссия Филармонии, Лиля получала деньги. Но так как получала она редко, нерегулярно, и деньги небольшие, была почти без средств к существованию.

3

Я возвращалась домой часам к пяти. К этому времени наша кухонька была завалена грязной посудой. Я мыла, выгребала веником мусор, вытряхивала окурки, наводила порядок, жарила котлеты. К этому времени с работы возвращался Бока. Мы вместе с Лилей, а часто и с кем-нибудь из ее посетителей обедали на моей половине, а потом пили чай. Чай этот частенько затягивался до трех-четырех ночи. Разговоры были всегда интересные. Многое рассказывала Лиля о Яхонтове, об их репетициях, постановках, концертах. Читала только что написанные фрагменты книги. Лиля никогда не говорила о быте. Быт просачивался водой сквозь сито времени. В ее памяти оставались только этапы работы:
 над "Пиковой дамой".
 над "Горем от ума",
 над "Петроградом",
 "Евгением Онегиным",
 "Манифестом"...
Как работали, с кем, что получалось. Работали днем и ночью. Яхонтов уходил на свои концерты, а Лиля продолжала выстраивать композицию.
Текст писали на листах бумаги, листы последовательно склеивали. Получалась длинная- предлинная лента. Ее приходилось скручивать в свиток.
На репетициях под голос Яхонтова (он знал текст наизусть) Лиля синхронно прочитывала ленту и мгновенно вносила поправки, после репетиции, немедленно, по живому следу, вносились уже точно, аккуратно, разборчиво. Надо было разрезать, дополнять, переписывать заново куски текста, сокращать... Каждая новая репетиция - новые исправления.
Кто мог делать все это?
Кому можно было доверить это?
Конечно эту черную, кропотливую, ответственную и необходимую работу делала Лиля.

4

За день не раз разворачивая и скручивая ленту, она сама знала ее почти наизусть.
Под утро бывало, Лиля так уставала, что говорила:
 - Лошадь пала! Упала лошадь!
Так отшлифовывалась композиция.
       Обо всем этом Лиля хорошо написала в книге "Театр одного актера". Книгу эту писала она на моих глазах, главу за главой, читая фрагменты ее по вечерам. Читая тоже не спроста, а чтоб услышать, выверить. Яхонтов сам хотел написать книгу, но руки не доходили. У Яхонтова остались только разрозненные записи мыслей на случайных листах бумаги или в хаотичном, с очень большими пробелами по времени, дневнике.
Конечно, Лиля этими материалами пользовалась, она взяла все из его записей. Но из этих драгоценных обрывков сложить книгу было нельзя. Они послужили только материалом, основой. Сцементировала все Лиля, досконально знавшая, помнившая и прочувствовавшая все творчество Яхонтова.
      Яхонтов совершенствовался постепенно, вместе с Лилей. Их создала совместная работа. Разумеется Лиля могла опубликовать эту книгу от своего имени, но она поступила иначе. Она отдала авторство Яхонтову. Книгой она хотела увековечить Яхонтова.
В этом сказалось ее человеческое благородство. Она никогда не приписывала себе его заслуг, не преувеличивала своего значения.
Однако Яхонтов без Лили работать не мог. Доказательством этому послужил один их разрыв.
        Лиля вышла замуж за композитора Цветаева (и по паспорту была Цветаева). Но прожила с Цветаевым недолго. Я не помню точно, не то год, не то два. А расставшись, поехала в Ленинград искать Яхонтова.

5

Нашла его в гостинице в состоянии тяжелой депрессии. Яхонтов обрадовался ее возвращению, он воскрес. Говорил, что у него все оборвалось, остановилось. Он не сумел, не смог работать один. Ему нужна была Лиля, как опора, как конструкция, как камертон.
"Я люблю такие глаза,- сказал Яхонтов о Вахтангове,- с ними правильно ощущаешь себя в сценическом пространстве."
Он очень дорожил Лилей. И больше они уже никогда не расставались.
        После смерти Яхонтова мы с Лилей ходили прослушивать его записи в ВТО. Ходили на концерты чтецов: Мышкина, Сорокина, Смоленского. Вообще мы с Лилей жили одной семьей. Все происходило на наших глазах, при нас: репетиции, разговоры с посетителями. Мы вели себя тактично, нас не было слышно, мы старались не мешать, но мы присутствовали тут же и невольно были свидетелями, слушателями, и мне всегда все было интересно.
       Лиля располагала к себе, мы относились к ней с уважением, почтением, постоянно хотели сделать для нее что-то полезное, приятное.
Атмосфера Лилиного дома была настолько творческой, что и я стала участвовать в общих разговорах. Рассказывала о своей работе в мультипликации, об уроках рисунка, о выставках. Приносила свои акварели. Некоторые работы висели у нас на стенах. Часто  к нам приходил наш учитель Тейс.
       Я много узнала о Лиле и ее семье.
Родилась Лиля в Минеральных Водах. Отец ее, Ефим Филиппович, был машинистом, водил поезда. Получал сорок золотых рублей. Жили они скромно, но безбедно.
В Минеральных Водах было депо, и потому вокруг образовалось селение железнодорожников.

6

Жили они в небольших домиках с садовыми участками. Я ездила туда, там и сейчас все также.
       Мать Лили была красавица. Когда Лиля родилась, мать тут же отправила ее к своей матери, чеченке, в аул. Лиля конечно этого не помнила. Ее привезли в Минеральные Воды, когда уже появились две сестренки Ольга и Таисия.
       Отца Лилиного я увидела уже глубоким стариком - приезжал погостить. Был он самый обыкновенный русский, крупный, уже отяжелевший, седой, розовощекий, голубоглазый, с большими добрыми руками. За долгую жизнь он вряд ли прочел одну книгу.
       Ольга - средняя из дочерей.
Я была близка с ней, дружила. После смерти мужа, архитектора, она работала у нас в мульт-цехе кладовщицей, раздавала нам бумагу, краски, кисти, целлулоид... После школы, девочкой пятнадцати лет, она работала в депо токарем, а потом вышла замуж. Ольга - крупная, красивая, добрая, верная, радушная, скромная, с прекрасным открытым лицом.
Это она познакомила Яхонтова с Лилей.
Шла она днем домой по бульвару в Минеральных Водах, прямая, статная, с толстой косой за плечами, а за ней заезжий Яхонтов с виноградной кистью в руке. Он ел виноград, выплевывал косточки и во весь голос читал Маяковского (возможно, не только Маяковского). Словом, они заговорили, и Ольга сказала:
 - Так Вам нужно к Лиле.
И дала ему адрес в Кисловодске, где в то время жила Лиля у своей подруги и ее матери, образованной, интеллигентной, хорошо знающей литературу. Лиля прожила у них пять лет, и это-то и дало подлинное образование и воспитание. Во всяком случае, о школе она никогда не вспоминала.
      Когда явился Яхонтов, а с ним Пушкин, Онегин, Татьяна, Маяковский, Есенин.... Сад был засыпан золотым кленовым листом, шуршащим под ногами, а все вокруг под синим небом было переполнено Яхонтовым.
Он пробыл у них две недели.

7

       А зимой Лиля надела бархатную лиловую накидку бабушки (пальто не было) и поехала к  Яхонтову в Москву.
       Таисия Ефимовна - младшая, была замужем за крупным инженером-строителем. Жили в Киеве, в новом доме, в хорошей просторной квартире. Не раз приезжали к нам в Москву на два-три дня по делам.
Таисия Ефимовна  - красивая, синеглазая, крупная, полная. Как войдет, сразу заполнит собою все пространство. Медлительная в движениях, хозяйственная, обстоятельная, нарядная, яркая. Любила ходить по магазинам с сумкой, покупала рубашки для сына, брюки для мужа, материи на платья. Очень была хлебосольна. Дом наш наполнялся ее духами, запахами сдобы, украинским говором. Вечерами садилась в глубокое  кресло удобно и вышивала крестиком для дивана подушку яркими розами.
К нам с Бокой относилась как к своим, приглашала к себе в Киев. Лиля ездила туда, там ее астма оставляла.
        Когда девочки были еще маленькие, вспоминала Лиля, к ним иногда приезжал „богатый человек“. Он долго разговаривал с мамой в доме, а девочки все это время сидели в саду на скамейке, как воробушки на проводе. Они понимали, что отцу об этом знать не надо. И об этом никто никогда не говорил. А один раз этот человек повез маму и Лилю на поезде и показывал маме имение, которое хотел купить для нее. Но мама отказалась.
А еще Лиля помнила, как во время революции, когда рабочие депо митинговали и ходили по улицам с революционными песнями, мама сшила красное знамя из своей юбки.
Умерла мама совсем молодой, в страшных муках от заворота кишок.
Отец потом женился на совсем простой женщине. А девочки разъехались.

8

      Я написала обо всей семье все, что помню, не знаю, удалось-ли мне этим подчеркнуть, что Лиля была совсем другая, не из того теста.
      Лиля - аристократка в самом лучшем духовном смысле. Скорее миниатюрная, женственная, мягкая. Хрупкие плечи, маленькие изящные руки. Смуглое лицо с большими, широко расставленными внимательными глазами. Овал лица энергично шел на конус к маленькому, но твердому подбородку. Безукоризненный нос и маленький рот. Никакого грима, никаких украшений. Спокойная, доброжелательная, сосредоточенная, строгая. Она совсем по-другому думала, по-другому жила, по-другому расставляла мебель, ставила цветы.
Придешь, а у нее на полу в "серебряном" блюде кувшинки плавают. А иногда в корзине розы на стене висят. А зимой на рояле в медном ведре букет сухих веток до потолка. Она могла монгольский роскошный кожаный расшитый халат набросить на старое кресло, отчего кресло становилось троном. На плиту кроме чайника она никогда ничего не ставила. Сама всегда была в халате, а выглядела прекрасно одетой. Возьмет трехметровую ткань, сложит пополам, прорежет наверху на сгибе отверстие для головы и как Будда сидит на тахте. Она была не многословна. Говорила тихим голосом. Двигалась пластично, бесшумно. Ее никогда не было слышно. Своими маленькими очаровательными руками сворачивала себе астматол, как махорку, и курила, курила, курила...
Говорила, что злость, ненависть разрушают человека. Ко всем относилась с интересом, в каждом находила что-то особенное. Никогда ничего не жалела. Драгоценностями для нее были только рукописи Яхонтова. Бедности она не чувствовала.
       Однажды мы провожали ее в Киев.

9

Вошли в вагон, а вагон оказался общим, заполненным какими-то оборванцами. Везде сидят, лежат, стоят, курят махорку, дым коромыслом, с потолка свешиваются босые страшные ноги... Я в ужасе. Как доедет Лиля? Она и так задыхается.
       Когда она вернулась, первое, что я спросила:
 - Лиля Ефимовна, как Вы доехали до Киева?
Лиля вся засияла:
 -  Это была весна! Я попала в цветущий сад! Столько радости! Какое возбуждение! Ведь это зеки возвращались из ссылки!
       А вот еще одна черточка.
Они с Яхонтовым боготворили Маяковского, не пропускали ни одного его выступления в Политехническом музее. Но когда встречали его на улице, шли за ним, затаив дыхание, не смея приблизиться.
Это они, благодаря которым Маяковский стал доступен, понятен нам, вошел в нашу жизнь.
        А как поступила Лиля со мной. Она сказала:
 - Пишите книгу.
 - Лиля Ефимовна! Как книгу? Как писать?
 - А так! Рассказывайте, а я буду записывать за вами.
Так началась моя книга.
Господи! Как же мне повезло! Что я пять лет прожила с ней бок о бок!
А раз даже услышала:
 - Я никогда так хорошо не жила, как с Вами.


КСЕНИЯ НЕКРАСОВА

1987

229


       „Это было давно.
Так давно, что люди забыли.
В те времена жили еще драконы и разные другие чудовища, пожиравшие беззащитных людей. А люди ютились в пещерах большими семьями, где в липком тепле тесноты размножались, не помня матери, не зная отца.
Только усилиями всех могли раздобыть себе пищу.
Криками и палками загоняли они зверя в яму, добивали его камнями и съедали.
Шкурами прикрывали нагое тело.
На шкурах и спали.
Костер горел при входе, как единственная защита от диких зверей.
Они постоянно поддерживали огонь, дорожили им, не умели еще добывать его искрой. Уходя на охоту, обязательно оставляли одного человека хранить огонь.
Долго сидел у костра юноша.
Смотрел, смотрел на пляшущий огонь и сам не заметил, как поднял с земли острый камень и стал высекать им узор.
Узор из сплетения линий, из ритма, из чувств и из страсти.
А солнце склонилось над миром, лучом заглянуло в пещеру, зажглась на стене красота.
И юноша замер от счастья.
Закат расстелил тигровые шкуры.
Усталые люди, вернувшись с охоты, застали под пеплом остывший костер.
Они возмутились:
 - Он обрек нас на гибель!
Хотели убить.
Но старший сказал:
 - Лучше прогоним его на вечную муку.
Это было давно, так давно, что люди забыли, остался только на стене узор.“
Это прочла нам Ксюша.
        Я помню, как она вошла, по обыкновению высоко держа голову, с листком бумаги в трепещущей руке.

230

Села в глубокое кресло и, как всегда нараспев, пропела своим высоким голосом новую, только что написанную поэму.
Я пересказала только грубо сюжет этой поэмы, которая, как спелый плод, сочилась богатым вымыслом, фантастичностью мира, яркими образами и глубиной содержания.
Мне запомнилась только одна ее строка:
"Закат расстелил тигровые шкуры".
Представить только картину...
Огненно-рыжий закат протянул сине-черные тени, как полосатые шкуры, под ноги усталым охотникам.
       Ксюша Некрасова.
Я услышала о ней прежде, чем увидела ее.
Услышала от самой Лили Ефимовны Яхонтовой, у которой только что поселилась.
Лиля сказала:
 - Ксюша - поэт. Очень своеобразный и талантливый поэт.
У нее больное сердце, отчего она немного отечна и синюшна. После сильного сотрясения мозга у нее трясутся голова и руки.
У нее есть сын Кирилл, с рождения воспитанник детского дома. Ксюша очень любит своего сына. Она нигде никогда не работала. Не имеет никаких документов. Нигде не живет - не прописана. Ходит Ксюша в случайных одеждах с чужого плеча. До самого снега без пальто, без шапки, без белья, без чулок. К зиме каждый раз возникает проблема, во что одеть Ксюшу.
Является она всегда неожиданно, в разное время дня и ночи.
Иногда, чтоб поесть.

231

Сделает себе тюрю из остатков вчерашнего хлеба, туда же добавит соли, лука, немного воды.
Миску потом не помоет.
Если откроет шкафчик, чашку достать или ложку, дверцу потом не закроет.
Иногда придет за деньгами на подарок для Кирюши.
Иногда просто сядет на пол и на обрывке бумаги дрожащей рукой пишет каракули своих стихов.
Иногда я замечала, что на моей кровати спала Ксюша.
Я злилась.
Иногда я видела, как Ксюша вытирает лицо моим полотенцем.
Я злилась.
Иногда она чистила зубы моей щеткой.
Я злилась, негодовала.
А она говорила:
 - Брезгливось большой порок.
А Лиля говорила:
 - К таланту надо относиться сниcxодительно - надо уметь прощать.
Иногда Лиля мыла Ксюшу в ванне.
Давала ей белье.
Иногда Ксюша надевала браслет и бусы.
Поносит немного, потом вернет.
Никогда она не просила больше самого минимума.
Никогда никому не завидовала.
Никого не осуждала.
Не помнила зла.
Жила вне всякого быта, как трава из-под асфальта.
Жила вне всяких законов, условностей, как кошка.
Несмотря на внешний вид, никогда не теряла человеческого достоинства. В ней не было никакого жеманства, фальши, никакого желания понравится, льстить.
Со всеми людьми чувствовала себя равной. Всегда была предельно вежлива, проста простодушна, правдива.
Кто бы не присутствовал, как бы не была интересна беседа, Ксюшино появление сразу меняло обстановку.

232

Ксюша становилась центром.
И потекут, потекут стихи ее, как родниковый ручей.
       Ксюша никогда о себе ничего не рассказывала, но однажды Лиле...
Как росла она в глуши, в тайге, в одинокой избе, в шести километрах от человеческого жилья на Урале. Воспитывал ее бывший офицер (фамилию не сказала). Он же обучил Ксюшу грамоте.
Сказала, что была она дочерью Григория Распутина и какой-то знатной дамы.
Когда ей минуло пять лет, к ним в тайгу приезжала однажды кавалькада "знатных", как выразилась Ксюша, людей.
Они долго говорили с воспитателем, смотрели фотографии.
Ксюша это помнила.
        Мы с Лилей всегда сквозь внешнюю Ксюшину неприглядность видели ее женственность и изящество.
        Ее портрет писал Фальк.
Портрет был выставлен в Манеже.
Почти ежедневно Ксюша бывала в Доме Литераторов, где просила напечатать ее стихи.
Просила комнату.
Поэт Щипачев взялся редактировать ее книгу.
        В 1955 году вышла из печати ее первая из трех маленькая книжечка
"Ночь на баштане"
В ней стихи.
Одно приведу.

233

Кольцо

Я очень хотела иметь кольцо,
Но мало на перстень металла.
Тогда я бураны, снега и метель
Решила расплавить в весенний ручей
И выковать обруч кольца из ручья.

Кусок бирюзовой московской весны
Я вставила камнем в кольцо.
В нем синее небо и дно голубое.

А ветви деревьев от множества галок,
Как пальмы резные средь сквера стоят.

Спаяла кольцо я, надела я перстень,
Надела, а снять не хочу.

----------
        Комнату Ксюше дали.
Вот и стихи.

234

Моя комната

Куда-то все плывут, плывут
Продольные дожди
Перед окном моим.
А на столе цветы,
Как млечные созвездья.
Да стул один.
Да рукопись в углу -
Мои стихи -
Иль я сама - одно и то же,
Только форма разная и все.
И больше ничего.
Да, сор еще цветочный на полу.

-----------
       В этой комнате нашли ее мертвой.
Она умерла от сердечного приступа.



СОСНА В КРЫМУ

1968

236

         Помню как машина остановилась, мы спрыгнули, нам подали чемоданы и машина тут же исчезла за поворотом. Мы очутились среди острых осколков осыпавшейся скалы.
Воздух дрожал от палящего зноя и звона цикад.
Тени не было.
Хотелось пить.
Скалы окружали нас плотным кольцом и лишь немного раздвинулись, когда мы обогнули одну из них.
Здесь нам открылась небольшая долина, спускающаяся в сине-зеленое море.
Всего несколько домиков, остатки кипарисовых аллей и прячущийся за ними дворец Князя Голицына.
Это и был "Новый Свет", где нам порекомендовали провести отпуск.
Мы с трудом дотащились до первого домика, еле уговорили хозяйку сдать нам террасу, под которой, как потом оказалось, был курятник и утятник, так что мы задолго до восхода солнца просыпались.
Из разговора с хозяйкой выяснилось, машина здесь одна, что возит продукты в ларек для рабочих завода шампанских вин.
Продуктов привозят в обрез.
Курортников здесь не бывает и уехать отсюда не так просто, потому что машина загружена всегда до отказа.
Здесь все было выжжено солнцем и поросло голубой полынью, от чего стоял устойчивый горький воздух.
Ходили к морю, где на бархатно-розовом пляже кроме нас не было ни души.
Увидели сосны, что спускались со скал к самому морю, с длинными голубыми иглами, оранжевыми могучими ветвями и мягким ковром ржавых игл, толстым пластом лежащих под каждой сосной.
Мы выбрали себе одну.
        Это была королева сосен.
Самая большая, самая ветвистая, самая пышная, тенистая, приветливая.

237

Все десять дней мы провели под этой сосной.
С продуктами было трудно и скупо, так что при первой же возможности уехали.
Мы и злились, и чертыхались и даже смеялись, рассказывая обо всем этом.
Но...
Прошли годы, все плохое забылось и осталось в нашей памяти только: синее небо, дрожащее от зноя, сине-зеленое море с белой каемкой пены, набегающей на розовый песок и...
Сосна!
Как в холодную стужу в пушистых снегах русская печь, как мать, приветлива, ласкова, тепла... она и накормит и обогреет...
Так наша сосна, как мать, распростерла над нами свои сильные оранжевые ветви, напоила смолистым легким ароматом и цедила сквозь голубые иглы солнечные лучи так нежно, что в самую жару нам было легко и прохладно.

Пятнадцать лет мы вспоминали нашу сосну.
И вот однажды сели в свою машину и поехали к ней.
Мы легко ее нашли.
Она все такая же, хотя кто-то отпилил у нее одну толстую, самую нижнюю ветвь и вбил огромный гвоздь в ее могучий ствол.
Что скрывать! Ей грозит опасность, потому что там теперь много туристов.
Они жгут костры, и толстый слой игл, что лежал и хранил ее корни от зноя, исчез. А взамен - груда железных банок, битых бутылок, следы от палаток и ожоги от костров.
В этот раз я приехала к ней с акварелью.
         Впоследствии на "Весеннюю выставку московских художников" из моих работ выставили только
"СОСНА В КРЫМУ"
Я еще раз мысленно благодарила ее за это.

238

       Но вот сегодня сижу дома, мне звонок:
 - Вчера на обсуждении работ один из выступающих художников сказал:
"Какая прекрасная свежая акварель - Сосна в Крыму!"

У ПОДНОЖЬЯ

1971

240

Я сидела под деревом на самой окраине Бричмулы.
Передо мной расстилалась долина, ровная как стол, резко очерченная по самому ее краю глубокой прорезью горной речки Чаткал.
По ту сторону круто поднимались сине-зеленые холмы с розовыми осыпями.
За ними стоял Чимган, подпирая всей мощью своего конуса синюю высь и сверкая на солнце белоснежными гранями.
       Я приехала к его подножью из далекой Москвы и сидела с ним один на один в напряженном молчании, стараясь акварелью запечатлеть его величие и божественную прозрачность.
       Как вдруг нашу тишину сломали иступленные вопли и на поле выскочили дерущиеся ишаки.
Все это произошло быстро, разительно, я сразу поняла ситуацию.
Их было трое - она и два соперника.
Она, не успев проскакать... пошла легонькой поступью, скромно потупившись и изредка пощипывая на ходу травку, будто не имея никакого отношения к происходящему. А они, брыкаясь и  кусаясь, выкатились за ней клубком.
Серый был особенно ожесточен и весь в укусах.
На черном не видно было ран, но потому как он отступил, не трудно было заметить его изнеможение.
А победитель, разъяренный дракой, подбежал к своей желанной, негодующе оглядываясь на соперника, и тут же, забыв все, пошел с ней рядом, голова к голове, спокойно и тихо, унося свою нежность в зеленую даль к подножью Чимгана.

ЗИЗИФОРА

1988

242

        Воздух в Бричмуле был так легок и нежен, так напоен запахом, что казалось само небо, сама синева его благоухает.
Все травы, все цветы высохли уже, умерли до следующей весны, а зизифора росла, цвела и поила ароматом. Она совсем не была похожа на розу, которой непременно надо поклониться, чтобы услышать ее аромат. И не похожа на тюльпан, что красуется издали и ничем не пахнет. И на фиалку, что стыдливо прячет глаза в листву.
Зизифора растет маленьким серебряным прозрачным кустиком с бисером цвета, осыпавшим ее. Растет всюду на каменистой раскаленной земле, не прося у судьбы снисхождения, и только чуть дрожит на ветру.
Пейзаж как припудрен зизифорой.
И не зная, не замечая ее, все дышали ее ароматом.
Возможно, когда на свет рождался козленок, мама говорила ему:
 - Ешь все, что зелено вокруг, но никогда не трогай зизифору. Она нежна и беззащитна. Не имеет даже колючек. Ее надо беречь, иначе воздух станет другим.

        А потом пришел студент, а может профессор, что ходил по горам и громко пел: "Ловите ловите жар-птицу! Она улетит, улетит!..."
Он назвал эту травку Зизифорой и организовал маленький промысловый завод по добыче эфирного масла.
Масла в каждом кустике меньше капли таилось. Но местные жители на своих ишаках стали свозить эту нежную травку.
Под их окрики огромные копны, семеня копытцами, спускались с гор.
И застонало, заскрипело что-то на заводе.
Потянуло тяжелым смрадом перетертой в пыль серебряной травки.

243

      И скоро не стало в округе зизифоры.
И все забыли о ней.

Только коза говорила новорожденному сыну:
- Ешь все, что зелено вокруг. Но если тебе повезет, и ты встретишь зизифору, не наступи на нее. Ее надо беречь. Она нежна и беззащитна. Не имеет даже колючек. Ты сразу узнаешь ее, потому что воздух иной рядом с ней.

НА ВЕРНИСАЖЕ

1975 – 1984

245

         На выставке Московских Художников на Кузнецком Мосту, на вернисаже, где и мои чертополохи были выставлены, в толпе гостей встретилась я с глазами.
Седой мужчина среднего роста...
Не могу вспомнить.
А глаза знакомые.
На другой день только вспомнила.
          Было это почти сорок лет назад.
Тогда я от мужа убежала.
В чем была, как говорится.
Взяла только готовальню, что отец в подарок мне прислал, и пальто с вешалки.
Жила у подруг почти год.
А тут подала заявление в Художественный техникум, и понадобились мне рисунки в приемную комиссию представить.
А рисунки остались в папке на шкафу у мужа. Вот я и отправилась за ними к себе домой, в надежде, что успею взять до возвращения мужа с работы.
А для храбрости попросила Витю со мной пойти.
Мы с ним вместе на киностудии работали, он тоже рисованием увлекался.
Славный парнишка с чистыми улыбающимися глазами.
Когда к дому подошли, я ему сказала:
 - Ты тут подожди, я мигом.
Вошла в комнату, поставила к шкафу стул и только за папкой потянулась, как вошел муж.
Он сразу дверь на замок, а ключ в карман.
Я со стула спрыгнула, попятилась, а комната тесная, маленькая, пятиться-то некуда.
Произошла отвратительная сцена.
Я вырываюсь, стараюсь к окну (окно открыто было).
Я кричать:
 - Милиция! Помогите!
У нас в переулке всегда под окнами милиционер дежурил.
Услышал.
Пришел.
Я трясусь, реву, растрепанная, мятая, кричу, слов не нахожу.

246

А муж спокойно, вежливо милиционеру рассказывает:
 - Это воровка ко мне забралась, очистить меня хотела. Она меня уже обворовала - пальто и готовальню украла. Я на нее в суд подаю.
Я кричу:
 - Я не воровка! Я пришла к себе домой, свои рисунки взять!..
А муж:
 - Она тут не живет, не прописана.
Я кинулась в домоуправление.
Домоуправ посмотрел домовую книгу и говорит:
 - Вас муж выписал. Сказал, что Вы в Ташкент уехали. Вот уже пять месяцев, как выписал. Ладно приходите завтра, я Вас в прописке восстановлю.
Прописку восстановили, но с условием, что я тут буду жить.
        С этого дня у меня началась ужасная полоса жизни. Я приходила домой очень поздно, только для того, чтобы лечь спать.
Но спать мне не давали.
Из ночи в ночь меня изматывали преследованиями, угрозами, требованиями...
Он меня бил, душил, оскорблял...
Я еле живая выходила на работу, а вечером все начиналось сначала.

       Я просила помощи у соседей, но они не хотели вмешиваться, запирались на ключ, и что бы не доносилось из нашей комнаты, не выходили.
Я бегала в милицию.
Там сказали:
 - Муж и жена - одна сатана!
       И вот однажды утром, уходя на работу, я оправила свою кровать и взяла в руки пепельницу, чтобы выкинуть окурки.
В этот момент муж преградил мне дорогу, стал оскорблять и таскать меня за волосы.

247

Я, не помня себя, размахнулась и со всего маха ударила его в лицо.
Он закрыл лицо руками и меж пальцев потекли струи крови.
Я схватила пальто и убежала.
Пошла прямо в суд, просить принудительный размен комнаты (муж не желал разменивать) и в необходимость этого приводила доводом последнее происшествие.
        Началась судебная волокита.
Муж, навстречу гражданскому суду о размене, подал в уголовный суд о покушении на убийство, доводом к этому прилагал судебно-медицинскую справку о его сломанном носе.
        Все это тянулось долго - год.
Суды назначались, подом откладывались.
Свидетелей у меня никаких не было. Я не знала, как защититься.
        Словом, Районный суд присудил мне: "ГОД ПРИНУДИТЕЛЬНЫХ РАБОТ ПО НАЗНАЧЕНИЮ НКВД".
        Постановление Районного суда обычно утверждается в Городском суде.
По повестке я явилась в Городской суд, такая же беспомощная и незащищенная.
Желая узнать, когда начнется заседание, я вошла еще в пустой зал и обратилась к единственному человеку, что сидел за столом, предполагая в нем секретаря, и робко спросила:
 - Здесь будет разбираться уголовное дело Трусовой?
Он поднял на меня глаза, внимательно посмотрел и спросил:
 - Вы Трусова?
 - Да, - ответила я и вышла ждать в коридор.
Зал постепенно наполнялся людьми.
       Началось разбирательство и утверждение дел.
Меня трясло.
Я отлично понимала всю безнадежность моего положения.
Когда дошла очередь до моего дела и судья, зачитав обвинение, спросил меня:
 - Что Вы можете сказать в свое оправдание?

248

Я, еле живая от волнения, ответила:
 - Я ударила, защищаясь.
На что суд, поднявшись с мест, хотел было удалиться для утверждения дела.
       Как неожиданно для всех, сидящий все это время в стороне за столом, заваленным папками, человек, попросил слова.
Судья почтительно сказал:
 - Предоставляю слово Главному прокурору города Москвы, товарищу Озимову.
        И прокурор начал говорить.
Он говорил так взволнованно, с такой страстью, с таким возмущением, что судья с народными заседателями заерзали в своих креслах и даже судья, протянув стакан, сказал:
 - Не волнуйтесь так, товарищ Озимов. Выпейте воды.
         Озимов был возмущен решением, поражен слепотой и невнимательностью Районного суда.
Он требовал:
 - Закрыть, прекратить это "дело"! Как будто его и не было!
Он, прокурор, в процессе ознакомления с этом "уголовным" делом, прочел письма моего мужа, адресованные моим друзьям и знакомым, которые я предоставила в суд, как единственное свидетельство наших отношений, и в которых он ругал и оскорблял мое имя, пачкал его в такой грязи, разврате и всяческой нечистоплотности, что письма эти больше характеризовали не меня, а его самого - мужа.
Озимов так и закончил:
 - Письма эти должны были посадить на скамью подсудимых самого автора, как преступника и растленного человека!
Вот суть дела!

       Это было чудо!
Озимов меня спас!
Он снял с меня всю грязь!
.........

249

       А Витю этого, я больше не встречала.
Он меня тогда не дождался.
А на работе старался не попадаться на глаза.
Да и мне было тоже как-то неудобно, вроде я в чем-то виновата.
А может быть он и вправду подумал, что я воровка...

ЗАКОН ВОСТОКА

1984

251

Священное дерево

Звон цикад.
Жара.
Ни ветерка, ни дуновения.
Во всем выжженном, белесом просторе, что
видит зажмуренный глаз, одно единственное
дерево - это или чинар,
                или тут,
                или караагач.
Люди считают его священным - берегут.
Дерево это победило раскаленные камни.
Раздвинуло их.
Выросло.
Раскинуло ветви и создало прохладу и тень.
Оно, как оазис в пустыне.
Всякий путник остановится передохнуть.
Мимо никто не пройдет.
Хотя на земле возле него нет никаких
следов человека.
Только на ветках висят обветшалые тряпочки
в благодарность за подаренный отдых и прохладу.

Таков древний закон Востока.


252

Родник

Родник сочится из скалы.
Серебристой струйкой журчит у ее подножья
и дает жизнь зелени -травам, аромату мяты,
зарослям шиповника, путанице ежевики...
В зное солнечного жара из родника пьют горстями.
К нему припадают губами.
Пьют и не могут утолить жажду, так сладостна
ледяная вода - зубы ломит.
Приносят роднику только улыбку и только поклон.
А расставаясь, уносят его с собой в памяти благодарной.
Никто не запачкаeт живую струю.
Никто не бросит окурка.
Если камень упадет и преградит ему путь
 - камень отодвинут.

Таков древний закон Востока.

253

Дрова

Талые воды рушат обрывы и несут с необузданной
силой упавшие камни, кустарники и деревья.
Несут, пока не приткнут на крутом повороте к скале.
Когда спадет паводок, жители гор идут собирать
эти изувеченные, истертые обломки.
Наберут охапку, привяжут к своему ишаку-вездеходу
и приволокут домой по бездорожью.
Тяжел их труд и скудна их добыча.
Но никогда никто не срубит не только
дерево, но даже ветку.

Таков древний закон Востока.

254

Вода

Вода - это жизнь.
Ее ведут арыком.
Высоко забираются в горы и там со дна ущелья
отводят ее от реки по склону горы.
Тянут арык несколько километров, повторяя
изгибы горы, прорубая скалу, срезая склон ступенькой.
И тянут, тянут эту живую ниточку жизни
к садам и полям своим.
А сколько на пути этого прозрачного ручейка
соблазнов утечь, убежать, прорваться,
найти хоть маленькое отверстие,
хоть какую-нибудь щелку в камнях, чтоб сбежать
веселым потоком вниз, вернуться в ложе своей реки.
Сколько положено труда, чтоб создать этот арык.
Но сколько же нужно внимания, чтоб сотни лет
сохранять, беречь его, удержать эту прихотливую,
коварную, не желающую покориться
живую струю воды?!
Хранят все.
От мала до велика.

Таков древний закон Востока.

СЕСТРА

1964 - 1981

256

       Оставить Шерпа было не на кого, и потому решено было лететь всем вместе.
На аэродроме нас еще раз просквозило леденящим душу декабрьским ветром  с мокрым снегом, и мы поднялись в морозное небо.
        И вот когда напряженные хлопоты неожиданного отъезда оборвались гулом взревевших моторов, когда широкий и властный пояс крепко привязал в объятья мягкого кресла, тогда...
Рой воспоминаний, угрызений совести, ужас перед непоправимостью смерти сцементировали все нутро.
Мы были с ней совершенно разные, как плюс и минус, и также искрились при соприкосновении, иногда доходя до вольтовой дуги.
Какая самоотверженная любовь была у нее к нашей дряхлой, совершенно глухой маме, которой надо было налить, подать, принести, приготовить, дать лекарство, поставить горчичник, сделать укол камфоры. Hадо было истопить печь, достать дрова, заработать деньги.
После смерти мамы у нее не стало стимула жизни.
      Боже! До чего она была одинока!
      Я отчетливо представила себе, как Ирина до поздна провозившись с тетрадями, нагрела на керосинке воду, вымылась в большом тазу, все за собой убрала, легла в постель и, прежде чем выключить свет, еще раз посмотрела на мамин портрет, висевший над ее кроватью и с мольбой и страхом следившим за каждым движением Ирины.
Тут и случился с Ириной инсульт, парализовавший ей обе ноги, горло и глаза.
Только один глаз еще смотрел, как все вокруг дрожит и расплывается.
Это случилось в четыре часа ночи, и только к утру она смогла как-то одеться, сползти с крыльца и на руках выползти за калитку.
Тут ей помогли прохожие и соседи.
Они вызвали скорую помощь, и Ирину увезли в больницу.
Дом остался брошенным на произвол судьбы.
Дом, который она сама строила, создавала, чистила...

257

       Весной на кладбище у свежей маминой могилы Ирина сказала мне, что хочет быть похоронена рядом с мамой, в старой могиле нашего маленького брата Кирюши.
Она не просила меня об этом, только сказала.
Это знала я одна.
Вот почему мы летели.
На рассвете приземлились.
Город еще спал.
Такси домчал нас до дому.
Узкая кривая улочка.
Сухой по-зимнему арык, обсаженный талами, с вечно тянувшимися обрубками ветвей.
Постучали к соседям.
Взяли ключи.
Открыли калитку.
Сад был густо покрыт инеем.
Дом молчал какой-то мертвой, устоявшейся тишиной.
         Когда открыли дверь, нас обдало ледяным холодом.
Со стены на меня смотрели застывшие в ужасе глаза мамы.
Они смотрели на меня, а спрашивали об Ирине.

        В этот момент мы заметили, что ноги у Шерпа подгибаются, он падает.
Положили его на подстилку, закрыли пледом, и я побежала к ветеринару.
К счастью, ветеринар жил недалеко.
Когда я вернулась, Шерп беспомощно лежал на боку, судорожно вытянув лапы. У него двигались только глаза.
Ветеринар сказал:
 - Полный паралич.
Светало.
Мы приехали всей семьей для того, чтобы в трудную минуту чувствовать руку, плечо, взгляд. Но теперь кому-то надо остаться с умирающим Шерпом?!
Пойду я одна хлопотать о могиле.
       Уходя, в калитке я столкнулась с братом и его женой.

258

       Сергей - худой, в жесткой заскорузлой куртке и кирзовых сапогах, подбитых цокающими гвоздями.
Взгляд его тяжелый, мутный с неподвижным выражением. От глаз вдоль носа до самого рта идут две отечные складки, что усиливает заспанный, неумытый вид. Голос его грубый, монотонный, раз и навсегда установленный, как взгляд.
        Помню, он писал с фронта, когда фашистов добивали у них же на их же земле, что он наткнулся на свое отражение в зеркале, не узнал себя и испугался. Мне кажется, то выражение так и осталось на его лице.
        А Нина - в каком-то вылинявшем пальто с совершенно выцветшими глазами.
 - Ах! Вы уже прилетели?! Нам только вчера сообщили о смерти Ирины. Мы пришли за ее паспортом. Пойдем в больницу оформлять похоронную.
 - А я иду на кладбище хлопотать о могиле, - сказала я, и мы разошлись.

       Этим летом уже после смерти мамы, приехав к нам в Москву погостить, Ирина привезла с собой завещание.
Она сказала:
 - Дом будет твой. Я не хочу, чтобы что-нибудь досталось Сергею. Слишком много оскорблений я от него получила.
Я шла и обо всем этом думала.
        Город был пыльный.
Всю осень не было ни одного дождя.
И в душе все было сжато, смято, скомкано до боли.
Кладбище старое, уже давно закрытое, заросшее великанами-деревьями, повидавшими много горя.
        Хоронить можно, если есть могила, обнесенная оградой с надписью, по которой можно определить, что эта могила твоего предка.
На кладбище этом много наших могил.
        Мы в детстве с мамой каждую весну приводили их в порядок. Но за многие годы, за тяжестью жизненных событий эти могилы оказались заброшенными.

259

Ограды растащили, памятники сломали, и на месте наших могил сделали новые.
         И вот мне надо было доказать, что остатки кирпичного пьедестала являются могилой нашего брата, захороненного еще в одиннадцатом году.
        Администрация кладбища наотрез отказалась дать разрешение на захоронение Ирины, раз наша могила без ограды.
Но Ирина надеялась на меня!
Кроме меня никто это не сделает!
Я должна сделать!
Растерянная, в полном смятении, я стояла у кладбищенских ворот, не смея уйти, не добившись разрешения.
        И вдруг меня осенила мысль обратиться к калеке, грязной нищенке, что сидела в пыли на земле у ворот:
 - Что делать?
 А она:
 - Ты ограду поставь, тогда тебе разрешение дадут.
 - Да как же я поставлю?!
 - Обратись к "дяде" Коле, - кивнула она в сторону.
Я обратилась.
 - Хорошо, к утру сделаем, - ответил "дядя“ Коля.

        С кладбища я приехала прямо в больницу.
На территории больницы масса корпусов.
Меня поразила грязь, пыль, суета, неразбериха...
К кому не обратись, никто не знал, где сердечно-сосудистый корпус.
Еле-еле нашла.
Там тоже было грязно, тесно, многолюдно.
        Лечащий врач рассказала мне о последних днях Ирины. Передала мне ее часы, портмоне с десятью рублями и записку, написанную совсем незнакомыми каракулями.
Ирина пролежала здесь семь дней.
У нее был сильный склероз.
Она задыхалась.

260

Просила раскрыть форточку, но больные не позволили.
Она не могла встать.
Не могла говорить.
Не могла глотать.
На вопрос врача, нет ли у нее родственников?
Она мотала головой - нет.
Потом написала записку, что есть брат, но она не хочет, чтобы он приходил.
Умирала тяжело.
В последней записке написала мой адрес и просила телеграфировать.
Потом потеряла сознание.
 - Вот и все, - потом врач прибавила, - Зайдите в морг и предупредите "тетю" Аню, что вы приехали, а то могут захоронить без Вас.
       Морг.
Одно это слово вызывает ужас.
Сарай со многими окнами, кое-как и кое-чем заколоченными.
Несколько дверей.
Некоторые открыты настежь, некоторые тоже заколочены.
Войти я не решилась.
На зов никто не откликнулся.
Тогда я крикнула:
 - Ирина! Я приехала!
"Тетю" Аню я нашла совсем в другом корпусе. Она обещала вымыть, одеть, положить в гроб завтра к часу дня.
Гроб и одежду мы должны были привезти сегодня.
Я поехала домой.
        А дома.
Первое, что я увидела - налитые мученьем, просящие о помощи, испуганные глаза Шерпа.
Он лежал на боку, судорожно оцепенев.
Ему хуже.

261

        В саду люди.
Среди них Сергей громко, монотонно сквернословит по адресу Ирины.
Я поняла, они с Ниной были в больнице, там узнали, что Ирина не хотела видеть Сергея.
Теперь он оскорблен и негодует.
Вместо того, чтобы подумать, почему Ирина даже перед лицом смерти не хотела его видеть, он в ее доме перед посторонними людьми оскорблял ее память, перебирая многолетние ссоры.
Уже несколько часов он на чем свет ругал ее.
Недаром Ирина говорила мне:
 - Я не хочу, чтобы Сергей с Ниной хоронили меня! Не хочу, чтобы они, как воронье, кружась и каркая, слетелись на мои похороны.
Темнело.
         Ночь на прохладном, жестком полу с окаменевшим в мучительной судороге Шерпом, который кричал, именно кричал, как только я переставала его гладить.
На другой день к утру я совсем обессилила. Но надо было организовать похороны.
У Боки от холодного пола обострился радикулит так, что он не мог почти двигаться.
Ветеринар нашел Шерпа в более худшем состоянии, но лекарство все же дал.
         Я поехала на кладбище.
Слово "дядя" Коля сдержал - ограда стояла.
Директор разрешил вырыть могилу.
Я договорилась с могильщиками, с шофером похоронной машины, оплатила счета и составила расписание:
В час дня - взять тело из морга.
В два часа  - вынос тела из дома.
Тут же позвонила в институт, где Ирина преподавала языки, и сообщила расписание похорон.
В час дня я была у морга.
Похоронная машина уже ждала.
Но "тетя" Аня ничего не приготовила.
Пришлось ждать.
Приближалась минута встречи.

262

Меня всю трясло.
         Раздался голос:
 - Берите гроб!
И я зашла туда, зажав всю свою волю в твердый комок.
Увидела лицо - чистое, детское, нежное.
Надо было гроб поставить в машину, несуразно длинный, невероятно тяжелый...
Ирина лежала в нем крохотная, совершенно равнодушная,.
         Потом я ехала с ней вдвоем домой.
Дома мама смотрела со стены обезумевшими от горя глазами.
А Ирина будто знала, что мы все рядом, была покойна.
Я украсила ее ветками мирта.
Больше в саду ничего не было (это у нее, у которой всегда весь сад утопал в цветах).
Комната набилась соседями.
          Время шло.
Кто-то передал, что шофер торопит, у него следующий маршрут.
Из института никто не пришел.
Я не знала как быть, но шофер настаивал на своем.
Гроб поставили в машину и повезли на кладбище.
          Мы опять остались вдвоем.
Бока не мог оставить Шерпа, не мог бросить дом, а главное, не мог двигаться.
На кладбище нас ждали несколько человек с обросшими, испитыми лицами, точно вылезшие из нор. Они ловко подхватили гроб, потащили меж тесных могил и поставили на холмик свежевырытой земли.
          В это время подошли три красные от гнева, разъяренные фурии.
Оказалось, что это сотрудники Ирины по институту.
Они прямо бросились на меня:
 - Почему уехали не дождавшись?!
 - Торопитесь захоронить, наследством овладеть?!
 - Почему не обули ноги? Туфли пожалели?!
 - Хоронить нельзя! Надо ждать остальных!
...........

263

         Я пробовала объяснить, захлебываясь от неожиданного оскорбления, горя, отчаяния...
Они исчезли.
Мы остались вдвоем.
         Мне вспомнились Иринины письма, в которых она писала об институте, о сотрудниках, называя их лицемерными ханжами, обвиняя их в жестокости, зависти, злобе. Это они составляли такое расписание, что Ирине приходилось ходить в Институт по два раза в день, и в утреннюю и в вечернюю смену. Приходилось оставлять маму одну, совершенно беспомощную, из-за чего она неоднократно студилась, болела и, в конце-концов, умерла.
Обо всем этом у Ирины состоялся обнаженный разговор с заведующей кафедрой, после которого Ирина заболела, и у нее сделался инсульт.
Я все это знала из писем, но как-то не верила. Теперь же, увидев эти лица, услыша их совершенно не обоснованные оскорбления... для меня все открылось.
        Открылись не они, не эти люди, а через них, через это окружение открылась Ирина, ее жизнь, раньше во многом для меня непонятная.
Ее напряженная борьба за существование, за жизнь мамы, за создание своего дома, своей судьбы.
Эта маленькая, хрупкая, болезненная Ирина вдруг открылась мне чистой души цельностью, устремленностью, стойкостью, мужеством и невероятным трудолюбием.
Одна - против всех!
Устоять на ногах!
Защитить маму!
Быть независимой!
Милая, милая сестра моя!
Почему только смерть сблизила нас?!
Почему только теперь я почувствовала тебя, всю твою красоту, все твои достоинства?!
Как захотелось мне, чтоб тут, у гроба звучал рояль в память о ее удивительной любви к музыке, которой она посвятила много лет.
Если б звучал Бетховен, Лист, Моцарт, Шопен - вещи, которые она исполняла!

264

         Я склонилась над ее лицом, чистым светлым, как лицо спящего ребенка.
Все это продолжалось долго.
Гроб стоял на холмике, одним концом нависая над могилой.
         Я стояла по щиколотку в сыпучей земле, размазывая по лицу слезы.
В голове проносились мысли, воспоминания, картины детства, мамины глаза, просящие о помощи, Сергей с его ужасным сквернословием, эти разъяренные фурии...
Сердце разрывалось на части.
         Ждать этим дамам, как видно надоело, и они распорядились:
 - Хоронить!
Могильщики опустили гроб, засыпали землей, сделали холмик, положили венок.
         В это время подошли остальные сотрудники. Их было человек десять, большинство мужчины.
Шли они не торопясь, приятно беседуя друг с другом, на лицах их еще блуждали улыбки, как к ним навстречу ринулись эти три дамы.
Лица тут же набухли возмущением.
Все негодовали.
Ощетинившись, стояли около могилы.
Один из них все же произнес стандартную речь:
 - Тут похоронена наша замечательная преподавательница, которая всю свою жизнь отдала преподаванию.
         А затем начались выкрики по отношению меня.
Говорить я не могла от душивших меня рыданий.
Постепенно стали расходиться.
Я ушла последней.
Душа моя была скомкана, сломана, раздавлена.
          Конечно, дома мой добрый, мой внимательный Бока старался меня утешить.
Но Шерп!
Шерп лежал в луже. У него парализовало все органы.
Для Шерпа у меня не осталось никаких душевных сил.
Я только гладила его теплую морду.

265

Стемнело.
         Теперь, когда Ирины уже не стало, нужно было распорядиться ее добром.
Еще когда летели, я думала, что все же я отдам все Ирино бедное имущество Сергею, ему оно во многом может пригодиться, а после продажи дома половину стоимости его.
Но теперь, после его сквернословия, я поняла, почему Ирина не хотела ничего дать Сергею.
Мы с Бокой сидели в сумерках, гладили Шерпа и говорили об этом, когда в окно постучали.
          Вошли Сергей с Ниной.
Не раздеваясь сели за стол, и Сергей начал длинно-предлинно рассказывать, как они жили с Ириной. Какая она оказалась коварная - подала на них в суд... Как они разделили имущество, разъехались и т.д.
Словом все то, что я прекрасно знала по письмам мамы.
        Этому нудному рассказу не было-бы конца, если бы я не прервала его:
 - Ирина и мама несколько лет тому назад сделали завещание на все их имущество на меня.
Оба разинули рты.
 - Покажи!
Я показала.
Тут опять посыпался на Ирину поток оскорблений.
Я сказала:
 - Я хотела предложить вам все домашнее имущество и ...
 - Возьми его себе!
А затем все остальное обрушилось на меня.
Будто завещание это фиктивное...
Будто я дала взятку нотариусу...
        Я испугалась, что Бока не выдержит, и начнется драка. Но, слава Богу, Сергей только замахнулся на меня.
Шерп зарычал!
Если б он был здоров!
Они ушли.
Тут я сказал себе:
 - Они ничего не получат.

266

        Ночи не было конца.
Шерп кричал.
Душа разрывалась от горя.
Перед глазами всплывали картины морга, похорон, лицо Ирины...
Сергей, как страшное чудовище, то надвигался на меня, то где-то вдали цокал каблуками.
Какие-то рожи окружали меня, и я никак не могла от них вырваться.
         Утром решено было усыпить Шерпа.
Раздать соседям имущество.
Дом заколотить и ехать в Москву.
         К вечеру Шерпу стало чуть-чуть лучше, это заметил ветеринар.
Шерп облизывал морду, и это выло признаком улучшения.
Шерп остался жить.

         Хозяйство Ирины было в образцовом порядке.
Все лежало на своих местах.
Все везде было чисто и аккуратно.
Ирина никому не была должна.
По всем квитанциям все счета были оплачены.
Дом продали только через год.
Для оформления документов в Ташкент ездил Бока.
К этому времени у нас были готовы памятники.
Два совершенно одинаковых небольших черных, отполированных камня с синими огоньками и надписями:
МАМЕ 
и
СЕСТРЕ
Бока установил их на могилах.
Это все, что мы могли сделать.

267

       Прошло много лет со времени этих самых страшных для меня событий.
Все это время я не расстаюсь с Ириной.
Как раньше она учила меня слушать музыку, так теперь она учит меня быть независимой, трудолюбивой, чистоплотной и честной.
        Ирина - образ чистоты и мужества.

В ТРОЛЛЕЙБУСЕ

1986

        Я ехала в троллейбусе вдоль Гоголевского бульвара.
Села на освободившееся место.
        Сзади меня сидели двое на вид совершенно благопристойных человека. Один с сединой. Они разговаривали, и я невольно слышала:
       "Moй милый! Я научу тебя, как надо жить.
Ты даешь объявление в "Вечернюю Москву", что тебе требуется домработница.
По этому объявлению к тебе придет много женщин.
Ты выберешь себе ту, которая понравится.
Согласуешь оплату.
Первое время дай ей оглядеться и почувствовать, что ты вполне достойный человек.
Потом, если она окажется чистоплотной и будет хорошо готовить, ты станешь оказывать ей некоторое внимание и сделаешь ее своей любовницей.
Тут начнется красивая жизнь.
Она окажется всецело в твоих руках, естественно, оплата отпадет.
Только не дай ей почувствовать себя хозяйкой.
Всегда пользуйся презервативами и следи за ее месячными.
Если она приестся или надоест, или, не дай Бог, забеременeет, сразу выгоняй.
Мало-ли от кого она забеременeла!
Понимаешь?
Потом опять дай объявление в газету.
Твой быт наладится, будет не жизнь, а малина".
        Я восприняла услышанное, как лично меня касающееся.
Выскочила из троллейбуса на первой же остановке.
Меня била истерика.
Какой цинизм!
Какая пошлость!
Какая грязь!
Какой расчет!
Сколько растоптанных душ!
Изуродованных судеб!
И ведь чем чище, чем доверчивее они были, тем легче попадали в капкан!
Тем безнаказанно их использовали!
Домой пришла вся в слезах, не могла успокоится.
        Слава Богу! Теперь девушки идут в маляры, штукатуры, разнорабочии...
И хоть очень трудно достается им московская прописка, все же не таким извращенным способом, как это происходило в сороковые, пятидесятые годы.

СОЛОВЕЙ

1977

269

         Гуляла я со своим псом на пустыре огромном и, казалось, бескрайнем. В ту пору на него еще робко наползала новостройка.
Пустырь весь зарос бурьяном.
Извилистой тропинкой пробирались мы сквозь заросли лопухов, полыни, лебеды и разных неведомых трав. Каждый поворот ее приводил нас в новый мир.
Здесь в болотце жили лягушки.
В зарослях ивняка гнездились крошечные желтые овсянки.
На лиловых репейниках гудели шмели...
Все это сливалось в многоголосый хор. А над всем этим, словно подброшенный невидимой струей и трепетавший на ее вершине, жаворонок разливал свои песни.
Воздух дрожал от зноя, одурял, и мы оба были безмятежно счастливы.
         Вот на такой тропинке однажды встретился нам прохожий.
Увидел моего Шерпа и невольно вскрикнул:
 - Вот это собака! Хороша у тебя собака! Я понимаю людей, которые собак водят. А я птиц держу. Знаешь, какая история у меня была... Квартиру я получил однокомнатную. Сам-то я краснодеревщик и отделал ее панелью всю под красное дерево. Такая красота получилась! И пошел я на базар и купил соловья, уж больно он пел хорошо, заслушаешься. Принес домой, а дома жена: "Ты с ума сошел! Двадцать пять рублей отдал! А вдруг он у тебя петь не будет?!“
И правда! Соловей ведь тонкая птица, не понравится ему что в доме - он петь не станет. У меня аж сердце зашлось! Двадцать пять рублей!..

270

       А соловей на следующее утро огляделся, да как запоет!
Знать понравилось ему - все под красное дерево!
Во как бывает!

ПАЛЁМА

1980

272

        Наша машина была такого голубого цвета, что мы назвали ее Голубкой.
А так как голубка Пикассо облетела весь мир, олицетворяя мир и счастье, то в честь нее мы назвали нашу Голубку по-испански, Палёма.
Палема действительно принесла нам много радости и счастья.
Мы без конца с ней возились.
Я ее мыла, протирала, полировала и даже ретушировала (подкрашивала царапинки).
А Борис Маркович смазывал, заправлял ее, менял масло и следил за техническими ее свойствами.
Ездили мы на ней ежедневно.
Прогулки эти были недалекими, но на час на два мы выезжали за город в лес и там гуляли.
То ландыши собирали, то ромашки, то грибы, а то просто разложим на траве скатерть-самобранку и пьем чай с чем-нибудь вкусным.
Эти прогулки нам были нужны и потому, что мы всегда брали с собой Шерпа.
Ездить он очень любил.
Набегается в лесу, нанюхается всевозможных лесных запахов, а на обратной дороге развалится на заднем сиденье и спит.
          В отпуск решили съездить в Эстонию.
Сказать "мы поехали" - это ничего не сказать, потому что в понятие "поехали" входит не только сама поездка, но и подготовка к ней.
Какие брать вещи?
Как все уложить?
Где будем ночевать?
Что будем есть?
Чем кормить Шерпа?
Все до самых мелочей надо предугадать и продумать.
И вот, загруженные до отказа, мы тронулись.
Тут и невольное волнение и усталость...
Но зато какая же радость охватывает вас, когда вы едете в полном снаряжении со всем своим хозяйством, по сути дела, в своем домике.

273

Едете в неизведанный мир!
         Первая незабываемая остановка в кемпинге, когда нам, улыбаясь, гостеприимно открыли ворота.
В кемпингах есть удобства: газовые плиты, где можно вскипятить чайник, поджарить картошку.
Есть вода - можно помыть машину, принять душ.
Можно переночевать в крошечных деревянных домиках.
Мы же всегда ночевали у себя в Палеме. Откидывали назад спинки передних сидений и превращали Палему в широкую кровать.
Затем раскладывали постельные принадлежности, и нас охватывало незабываемое чувство блаженства, когда все трое (с Шерпом) лежали под одеялом удобно, мягко и уютно.
Иногда нас заставали холодные ночи, но у нас в Палеме всегда было тепло.
Ранним утром, когда в кемпинге еще спят, я будила свою семью.
Мы завтракали, потом быстро все складывали и трогались в путь. Дорога свободна, ехать так хорошо.
Среди дня останавливались у обочины, сядем у опушки леса, попьем чайку с бутербродами и пирожками. Передохнем немного и опять в дорогу до следующего кемпинга.
         В кемпингах бывает масса иностранных туристов.
Приехав, они быстро раскидывают палатки, расставляют складные столики и стульчики, из полуфабрикатов готовят обед, потом дружно все убирают, стирают пропылившиеся майки, носки, тут же все развешивают сушиться на натянутых от палаток веревках.
Многие с маленькими детьми и совершенно не боятся дорожных трудностей.
Мы у них многое почерпнули и в дальнейшем также организовывали свои поездки.
          Когда пересекли границу, ехали по Эстонии, буквально раскрыв рты.
Нас пленяло все.
Казалось, едем по картине, так красивы их поля, хутора, их дороги, лентами бегущие по всей стране, пластично стелясь по ландшафту.

274

Мы проехали всю Эстонию от Нарвы до Айнажи.
          Потом повернули обратно и стали выбирать дом, расположенный ближе всего к морю.
Такой нам встретился.
Хозяин, Алекс, согласился сдать нам комнату.
Мы брали у него картошку, молоко, огурцы, смородину, яйца, а он все это записывал.
Когда, уезжая, стали расплачиваться, оказалась сумма поразительно малой: всего пять рублей с копейками.
Эстонец никогда копейки лишней не возьмет.
Кроме того, семья эта на редкость оказалась деликатной и, вместе с тем, заботливой.
Мы очень подружились и были приглашены:
 - Приезжайте еще!
          С тех пор каждое лето мы ездили к ним в Яагупи.
Ставили палатку в соснах недалеко от дома Алекса и жили все лето.
Палатка была оранжевая, а рядом голубая Палема.
На палатке - флаг шелковый, легкий, белый - цвет мира и дружбы.
На флаге - три мазка: красный, желтый и синий - символ живописи.
В палатке на полу циновка, на ней надувные матрасы, подушки, одеяла.
Словом, мягко, чисто, удобно.
Рядом, под столетним дубом - "столовая".
Тут же на плитке картошку жарили и чай кипятили.
Вечерами смотрели закаты.
         Море было рядом. Плоское, спокойное, с огромными валунами, как стойбище моржей.
Надо долго идти по-щиколотку в теплой воде, чтоб дойти до глубокого места, где плещется волна и можно плавать.
Народу - никого!
Мы одни на всем берегу.
Целыми днями босые, в одних трусах, возимся в песке, ищем какой-нибудь камушек или раковинку...
Дышим морским воздухом и смолистой сосной.

275

           Спим на воздухе, а главное, в душе разлит такой покой...
Шерп нежится на траве или по отмели за чайками бегает...
А хозяева живут рядом, сами по себе, будто нас тут и нет.
А если понадобится:
 - Алекс, нам пила нужна! Мы хотим из этой коряги канделябр сделать.
Пилу - пожалуйста.
Топор - пожалуйста.
Молоток - пожалуйста.
Все тут же  и появится.
         Мы все время что-то мастерили и этим пленили наших хозяев.
Ходим мы так по берегу или в лес за грибами пойдем, палатку нашу никто не тронет.
          Эстонцы, уходя из дома, ключ тут же у двери вешают.
"Вдруг кто-то придет из далека за чем-нибудь нужным, а нас дома нет".
Дом запирают от собак или кур, от ветра...
           Еще базар нас поразил.
Сидят эстонцы, торгуют весь день на базаре, а велосипеды их на прибазарной площади стоят.
Сотни велосипедов!
У нас бы так!
            Палема катала нас по всей Эстонии, и всюду видели красоту, трудолюбие и честность.
Отсюда и в столовых великолепные обеды и в буфетах всевозможные пирожки, плюшки, печенье...
И в магазинах свежие продукты.
Всего не расскажешь.
Вся жизнь состоит из цепи мелочей и от них она хороша или плоха.
Так вот "мелочи" в Эстонии прекрасны!
И природа, и море, и люди!
Десять лет, что мы ездили в Эстонию, самые счастливые гoды нашей жизни.

276

И все это подарила нам Палема!
Утром проснемся, умоемся в ручье и завтракать.
Потом едем на этюды куда-нибудь, а после обеда по отмели с Шерпом бегаем...
Живем как дети, и уезжать не хотим!

           А поздней осенью, когда спадет жара, Палема нас в Kрым увозила.
Черное море яркое, праздничное, с белыми гребешками волн.
Оно шуршит на отлогом песке и пушечной кананадой бьется о скалы.
Пахнет йодом.
Обжигает брызгами.
Сбивает с ног.
Оно то синее, то зеленое.
То голубое, то жемчужное.
Бывает золотым и серебристым.
Ночами бежит по нему лунная дорожка.
А яркие звезды на небе путаются с огнями на берегу.
Крымский воздух, сухой и приятный, одуряюще пахнет полынью, сосной, а в парках розами...
Под ногой - серые раскаленные камни и изнывающая жаждой земля.
Причудливо извиваются дороги.
В садах - орехи, груши, виноград, инжир, миндаль, фисташки...
Воздух звенит от цикад.
Прохладным утром нехотя просыпается Крым для нового дня борьбы со зноем и жаждой.
Всю зиму мечтаешь о поездке в Крым, а когда приедешь и увидишь яркость цвета, щедрость природы, тогда только начинаешь понимать, как человеку нужна КРАСОТА!
И ведь куда-бы не посмотрел - всюду красота!
         Берешь кисти, краски...
Садишься под зонт и начинается сражение: ТЫ и КРАСОТА!

277

Казалось бы, что проще - пиши, что видишь!
Ан нет!
Надо подчинить все чему-то одному, главному.
Если морю, то все вокруг второстепенно.
Если гора, так надо небо и море подчинить этой горе.
Надо охарактеризовать каждое.
Для каждого найти нужный мазок и взять краски столько, чтоб нужный цвет  получить...
Да положить его, мазнув так, а не эдак...
А еще не забыть, когда он подсохнет, добавить к нему еще несколько пятен цвета...
А в это время облачко солнце закрыло, и все изменилось.
То-ли сначала начинать, то-ли все переделать?!
Да и солнце-то уж не с того боку светит.
А я еще не решила из каких красок составить цвет неба...
Небо должно быть ярким и знойным, но легким.
А вода - блестящая, живая, но плотная.
А скалы, хоть самые светлые, но острые, тяжелые, статичные...
И редко, когда удается что-то схватить, уловить, удержать...
А все мое семейство ждет.
Милая Палема!
Сколько она возила нас по Крыму!
Какие дарила пейзажи!

На зиму мы укладывали ее спать.
Смазывали всю и укрывали брезентом.
Время от времени счищали с нее снег.
А весной будили!
Мыли, чистили, полировали, регулировали, проверяли тормоза, надевали на сиденья чистые чехлы и ехали в первое маленькое путешествие вокруг Шереметьевского аэродрома.

288

        Это всегда были праздники!
Синее небо, свежая зелень и мы все трое, счастливые, летим на своей крылатой Палеме!

ВЫБОРГ

1988

280

         Родилась я в Выборге в двенадцатом году (ред. 1912 г.).
Семья наша прожила там десять лет.
Родители вспоминали это время, как самое лучшее в их жизни.
Хвалили Финляндию за красоту ее озер и лесов.
Восхищались ее валунами в серебре лишайника.
Рассказывали, как катались на яхтах по Финскому заливу.
Как ездили на реку Суматру, к ее оглушительному водопаду.
О городе Выборге я слышала все только в превосходной степени.
Но больше всего хвалили народ, самих финнов, за их трудолюбивые руки, за их чистоплотность, порядочность...
Сама я смутно помнила только отдельные расплывчатые моменты.
Экспланаду с огромными клумбами тюльпанов, куда мы ходили с няней.
Памятник Петру Великому, о котором нам рассказывала мама.
Крепость, окруженную водой.
Мост, где лошадиные копыта совершенно по иному мягко, как в тапочках ступали по деревянному настилу.
Розовогрудых снегирей, казавшихся мне красными, горячими, величиной с голубя.
Помню запахи, как первые буквы букваря: запах моря, запах леса, сосны на солнце, черники, грибов...
Запахи детства - Выборга.
Выборг, как шкатулка с драгоценностями, хранился в душе.
Как самое прекрасное место на земле.
Как магнит, что притягивает.
          В Семнадцатом, когда начались "беспорядки" и произошел "переворот", мы из Выборга уехали.
Мы бежали.
И убежали вовремя, так как с оставшимися русскими финны жестоко расправились.

281

Узнали мы об этом много позже из писем наших родных, которых спас шведский консул, спрятав их у себя.
        И вот представьте!
В шестьдесят первом году мы с мужем купили машину и отправились в свое первое путешествие - в Выборг.
От Ленинграда поехали не по новому широкому прямому шоссе, а по старой Финской витиеватой дороге, с ее плавными мягкими поворотами, среди сосен и елей, по колено стоящих в цветущем вереске.
От радости во мне все пело и ликовало.
          Выборг начался как-то сразу, без обычных пригородных поселений.
Высокие, несколько аскетичные и суровые стены из темного кирпича, видимо, промышленных строений.
Потом пошли небольшие дома, чаще двухэтажные, а дальше все выше и ближе друг к другу.
Наконец, главная улица в брусчатке, зажатая стенами сплошных многоэтажных домов.
Я что-то стала узнавать, трепеща от волнения.
Вот дом, где жили наши двоюродные братья и сестра!
Вот Ленинградский вокзал!
Вот круглое толстое здание! Его я тоже узнала.
Вот крепость!
Мост! Только он теперь не деревянный...
          Так как солнце садилось, решено было город осмотреть завтра, а сегодня найти гостиницу, пообедать и отдохнуть.
Гостиницу нашли. Оформили номер.
Пошли обедать тут же в ресторан.
Ресторан был переполнен.
Столики стояли так тесно, что мы с трудом протиснулись, но сесть все же удалось.
Вместе с нами за столом сидела пара: он - средних лет, она - совсем молодая.
В шуме зала не было слышно их разговора, но до меня доносились отдельные, очень распространенные в русском лексиконе слова, в литературе не употребляемые. Подобные же слова слышались и вокруг нас от разгоряченных посетителей.

282

Столы были завалены грязной посудой.
Воздух был пропитан водочным перегаром, и все тонуло в тумане дыма.
Нас долго не обслуживали.
Наконец подали что-то почти несъедобное.
Мы "пообедали" и отправились к себе в номер.
        Но у лифта администратор нас окликнул:
 - Машину не оставляйте! За нее мы не отвечаем. Могут снять колеса. Это здесь запросто. Ведь после амнистии город заселен уголовниками и проститутками.
Мы остались на улице караулить машину.
          Напротив через дорогу был клуб.
Оттуда доносилась музыка.
Оттуда же время от времени вываливался клубок дерущихся парней с визжащими девицами.
Драка с поножовщиной продолжалась на наших глазах.
Тут же появилась крытая милицейская машина, типа "черный ворон".
Парней хватали, запихивали в машину, некоторых, уже неподвижных, за руки и за ноги забрасывали туда же.
Машина эта приезжала трижды и увозила по двенадцать - пятнадцать человек, чаще окровавленных. На брусчатке оставались только следы крови.
          К четырем часам ночи, мы были так измучены и угнетены, что не выдержали и пошли спать в номер.
          Но когда посетили уборную... обнаружили, что она смежная с соседним номером, причем запоры "с мясом" выломаны.
Пришлось дверь держать по-очереди.
          В соседнем номере шло чрезвычайное веселье. Видимо там расположился оркестр.
Они били в барабаны, трубили в тромбоны, гремели литаврами...
Лечь спать по меньшей мере было легкомыслием.
          Утром, если можно назвать утром светлую белую ночь, мы, не оглядываясь на Выборг, уехали прочь. И никогда больше у меня не возникало желание посетить этот город.

КИДЕКША

1984

284

           Мы приехали в Суздаль.
За ее веселыми полисадниками, за буйством цветастых мальв и ярких подсолнухов прятались деревянные домики в кружевных наличниках, с замысловатыми светелками и крылечками.
А над всей этой ситцевой пестротой тихо, задушевно возвышалось множество церквей, одна другой краше, наряднее, стройнее, как девушки, в смущении опустившие взоры.
Мы бродили по Суздалю, не уставая восхищаться его наивным очарованием, казалось, чудом сохранившимся до наших дней.
Живой музей со всем древним бытом: повозками, лошадьми, привязанными на лужайках телятами, скрипучими колодцами... С умными, вечно бегущими тропинками. Огородами, за изгородью лопухов и крапивы. И теплым дыханием возвращающегося на закате стада.
          А через несколько дней поехали в Кидекшу - вотчину Юрия Долгорукова, что в трех километрах от Суздаля.
Наш уже избалованный глаз был изумлен увиденным.
Тихая светлая прозрачность, как на картине Нестерова "Виденье отрока Варфоломея".
Всего несколько домиков, смиренно стоящих поодаль, а прямо перeд взором на изумрудной лужайке коротко остриженной травы, среди редких вековых лип стоял белокаменный храм Бориса и Глеба на берегу реки Нерль.
Храм небольшой, но такой монолитный, точно из единого камня высеченный, строгий, ясный, мужественный.
Стоит так твердо, прочно, незыблемо, с таким достоинством, как витязь в каменном шлеме.
Тут же на лужайке - розовая церковь и колокольня, покачнувшаяся, как Пизанская башня.
Все это обнесено каменной узорчатой невысокой стеной.
          День был солнечный, промытый предшествующими дождями.
На синем небе неторопливо проплывали белокрылые облака.
Вот тут на холме стоял терем с золотым петушком на спице.

285

Тут, по этой траве, бегали босые ноги подрастающего князя Юрия.
Тут замерло все с двенадцатого века.
История пронеслась стороной, как гроза.
Как лесное озеро стояла тишина.
Чудо гармонии природы и человеческого гения, сохранившегося в неприкосновенности.
Казалось здесь все свято.
Здесь родник Руси.
Невозможно было оторвать глаз.
          Здесь мы провели целый день.
Я писала акварель, а муж с Шерпом, гулял.
Мальчишки на почтительном расстоянии, вытаращив глаза, смотрели на невиданного зверя, Шерпа.
Солнце садилось, и вместе с его угасанием разлился волшебный покой.
Расстаться с этим местом было невозможно.
Мы попросили сторожа разрешить нам переночевать.
Сторож позволил.
Мы въехали за ограду. Раскинули палатку, надули матрасы и уселись пить чай.
Вечерело.
            Вдруг Шерп в бешенстве бросился на ограду.
У меня оборвалось сердце.
Борис подошел, но никого не увидел.
Тишина.
Надо ложиться спать.
Но тревога так и не отпускает.
Все преобразилось.
Как шалью меня окутало тяжелое предчувствие.
Все наполнилось неведомым.
Могучие липы протянули длинные ветви, склонились, сгустили сумрак.
Тишина.
Слышен только стук собственного сердца.
          И тут я поняла, что мы лежим на кладбище!
Под нами могилы!

286

Испокон веков вокруг церквей хоронили, значит и тут древнее кладбище.
Ему не менее восьмиста лет.
Сколько же жизней здесь погребено?!
Со временем могилы разрыли, все перекопали, только ограда уцелела, а время затянуло послушной травой.
Под нами человеческие жизни!
Их много!
Они вокруг нас!
Я слышу беззвучный многоголосый гул!
Я чувствую всеобщий протест!
Необъяснимая сила буквально выталкивает меня за ограду.
Только там, под чистым небом станет легче.

          Как дотянула до рассвета...
С рассветом молча все сложили и уехали.

ЧАЛТЫКЯН

1980

288

          Чертить я любила.
Чертила с усердием.
Тонкими линиями красиво располагала на листе фасад, план, разрезы и детали,
аккуратными стрелками, вынося размеры, четко выписывая каждую цифру. Покрывая нежнейшей фактурой детали.
          В процессе работы архитектор Чалтыкян время от времени подходил ко мне, делая замечания или дополнения.
А иногда садился на мое место, вынимал из кармана мягкую резинку, легко стирал мой чертеж и, на оставшихся его следах чертил по-своему быстро и легко, размашисто, заканчивая все линии за пределами их пересечений, легким, чуть небрежным росчерком.
Карандаш у него всегда был значительно мягче моего, отчего линии были звучнее. Что-то он выделял нажимом, где-то порхнет еле заметно царапиной.
        Я очень болезненно относилась к этим вмешательствам.
Он сразу разрушал весь мой лист.
Надо было перечерчивать все заново или стереть то, что он только что начертил, и сделать по-своему.
Я так и поступала.
А на другой день он опять подойдет, посмотрит, пройдется резинкой и начеркает на моем листе.
Такая война у нас шла долго.
Я никак не могла расстаться со своей аккуратной безликостью. Не было в моих чертежах свободной легкости, выразительности, не хватало чего-то очень главного, что позволяло прочесть чертеж с первого взгляда, охватить его в целом.
          Но постепенно Чалтыкян сумел сломить мое сопротивление и заставить меня чертить более современно, более выразительно, выделяя конструкцию и материал не фактурой, а толщиной, яркостью линий. Такой чертеж становился наглядней, легко читающимся.
Все конструктивные узлы невольно выделялись.
Фасады становились рельефней, план не тонул в бесчисленных цифрах, а лежал на поверхности.
Словом, мои листы преобразились.

289

        Теперь Чалтыкян подходил к моему чертежу с удовольствием. Садился и что-то дополнял, отчего чертеж "созревал".
        Однажды Чалтыкян заболел.
Меня послали к нему за каким-то документом.
Я шла немного волнуясь.
Но все обошлось очень просто.
За чаем разговорились.
Он просил вычертить его конкурсный проект сельского клуба.
Я согласилась.
Работать надо было у него дома по воскресеньям.
         С того времени я постоянно чертила все его проекты.
Мы работали иногда и в Архитектурном институте с аспирантами, где Чалтыкян участвовал в проектировании текстильного комбината в Ташкенте.
Вместе обедали в столовых, вместе пили чай в буфете, вместе шли в библиотеку Академии Архитектуры, где нам подавали огромные книги в кожаных переплетах, которые при развороте покрывали целых стол, и с увлечением рассматривали великие творения прославленных архитекторов Греции, Италии, Византии.
        Чалтыкян увлекался классикой, был влюблен в архитектуру, конечно вовлек меня в свой водоворот.
Так мы работали три года.
         Потом я уехала в Ташкент.
По возвращении поступила работать в Дирижаблестрой.
Словом, с Чалтыкяном года два не виделась. Как потом оказалось, за это время Чалтыкян женился и у него родилась дочь.
       Однажды ко мне домой пришел Чалтыкян с предложением работать с ним в Архитектурной мастерской:
 - Я Вас оформлю техником-архитектором. Вы будете получать большой оклад, но дайте мне слово, что Вы меня не бросите.
Я страшно обрадовалась Чалтыкяну. Конечно дала слово.
Только меня смутило звание техника-архитектора, а не чертежницы, которой я в самом деле была.

290

 - Ведь у меня нет технического образования.
        Чалтыкян и слышать ничего не хотел и повел меня в архитектурную мастерскую.
Надо сказать, что в архитектурных кругах, как нигде, только разве что у военных, соблюдается субординация - чинопочитание.
Есть архитекторы - звезды первой величины (в то время Желтовский, Щусев).
Но это все звезды.
Конструкторы ценятся много меньше.
Архитектор - творец проекта.
Конструктор осуществляет идеи архитектора.
Конструкторы тоже имеют степени яркости, но стоят рангом ниже.
В архитектурной мастерской главный архитектор - звезда первой величины (во всяком случае в размере мастерской).
Техники-архитекторы, техники-конструкторы - это однородная масса, которая почтительно благоговеет перед архитектором.
         Вот в такую мастерскую привел меня Чалтыкян. Привел и прямо в кабинет к главному архитектору (куда техники не вхожи).
Там как раз находился и главный конструктор.
Чалтыкян приоткрыл дверь, пропустил меня и...:
 - Разрешите Вам представить моего техника-архитектора, Трусову.
Они оба заулыбались, что говорили, от волнения не помню.
Все произошло быстро, и мы, получив "благословение", вышли из кабинета.
          Я набросилась на Чалтыкяна:
 - Что же Вы наделали?! Какой же я техник? Как же я буду им в глаза смотреть?!
А Чалтыкян:
 -  Вы же лучше, чем все техники вместе взятые! Вы чертите так хорошо, что они Вам в подметки не годятся!

291

          Я чуть не плачу, а Чалтыкян свое.
Пошел в отдел кадров, сам сдал мои документы, и на другой день я приступила к работе.
Меня посадили в огромном зале, заполненном столами, за которыми сидели архиректоры со своими группами техников, чертежников, копировщиков.
Масса народа.
Все незнакомые.
Я в середине.
Чалтыкян дал мне задание.
Я приступила к чертежу.
          Через три дня Чалтыкян мне говорит:
 - Я на месяц уеду в командировку, а Вы пока делайте этот чертеж.
Я ему:
 - Георгий Акопович! Да Вы что?! Что же я без Вас буду делать?! Этот чертеж мне на неделю, от силы!
 - Ничего, - говорит, - Сидите и работайте, или делайте вид, что работаете.
И уехал.
          Сижу как на углях, сама не своя.
Глаз не подымаю.
Вдруг ко мне подходит секретарь и говорит:
 - Товарищ Трусова! Вас просит зайти в кабинет главный архитектор.
Я обомлела.
Иду.
Вхожу.
В кабинете сидят оба: и главный архитектор и главный конструктор.
Оба улыбаются и говорят:
 -  Садитесь пожалуйста. Мы должны сделать проект текстильного комбината для Киева. Для этого нам нужен техник-архитектор и техник-конструктор. Чалтыкян дал Вам такую характеристику, что мы остановились на Вашей кандидатуре. А вот конструктора еще не подобрали.

292

И тут они стали перебирать одну фамилию за другой примерно с такими характеристиками:
 - Иванов? - Нет, он очень слаб.
 - Петров? - Нет, что Вы! Петров не разбирается в чертежах.
 - Сидоров? - Сидоров технически не грамотен.
Словом, при мне перебрали всю мастерскую и не нашли ни одной подходящей кандидатуры.
Тогда сказали:
 - Пока обойдемся без конструктора. Завтра приходите прямо к нам в кабинет, этот стол будет в Вашем распоряжении.
Я хотела им тут же сказать:
 „Я совсем не то, что Вы обо мне думаете. Возьмите вместо меня кого-нибудь другого.“
Но я от страха промолчала.
          Ночь не спала.
Утром пришла с ледяными руками.
С холодных рук холод полз по всему телу.
Я дрожала.
Так дрожала я все шесть месяцев.
          За это время на двухметровой доске, специально сделанной и специально обтянутой ватманом, я вычертила километровый фасад текстильного комбината, в четверть километра ширины, с легкими ажурными стеклянными перекрытиями - фонарями.
Вычертила план с десятками колонн и расстановкой станков.
Вычертила все разрезы по всей длине фасада.
Все главные конструктивные сочленения балок, ферм и фонарей.
И все характеристики фундаментов.
Словом, вычертила полную техническую характеристику текстильного комбината.

293

         Чалтыкян, вернувшись из командировки, негодовал и требовал меня к себе.
Был очень забавный скандал в моем присутствии. Но пока я не закончила проект, меня Чалтыкяну не отдали.
        Когда же закончили, главный архитектор мне сказал:
 - Муся! Когда мы пригласили Вас, мы думали о Вас много xуже. Но Вы действительно так хорошо чертите, что Вы победили.
         Надо сказать, что в это же время в мастерской был организован кружок рисунка для архитекторов. Но по просьбе Чалтыкяна мне одной разрешили посещать эти занятия.
         За один зимний сезон я сделала большой успех в рисунке, что было отмечено именным подарком.
         Я была счастлива и горда, но оказывалась все время на фоне остальных техников в каком-то привилегированном положении и чувствовала на себе завистливые взгляды.
         Наши отношения с Чалтыкяном были под подозрением, на чем мы с ним только смеялись.
Мы так же пешком ходили с работы домой, разговаривали об архитектуре, заходили в библиотеку, рассматривали там замечательные книги.
По выходным дням я так же чертила дома у Чалтыкяна его проекты.
Все это в совокупности меня развивало.
В самом деле, непосредственно при моем участии рождались проекты. Они всесторонне обдумывались, согласовывались с консультантами (конструкторами, технологами, пожарными), уточняясь и созревая, утверждались приемной комиссией.
Все исправления и добавления вносились моей рукой, так что я отчетливо знала весь проект от начала до конца.
По сути дела, это была для меня школа архитектуры на практике.
         С женой Чалтыкяна, Моникой, я давно была знакома, часто у них бывала, иногда возилась с детьми, к этому времени появился сын - Армен.
Только почему-то мои визиты кончались ссорой у Моники с Георгием Акоповичем.

294

         Моника была занята детьми, а ей хотелось тоже чертить, раньше она была чертежницей.
А Чалтыкян чертить приводил меня.
Я не знала, как быть.
         В моем положении была какая-то неловкость.
И вот однажды, когда Чалтыкяну моя помощь была крайне нужда (сроки проекта его прижали), я отказалась ему помочь.
Это было подло с моей стороны, но сделала я это сознательно.
Решиться на это мне было не легко.
Я рассуждала так:
 - Уйти от Чалтыкяна и не работать с ним я не могу.
Мне это интересно, полезно, приятно.
Надо, чтобы сам Чалтыкян от меня отказался.
Для этого надо сделать что-то такое, что простить нельзя.
И я сделала.
          Чалтыкян целый месяц не показывался, потом все же появился.
Я думала, что он разговаривать со мной не будет, а он улыбнулся и заговорил.
Я ему во всем чистосердечно призналась.
Он сказал:
 - Может быть, Вы и правы.
Больше мы с ним не работали.
          Вскоре я ушла на киностудию работать художником-мультипликатором.
Так прошло два года.
         Однажды звонит Чалтыкян и предлагает оформить его павильон на Сельскохозяйственной Выставке.
Тут я уже была в роли художника и вместе с приятельницей взялась оформить один из залов.
Это было изумительное время.
         Сельскохозяйственная Выставка строилась, оформлялась, кипела, как муравейник.
Был какой-то общий невероятный подъем.
Каждый встречный третий был с этюдником.

295

Все работали с увлечением, азартом.
Все старались один перед другим.
Все заглядывыли в соседние павильоны, следили за работой, знакомились.
Все делали одно общее дело.
Может быть, это просто была наша молодость, а может быть, выставка с ее молодыми яблонями походила на гудящий улей.
         Тогда мы с Чалтыкяном и попали под ливень. Ливень был такой силы, что платье мое пришлось выжимать за ширмой мокрого пиджака у самого Шереметьевского дворца. В таком виде идти куда-бы то ни было было нельзя, и Чалтыкян отвез меня к себе домой на такси, где я в моникином халаде утюжила свои перышки под общий хохот.
Это было прекрасное время радости и цветения.
        Чалтыкян все время был с нами, все время шутки, разговоры, споры, обсуждения.
Опять вместе обедали в столовых, вместе делили хлеб, когда уже столовые закрывались.
Вместе бежали к последнему трамваю, вместе волновались, как примет комиссия?!
И вот работа окончена.
Выставка открыта.
Еще раз прошлись по нарядным аллеям...
И все.
          Опять Чалтыкяна не видела несколько лет.
          А тут война.
Я очутилась в Ташкенте.
          Вернулась в Москву в сорок третьем и сразу побежала узнать о Чалтыкяне.
На двери висел замок.
Соседи сказали, что Моника с детьми - в Самарканде, а Чалтыкян - на фронте.
Я на крошечном клочке бумаги написала записку с адресом и подсунула под дверь.
          На другой день, как в кино, ко мне пришел Чалтыкян в военной форме.

296

Мы обнялись и впервые расцеловались.
Сколько новостей, переживаний, воспоминаний, мы захлебывались рассказывая друг другу.
Но... Чалтыкян вернулся к своим обязанностям, я - к своим, и мы опять не виделись несколько лет.
         Раз как-то случайно встретились с ним на улице, и он вновь предложил с ним работать.
В это время он был главным архитектором Измайловского района.
Но я не согласилась, так была увлечена живописью.
           Вдруг в газете появилась отвратительная статья, ругающая на все лады Чалтыкяна за то, что он застроил весь измайловский район.
Я побежала к нему домой.
Мы сидели с ним, и он показал мне альбом его строений, там были и жилые дома, и учреждения, и больница, и клуб...
Страшно обиженный, он не понимал, почему его ругают за то, что он много построил:
 - Обычно у нас за это награждают, а тут...
Я знала, как он мечтал строить. В те года очень мало строили. Здесь у него появилась возможность...
Я разделяла его обиду.
          С возрастом я все больше стала понимать, какую огромную роль сыграл Чалтыкян в моем становлении.
          На мою первую персональную выставку я пригласила Чалтыкяна, считая его моим духовным отцом.
          Волею судьбы я, совершенно седая, попала в Измайловский район и обратила внимание на жилые кварталы, совершенно не похожие на другие кварталы Москвы, с их безликой, бездушной, даже жестокой ущербностью.
Эти дома двухэтажные, деревянные (они строились в самую разруху в сорок третьем, сорок четвертом годах, когда не было строительных материалов), оштукатуренные, с высокими двускатными крышами, простодушными трубами, теперь уже не дымящими, с нависающими карнизами, с большими широкими выступающими балконами-террасами.

297

Их всего два-три типа, но они ловко чередуются и, кроме этого, они все немного отличаются друг от друга деталями фасада, что вносит разнообразие в их облик.
Дома эти небольшие, стоят группами, образуя в середине сад, который просматривается сквозь простую, но изящную железную решетку, с железными тоже прозрачными воротами и калиткой, что очень объединяет и украшает весь ансамбль.
Дома эти занимают несколько кварталов, и когда попадаешь в их окружение, вдруг обнаруживаешь в душе удивительное чувство тепла и покоя.
Кажется в этих домах живут добрые приветливые люди, как на юге, где целые селения - родственники.
Кажется, на этих террасах сидят бабушки со своими внучатами, варят варенье на керосинках, дымит самовар...
А по воскресеньям собирается вся семья.
Слышно, как соседи переговариваются:
 „А что, Ваш внук, сдал экзамены в институт?“
или
„ Нет ли у Вас луковки? Я сейчас за ней свою Катю пришлю.“
Кажется тут все довольны, всем хорошо, удобно. Я бывала там много раз, и каждый раз окуналась в чувство человеческого тепла.
          И вдруг поняла! Так ведь это дома Чалтыкяна!
Тут я стала узнавать его руку. Увидела знакомые пропорции. Любовно найденные детали. Тщательно продуманную у прочувствованную планировку.
Мне захотелось пойти к жителям и сказать им, кто построил для них эти дома.
Что это был за человек!
Как он любил свое дело!
          Теперь его уже нет, но он был:
         Выше среднего роста. Всегда элегантно одет. У него был высокий лоб, удлиненное лицо с тщательно выбритым подбородком.

298

Белые ровные зубы при улыбке из-под чуть вздернутой верхней губы.
Добрые близорукие глаза с золотой смешинкой, которые можно было увидеть, когда он протирал очки.
Он был очень вспыльчивый.
И очень добрый.
Он был влюблен в архитектуру.
Много работал, а во время работы всегда напевал.

          В 1985 году эти дома снесли.
Теперь вместо них стоят железобетонные гиганты, больше всего похожие на рамку с восковыми ячейками.

МОЙ УЧИТЕЛЬ

1981

300

         Работая в архитектурной мастерской, я училась академическому рисунку у художника Лейзерова, декана ХУТЕИНа.
За один учебный сезон сделала, удививший всех и окрыливший меня успех, что послужило поводом стать художником.
         Я с черчения перешла на рисование, поступив на киностудию художником-мультипликатором, где тоже был кружок рисунка, который вел Тейс.
         Все мои познания в области рисунка: все построения, оси, вертикали, цилиндры, пропорции человеческого тела, анатомия...словом, вся бухгалтерия академического рисунка полетела в тартарары.
Евгений Сергеевич требовал ответственного прикосновения к бумаге.
Говорил:
 - Белая поверхность бумаги - цвет, и любой штрих на ней есть организация. Линия должна быть такая, которая была бы и цветовой и выражала бы объем и создавала-бы движение.
Рисунок должен созревать на листе весь сразу, вместе с фоном, как зреет яблоко на ветке.
Надо смотреть на натуру целиком, не разглядывая. Смотреть как на плоскость.
Вот пятно всей фигуры, вот темная стена, вот кусок голубого неба, причем небо так же материально, как и стена...
Надо было рисовать обе руки сразу, обе ноги сразу, оба глаза сразу - значит видеть их вместе.
Смотреть пятнами.
Фиксировать границу этих пятен, отличать их одно от другого.
Надо было рисовать с настроением, видеть в натурщице образ: эта напоминает цыганку, та - козочку, эта обижена, та задумчива...
Ее волосы слились с тенью и растаяли в ней, а лоб и грудь - самые яркие, вместе с бликом на стуле...

301

Все это надо видеть вместе - СОЧЕТАТЬ!
При этом никакой штриховки, ни одной линии, проведенной механически.
Как можно экономнее!
Резинку Евгений Сергеевич не признавал.
„Ошибка дает возможность ее исправить, - говорил он, - лучше рисовать два, три положения руки, глаз сам выберет нужное.“
У меня ничего не получалось.
Евгений Сергеевич приносил на уроки фотографии рисунков Рембранта, Рафаэля, Дега, Сезанна...
Мы рассматривали, разбирая их.
Он объяснял нам их целостность, живописность, динамичность...
Указывал на ошибки, если таковые встречались.
Весной мы стали заниматься живописью.
Тут я узнала, что тремя красками можно написать картину: желтой, красной и синей.
Узнала, что есть тональная и цветовая живопись.
Узнала, что есть корпусные и спектральные цвета.
Что нужно смотреть, не что темнее или светлее, а что желтее, краснее, зеленее, голубее...
То есть смотреть цветом.
Что блики - это пятна цвета, так же как тени цветные, а не темные.
Что нет белого и черного цвета.
Узнала о дополнительных цветах.
Узнала, что у каждого цвета своя длинна волны и потому, положив мазок, нужно чувствовать, лег ли он в то пространство, в котором должен лежать.
Если положить мазки разных цветов рядом, желая создаст единую плоскость, но плоскость не получится, потому что все цвета лежат на разной глубине, как ноты, взятые из разных октав.
Узнала, что художник должен уплощать пространство, ограничиваясь, чтобы не прорывать холст.
Часто художники, желая создать пространство, делают его таким далеким, что как-бы прорывают картину.

302

Сезанн приближал задний фон и этим создавал спокойную плоскость картины.
Узнала, что изображение должно быть за рамкой картины, как пейзаж за окном.
Что цветом надо создавать ГАРМОНИЮ, без чего не может быть художественного произведения.
Узнала, что в природе нет гармонии, ее создает глаз художника.
Узнала, что картина, независимо от содержания, может быть великим произведением, если написана гармонично. ("Подсолнухи" Ван Гога).
Узнала, что каждый мазок ответственен, каждый должен иметь свое направление, движение, величину. Что нельзя мазок класть по форме (по ветке, по яблоку...), также как нельзя класть мазок фона, повторяя форму яблока.
Узнала, что изобразительство - бич художника.
Нужно создавать, а не изображать.
Лучшим примером этому - наскальные изображения.
Водил нас, учеников, в музей Нового Западного Искусства. (В те годы музей этот еще был жив).
Объяснял, показывал, вел от художника к художнику, от картины к картине, от Ренуара до Пикассо. Их особенности, их цели, их задачи, их устремления.
Тогда не продавали никаких книг на эти темы, никаких репродукций.
Все, что мы узнавали, мы узнавали только от Евгения Сергеевича.
Я жила от урока до урока.
Все, что говорил Евгений Сергеевич, все бралось на вооружение.
Сидишь, рисуешь, а сама стараешься усвоить, запомнить, понять, даже и не тебе сказанное.
         Приводил нас Евгений Сергеевич к Митуричу и к Хлебниковой.
Шли волнуясь.
Все, что увидели, навсегда врезалось в память: и черная лестница на девятый этаж, и обособленность, изолированность их комнаты (как на необитаемом острове) и бедность утвари, и душевная чистота, и твердость творческих убеждений, и крепость духа.

303

          Евгений Сергеевич постоянно говорил о них, постоянно приводил их в пример, постоянно старался передать их творческие рассуждения.
          Жил на свете Вилимир Хлебников - гений двадцатого века.
Хлебников утверждал звучащее слово, звучащий звук, звучащую поэзию.
Восхищенный и навсегда плененный Хлебниковым был рядом с ним Петр Васильевич Митурич.
          Митурич в живописи утверждал то, что Хлебников в поэзии - ЦВЕТ.
Звучащий цвет, звучащую живопись.
         Вера Владимировна Хлебникова обладала как раз этим даром - звучащим цветом, что служило Митуричу ярким подтверждением его теории о звучащей живописи.
Звучать должен был каждый мазок живописи, каждая линия рисунка.
От этого согласованность - СОЧЕТАНИЕ одного мазка с другим, одной линии с другой, от этого - ЦЕЛЬНОСТЬ ВИДЕНИЯ.
          Петр Васильевич считал, что после импрессионистов, открывших цвет, следующим шагом в развитии искусства будет звучащий цвет. Он считал, что искусством нельзя зарабатывать деньги, что для заработка лучше работать совсем в другой области, только не ломать душу, не фальшивить, не уступать своих убеждений.
Он был тончайшим камертоном, чрезвычайно строгим ценителем.
Его похвалу заслуживали единицы.
Также строго он относился и к себе.
Его аскетическая жизнь была и остается для меня примером.
Все, что я получила от Хлебниковой и Митурича, я получила через Евгения Сергеевича, страстного их пропагандиста и последователя.
До конца своих дней Евгений Сергеевич говорил:
 - Вот, Вера Владимировна считала...
 - Вот, Петр Васильевич говорил...

304

         Война.
Война нас разбросала, разлучила.
В далеком тылу, в голоде и холоде грел мне душу свет воспоминаний.
Говорят, у каждого есть своя родина, своя "березка".
Так вот моей "березкой" был Тейс.
И там, в тылу я поняла, что всеми правдами и неправдами я должна вернуться в Москву, хотя всякая связь с Москвой была для меня потеряна.
         В сорок третьем я вернулась.
Вскоре вернулся и Евгений Сергеевич.
Я сразу стала организовывать на киностудии занятия по рисунку.
И опять начались уроки.
Время было тяжелое.
Все истощены, измучены.
Евгений Сергеевич страшно нуждался.
Мы вскладчину купили ему ботинки, сшили вельветовую куртку.
Занятия прерывались, нам не отпускали средств.
Мы занимались дома.
Евгений Сергеевич приходил к нам, вел уроки бесплатно.
Натурщицу оплачивали вскладчину.
Навещали Митурича.
Несли с собой черный хлеб, селедку, иногда тушенку.
Петр Васильевич светился улыбкой.
Говорил о Хлебникове, о волнообразном движении.
В комнате махала крыльями огромная модель летательного аппарата - волновика.
Петр Васильевич читал нам свои теоретические рассуждения, показывал работы Веры Владимировны, хвалил Львова.
Мы показывали свои работы.
Одну мою акварель он одобрил.
Посещали студию Невинского.
Там была невероятная теснота, порядок и творческое напряжение.

305

Обсуждали выставки.
          Помню, как Петр Васильевич, вразрез всеобщему восторженному мнению о выставленных работах (фамилию художника не помню), сказал:
 - В этих работах присутствует психологизм. Неодушевленные предметы очеловечены, они словно живые (именно этим и восторгались).  В изобразительное искусство не должны входить психологические задачи, также как и в литературе. Картина должна действовать на зрителя своей гармонией.
Но несмотря на то, что мне очень понравились эти работы (я до сих пор их помню), я поняла правоту Петра Васильевича, который высказал свое мнение не ради "ложки дегтя", а ради очищения изобразительного искусства от "шелухи", от всех ненужных наслоений.
Так Сезанн воевал со своими современниками.
           В дневнике я нашла записанный разговор с Евгением Сергеевичем:
 - Евгений Сергеевич! На меня напали блондинки. Я не знаю, каким цветом до них дотронуться. Они ведут меня к слащавости. Что делать?
 - Вы забудьте о форме. Блондинки спектральны. Берите их спектрально. Потом в тенях и темных местах берите сложными цветовыми пятнами, но спектральные берегите! Они должны тонуть в сложных, но мерцать среди них, как драгоценности.
         Много пейзажей мы писали вместе с Евгением Сергеевичем.
Он советовал всегда начинать с рамки. То есть кончиком кисти провести рамку, которая не обязательно должна повторить обрез листа.
        "Рамка позволит решить композицию, сосредоточится на выбранной части пейзажа, определить цветовой центр, который все себе подчинит. Кроме того, рамка не позволит зрителю хотеть видеть за ее пределами."

306

        Я узнала, что между цветовыми пятнами должны быть цветовые стыки.
Например, между небом и лесом обязательно должен быть цветовой стык, как бы помогающий проникнуть одному цвету в другой, примирить их соседство.
А в других случаях, стык контрактирующий, подчеркивающий разность цветовых пятен.
Я узнала, что наш глаз видит как прямую, так и обратную перспективу, и что они обе полноправны в искусстве, только зависят от выбранной вами точки.
Еще я узнала, что небо легче воды,
вода легче зелени,
зелень легче земли,
а земля легче человека в пейзаже.
         Немало значения Евгений Сергеевич придавал оснащению художника.
Надо было непременно иметь зонт, чтобы солнечные лучи не попадали на работу.
Мольберт - для лучшего наклона подрамника.
Хорошо натянутую бумагу для акварели. И палитру, на которой одновременно можно было бы разводить несколько разных цветов.
         Дело в том, что именно на палитре должна производиться основная работа.
Нужно найти нужный цвет в сочетании с другими на ПАЛИТРЕ и только тогда положить этот цвет на бумагу, дотронувшись до нее только раз.
"Вложить цвет, как кирпичик мозаики".
Надо к каждой своей работе относиться с полной ответственностью.
          Работы свои не рвать, не выбрасывать, а беречь с тем, чтобы иметь возможность наблюдать свой рост.
Вот так, по крупицам, складывалось мое образование.
          Как-то в отчаянии от неудач, я сказала:
 - Брошу живопись!

307

На что Евгений Сергеевич ответил:
 - Вы уже не имеете права так собой распорядиться. Мой труд во многом складывается из моих учеников. Вы - моя ученица!
         И его отечески заботливое и внимательное око я всегда на себе чувствовала.
Самую справедливую, самую профессиональную, самую дорогую оценку своим работам я получала от Тейса.
Вообще общение с Тейсом  - БЫЛO ВСЕГДА УРОКOM!
И пишу я об этом не случайно.
Тейс неоднократно просил меня постараться как-то суммировать его уроки, записать, чему он учил.

308

       Тейс был негр.
Высокий, смуглый, курчавый, с удивительно красивыми руками.
При первом же рукопожатии, когда ваша рука попадала в большую, сильную, мягкую, теплую его руку, на мгновение вас охватывало чувство покоя.
Эта рука и была самой тонкой и точной характеристикой его души.
Его большой руке была послушна скрипка.
Точными и сильными ударами ракетки он посылал теннисный мяч.
Нежно скользя рукой по офортной доске, он оставлял на ней только нужный, тончайший слой краски. Кончиком кисти умел нанести на белый лист бумаги все звучание своей эмоции.
Руки его были добрые.
Они всегда кому-то что-то протягивали.
Они были чистые, хотя их нельзя было отмыть от въевшейся краски. Его рукам мог позавидовать пианист.

МУДИСТЕ

1992

         Я включила телевизор и попала в мастерскую художника, где двое сидели за столом и беседовали.
Я не понимала о чем они говорят, так сложны, так глубоки были их мысли о чем-то таком, что не доступно простому смертному. Запомнилось лишь: "Я думаю, что камень, который я выбираю для работы, содержит в себе нечто такое, что отличает его  от всех остальных. Он как бы предназначен. Не формой, ни величиной, а чем-то существеннее - предопределенностью".
          Затем они вместе стали натягивать холст на подрамник.
А потом камера вышла на природу, где несколько человек несли огромную прозрачную конструкцию. Они установили ее четырьмя растопыренными ногами в зеленый грунт, и на ее трехметровую высоту взобрался художник с холстом и ящиком красок.
         В этой болотистой местности, так пропитанной водой, словно изъеденной молью, где море сливалось с небом, не было ни одной вертикали. Стояла суровая тишина, как у Тарковского в его последней картине "Жертвоприношение". Туда, к морю, прошла легкая женская фигура. Ее нога тонула в мшистой, бархатно-изумрудной зелени. Она то и дело перепрыгивала через мелкие зеркальца серого неба.
         Художник был высок ростом, широкоплеч, мужественен. Он большой кистью, скорее флейцем нанес на холст пятно, расплывчатое, без контура, скорее не пятно, а движение пятна. Нанес не глядя, навалившись всей своей тяжестью на этот мазок. При том левое плечо его судорожно вздрагивало, будто он преодолевал невероятную тяжесть. Так на холсте появилось несколько крупных цветовых движений. Он не срисовывал, не изображал натуру, и было непонятно, зачем же он так высоко взобрался, чтобы больше видеть.
          Когда холст был заполнен этими серебристыми пятнами, неожиданно где-то сбоку, внизу появились два огромных глаза в обрамлении иссиня-черных волос, а затем вся фигура цвета золота. Фигура без точно прорисованного силуэта, не то летящая, не то плывущая - движущаяся, а по звучанию такой силы, что сравнимо с роялем Гилельса в симфоническом оркестре.
         Так рассказал о своей любви сильный, сдержанный человек.
"Я далеко не сразу понял, кто я, хотя уже много лет писал. Лишь со временем, видимо с накоплением, обнаружил, что я просто художник",-сказал он.
          На этом кадре сюжет оборвался.
Я посмотрела программу, там было написано:
"Передача о эстонском народном художнике Мудисте".

МУЛЬТИПЛИКАЦИЯ

1982

310

          Каждый раз, когда я думаю, какую профессию я выбрала бы себе, если бы этот вопрос пришлось бы решать заново, и, мысленно перебирая разные, я вновь и вновь отметаю все, кроме мультипликации.
И вот почему.
Из опыта узнала: все что не творчество - ярмо.
Ходить на завод и выполнять одну и ту же работу?
Сидеть в канцелярии и считать цифры?
Осматривать больных и выслушивать их жалобы?
А вот мультипликация!...
         Я имею в виду научно-популярную, хотя она менее известна, чем художественная и меньше заслужила воcxищений, но она гораздо шире, разнообразнее и интереснее.
Научно-популярная мультипликация не ограничена ни темами, ни масштабами.
Кроме того, на долю мультипликации падает всегда самое зерно, самое сокровенное в теме научно-популярной картины.
Мультипликация должна объяснить, показать, раскрыть тот процесс, который нельзя увидеть глазом, объективом, тот, что иногда является только домыслом ученого.
         Ну к примеру, как показать, что происходит внутри атома?
Или, как магнитное поле предохраняет землю от солнечного ветра?
Во всех областях науки и техники происходят открытия и обо всем этом спешат сделать кинокартину.
         Конечно, без консультантов мы бессильны и вот (одно из преимуществ нашей профессии) мы в процессе работы соприкасаемся с большими учеными, изобретателями - нашими консультантами.
Мы должны хорошо понять тему и представить, что должны изобразить.
Найти этому форму, ритм, в котором происходит действие.
Тут-то самое творчество и начинается.
Как изобразить? Какими средствами? С какой точки? Что должно быть в кадре? Как освободиться от всего лишнего? Как сделать понятнее, доходчивее?

311

          Иногда бывают такие головоломки, ни дня ни ночи покоя нет, пока решение не придет.
Вот к примеру, как изобразить в одном кадре, что взрывы на солнце влияют на сердце человека?
Эти процессы и сами по себе сложны, а как изобразить их взаимосвязь?
Вообще простой мультипликации не бывает.
Надо не только знать: как изобразить, что изобразить, но и уложиться в заданный метраж.
То есть в считанные секунды объяснить зрителю.
Ведь если мультипликация пролетела, а зритель не понял, то это плохая мультипликация.
Значит режиссер не сумел очистить изображаемое от всего лишнего.
Как плакат должен бросаться в глаза и сразу быть понятым, так и мультипликация должна легко прочитываться.
        Тоже в виде символов.
Но символы надо найти, и тут все зависит от талантливости, вкуса и культуры мультипликатора.
Каждая тема требует поиска решения.
        Взять хоть стрелку.
Стрелкой можно пользоваться как указкой.
Ей можно показать границу.
А можно стрелками разыгрывать целые баталии на картине: продвижение войск, окружение, отступление...
Стрелками можно показать силу ветра, его скорость...
Стрелки могут быть жесткими, упругими, тяжелыми, сильными, хитрыми...
Все зависит от образа, который они несут.
Стрелка - актриса, она перевоплощается бесконечно.
         Цвет.
Взять хоть белый и черный.
Какое напряжение, какую игру можно создать в единоборстве двух этих сил!..
         Большой вклад в мультипликацию вносит мульт-оператор.
Съемки очень сложны.
Кадры часто снимаются в несколько ярусов, в нескольких экспозициях.

312

Иногда объемную заготовку соединяют с рисованной, иногда натуру совмещают с мультипликацией.
Оперируют наездами, наплывами, масками...
Обратной съемкой счищают нарисованное.
Пользуются люминесцентными красками.
Всевозможными кривыми стеклами деформируют рисунок. Снимают через увеличительное стекло, что придает кадру сферичность.
Нужна бесконечная выдумка, бесконечное творчество, бесконечный поиск лучшего варианта.
         Для съемки мультипликатором пишутся съемочные листы с точнейшим расчетом всех этих манипуляций: экспозиций, наездов, отъездов, наплывов, панорам, прожегов, подчисток, совмещений, масок, с перекладкой фаз и движением шарнирныx заготовок...
То есть от самого зарождения решения до самого последнего съемочного дня мультипликатор в творческом состоянии.
         Ну а монтаж - не меньшее творчество.
         Каким же должен быть мультипликатор?
Прежде всего талантливым. Должен быть художником, актером, режиссером. Должен быть музыкальным. Уметь чертить, рисовать, изобретать, монтировать, резать, клеить...
Должен владеть карандашом, кистью, пером, ножницами, бритвой...
Должен уметь ретушировать.
Уметь исправить заготовку, в случае повреждения или ошибки, да так, чтобы не осталось следа исправлений, потому что кадр, лежащий на столе, вo много раз увеличивается экраном, и маленькая шероховатость увеличится во столько же раз.
Надо суметь провести линию от земли до луны, от земли до Венеры, в бесконечность так, чтоб зритель поверил в разность этих расстояний.
Должен заставить дождь, ливень, град, снег по-разному падать на землю.
Должен воду заставить течь не так, как течет расплавленный металл.

313

Удар молота сделать тяжелым.
Прыгающий мяч - резиновым.
Должен анализировать движение, видеть его в разных фазах.
          Взять ту же каплю.
Сначала она набухает.
Еще набухает.
Потом под собственной тяжестью начинает  вытягиваться. Затем еще набухает и вытягивается.
Вот осталась только тоненькая ниточка связи и, наконец, она рвется.
Капля падает.
А ниточка?
Ниточка, как растянутая резинка, подпрыгивает обратно, образуя основание следующей капли.
Капля же падает, набирая скорость, и превращается в шарик.
Шаг его увеличивается и, наконец, совершенно неожиданно для себя, он плюхается.
Шарик при этом превращается в лепешку, прежде чем разбрызгаться.
          Или взять маятник.
Маятник качается от мертвой до мертвой точки, но шаг его не равномерен.
Подходя к мертвой точке, он свое движение замедляет и на мгновение замирает в ней. Так же постепенно он выходит из мертвой точки и набирает наибольшую инерцию в середине маха. Однако ритм его в целом равномерен, и зритель не замечает всех нюансов движения, о которых я рассказала.
Или, если в кадр входит какой-то предмет, ну хоть стрелка, она тоже не равномерно двигается, потому что глаз человека не сразу ее увидит.
Он заметит ее почти в середине кадра.
Зрителя надо подготовить к входу этой стрелки. Поэтому стрелку вводят постепенно, и только потом она приобретает нужную скорость.
          Еще один маленький секрет.
Зритель видит кадр не весь одинаково.

314

Лучше всего он видит середину кадра, немного выше середины и левее ее.
Хуже всего смотрится правая нижняя часть кадра.
Чаще всего мы замечаем это при чтении надписей. Прочесть мы можем первую строчку, вторую и, в лучшем случае, третью, а дальше мы уже не в состоянии читать.
         В силу этого оптического закона директор картины всегда незаслуженно выигрывает. Его фамилию пишут отдельно от других - одну.
         Какие только темы не проходят через мультцех: и литературные, и исторические, и медицинские, и биологические, и астрономические, космические, технические, спортивные, рекламные...
В процессе работы вы не только приобретаете новые знания, но и учитесь искусству кинематографии.
Мультипликация благодаря своей трудоемкости и краткости, учит лаконичности и выразительности.
"Школа мультцеха", если можно так выразиться, уже дала несколько хороших режиссеров, и, судя по их последним работам, набирает силу.
         Я участвовала во многих медицинских, технических, литературных, космических темах.
Плела кружева.
Маслом проникала во все нужные части автомобильного двигателя.
Электрической искрой пролетала по проводам ГОЭЛРО.
Ракетой улетала в космос.
На глазах у зрителя выстроила Храм Василия Блаженного.
Вместе с Толстым переделывала "Воскресенье".
С Маяковским объясняла, как надо писать стихи.
В журнале "Наука и Техника" сделала бесчисленное множество тем.
Объясняла, как лечить язву желудка.
С академиком Юдиным делала операцию - искусственный пищевод.
        Когда мне поручили изобразить атом, я пошла к физикам.
Они сказали:
 - Атом никто не видел и никто не может сказать, как он выглядит.

315

 - Знаем, что у атома есть ядро, а вокруг него - электроны, протоны и т.д. Ядро тоже состоит из множества частиц, все они взаимодействуют и взаимосвязаны друг с другом. Как все это выглядит, мы не знаем.
         Теперь, когда атом изображен, и его знают все, как хорошего знакомого, кажется, что другим он и не мог быть.
         А тогда я старалась найти, хоть какое-то соотношение его частей.
Физики сказали:
 - Если ядро величиной с футбольный мяч, то атом величиной с Москву. Электроны и протоны вращаются вокруг ядра с такой скоростью, что ядро за ними, как за бронью. Поэтому расщепить его не могли и долго думали, что он монолитен.
       Вернувшись от физиков, я взяла таблицу Менделеева и долго изучала ее, прежде чем понять, что числа разных веществ, указанные Менделеевым, и есть то колличество электронов, что вращаются вокруг ядра.
Потом я принялась за их траектории, потом за направление этих траекторий и, в конце концов, создала клубок энергии, совершенно не поддающийся расщиплению.
       С тех пор мой атом крутится на всех плакатах, экранах, журналах и служит эмблемой атомной энергии.

       Работала я всегда с увлечением.
Мне было интересно.
И мне кажется, что более творческую профессию трудно найти.

ВСТРЕЧА В КОКТЕБЕЛЕ

1980

317

         Этой зимой мне повезло.
Мне дали прочесть Цветаеву и о Цветаевой, собранное за многие годы из многих журналов.
Я прочла ее стихи, прозу, ее письма, письма к ней, воспоминание ее дочери и книгу ее сестры, Анастасии Ивановны, "Воспоминания".
Все в целом позволило увидеть, почувствовать Марину, прикоснуться к ней.
Я увидела ее так близко, так реально, будто прожила с ней всю жизнь. И когда весной я приехала в Коктебель, где Марина была в расцвете своей молодости, я на все смотрела через призму этих впечатлений.
Ведь тоже небо, тоже море, те же камушки под ногами, тот же всклокоченный Карадаг и тот же, в бесконечных своих изменениях, короткий и нежный "Хамелеон".
           И вот однажды, когда я возвращалась с моря и проходила парком, мне встретились две старушки. Одна с живыми черными, как агат, глазами, другая с каким-то особенно утонченным лицом.
"Да ведь это Анастасия Ивановна!", - подумала я.
           Утром побежала к администратору Дома Творчества Писателей и узнала: "Да. Анастасия Ивановна приехала и живет во второй комнате двенадцатого корпуса".
           Я купила розовых тюльпанов и, волнуясь как первоклашка, пошла.
Постучала.
Мне ответили дуэтом:
 - Войдите!
Я открыла дверь, а навстречу они обе.
 - Что это?
 - Тюльпаны.
 - Кому?
 - Вам, Анастасия Ивановна!
 - От кого?

318

 - От меня.
 - А кто Вы?
 - Я ...
И тут у меня потекли слезы, которые заметили агатовые глаза и сочувственно мне улыбнулись.
А Анастасия Ивановна, уже с раздражением:
 - Что же мы и будем, как два болванчика, раскланиваться в дверях? Войдите же! А я сегодня манную кашу ела!..
Это для того, чтобы спустить меня на землю, чтоб прекратить мое неоправданное, с ее точки зрения, волнение.
Я вошла, совсем уже поджав хвост.
 - Анастасия Ивановна! Я прочла Вашу книгу и пришла высказать Вам свою благодарность. Эта книга доставила мне много радости, волнения, перенесла меня в то время, дала почувствовать...
          Анастасия Ивановна среди общего беспорядка и рассыпанных рукописей стала искать подходящую посуду для тюльпанов. В комнате ничего не оказалось, кроме графина с узким горлышком, куда нельзя было поместить все тюльпаны. Пришлось оторвать листья. А листья Анастасия Ивановна тоже букетом поставила в чайную чашку, приговаривая:
 - Все живое должно жить! Как неверно многие думают, что убивая, они имеют на это право. Что в мире существует "гармония" - равновесие, именно благодаря тому, что один другого ест. Вот вчера один вполне достойный человек высказал именно эту мысль. Я ему ответила очень жестко: "А если Вашу дочку съест лев, будет ли это "гармонией"?". Он промолчал. А то есть друг друга - "гармония".

319

Христос учил: "Не пожелай другому то, что себе не желаешь".
И тут же обращаясь к агатовым глазам:
 - Женя! Ты готова идти гулять? Я ухожу! Мы еще сегодня на воздухе не были.
Я спросила:
 - Анастасия Ивановна! Разрешите мне еще раз навестить Вас?
 - Хорошо, приходите. Только через три дня после шести. У меня мало времени, я тут работаю.
           В назначенный день и час я была у нее с букетом сирени. Но придя, застала Евгению Филипповну лежащей с холодным компрессом на затылке. Она споткнулась, упала и разбила себе голову.
Анастасия Ивановна, взволнованная и озабоченная, искала какое-то лекарство, вынимая из саквояжа пузырьки с давно стертыми названиями, пытаясь найти нужное по запаху.
На мой приход она не обратила никакого внимания, если бы не мой нос, к которому она подносила флакончики.
А мы с Евгенией Филипповной разговаривали. Естественно, разговор вился вокруг ее головы, но незаметно перескочил на стихи.
 - Я, - говорила Евгения Филипповна, - как-то упала и стукнулась носом. Боль была лютая, но зато лежа с компрессом, я написала в стихах портрет скульптора Ефимова, которыe он одобрил. Я поэт. Раньше была дантистом, но со временем бросила врачевание и занялась исключительно литературой. Пишу переводы (знаю языки) и стихи. Только я не так, как Анастасия Ивановна. Она большой писатель и работает каждодневно. Я же - спазмами. Когда нахлынет.
Я робко вставила:
 - Я тоже грешу...
 - Чем же Вы грешите?

320

- Я пишу книгу. Начала с малого, отдельные капельки - рассказы, а потом, накопив, решила сложить из них книгу. Написала еще мало, тема бездонна - "моя жизнь". Знакомые мои и друзья не могут вынести настоящего суждения, потому что судят предвзято, в зависимости от отношения ко мне.
 -Я согласна прочитать, - тут же сказала Евгения Филипповна.
А Анастасия Ивановна откликнулась так:
 - Если бы эта рукопись была бы здесь с Вами, мы бы прочитали ее с удовольствием, а в Москве я отказываюсь ее читать. У меня зреет катаракта, я плохо вижу и с трудом читаю только крайне нужное для печати. Я занята тем, что стараюсь подчистить и напечатать уже написанное. Вот скоро в журнале "Москва" в трех номерах должны быть напечатаны мои работы. Одна из них о последних днях Марины. После тюрьмы и ссылки я ездила туда, где она провела последние дни своей жизни. Там я собирала сведения, расспрашивала очевидцев и написала обо всем этом, во всяком случае, правдиво. Вы это сможете прочитать.
          Неожиданно для себя я сказала:
 - Анастасия Ивановна! Я отлично помню из Вашей книги, Вашу восторженную любовь и преклонение перед Горьким. Почему же Вы меня в штыки приняли?
 - В самом деле?! - воскликнула Евгения Филипповна.
 - Но ведь и Горький высмеял меня. Значит я правильно поступила. Кстати, я расскажу Вам историю с этим самым письмом Горького ко мне, где он назвал меня институткой и кокетливо пишет, что  он боится, если я увижу его кривой глаз, красный нос и услышу его голос евнуха, то чего доброго, разочаруюсь в нем... Так вот, представьте! Это письмо поместили вместо предисловия к моей книге, изданной в Германии. Я протестовала, написав, что если бы книга с подобным предисловием попала в мои руки, я бы не стала ее читать!

321

Тем не менее во многих экземплярах эта книга разошлась. Вот какие казусы бывают! А! Горький, Горький! Я не согласна с ним: "Человек - это звучит гордо!" До первого несчастья. Заболит живот, так уж и не гордо. У него была тяжелая жизнь. Его приглашали возглавить Советскую Литературу, так как более подходящей фигуры в те времена не было. Он искренне взялся за это. Но попал в золотую клетку. Я надеюсь, что смерть ему облегчила мать (присутствовали оба - отец и мать).
 - Анастасия Ивановна! Вы очень красивая!
 -  Я!? Боже! Я не смотрюсь в зеркало уже много лет!...
 - Та Ваша красота ушла, к сожалению, безвозвратно, а теперь у Вас другая - вечная красота! В Вас видна порода! Вы так легки и изящны! Вы напоминаете мне корягу, выброшенную морем.
 - Они бывают чудовищами, - фыркнула Анастасия Ивановна.
 - Да, бывают. Но все равно, какая бы ни была, она настолько просолена и обкатана морем, что, утратив всю свою принадлежность к дереву (неизвестно какой породы дерево, корень или ветка), все равно красива. Знаете, вчера на набережной издали увидела пожилую женщину и подумала, а не Анастасия ли это Ивановна? Но в тот же миг я с возмущением отбросила эту мысль. Как я могла подумать, на какую-то разлапистую фигуру...
 - Совершенно верно! - воскликнула Евгения Филипповна, - В ней столько грации и изящества! Совершенно верно!
           Но Анастасия Ивановна уже выскользнула из комнаты.
Вошел доктор.
Я простилась с Евгенией Филипповной и вышла.
          Однако уйти, не простившись с Анастасией Ивановной!...
Я остановилась на лестнице и стала ждать.

322

Со мною рядом встали два здоровенных шахтера, отдыхающие в соседнем номере.
Когда Анастасия Ивановна вернулась, я сказала:
 - Анастасия Ивановна! Я жду Вас, чтоб проститься. До свидания! Спасибо Вам за то, что Вы есть! За Вашу книгу! За то, что Вы у меня сливаетесь с Мариной. Спасибо Вам за все!
Она взяла мою голову обеими руками и поцеловала меня.
Оба парня стояли рядом, доброжелательно улыбаясь, как бы участвуя в нашем прощании.
Я сказала им, указывая на Анастасию Ивановну:
 - Это наша национальная драгоценность.
А они оба в один голос:
 - Это наш шедевр!
И я поняла, что если что случится, и ей понадобиться помощь, они на руках ее донесут.

ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРЫ ВЕНИАМИНОВНЫ АЗАРХ

1981

324

          Отнесу-ка я нарциссов Евгении Филипповне.
С прошлой осени у нее не была. В последний раз провожала ее к приятельнице. О! Беспомощная старость!
 - Я,- говорит, - сама дойти не могу, так кружится голова.
         Тихонько под руку мы подошли к дому.
В этом доме жил Митурич, только тогда мы ходили к нему по черной лестнице.
Поднялись на лифте на девятый этаж. Нам открыли дверь.
Мы вошли в светлую, хорошо прибранную комнату, сплошь завешанную полотнами Фалька.
На кровати полусидя нас приветствовала дама поразительной красоты. Седая, синеглазая, с мягким овалом лица на высокой гибкой шее.
Прекрасная, изысканная, одухотворенная.
В пышной прическе. С ухоженными руками.
Шелковая ее кофточка была cxвачена на груди розовой в золоте камеей.
Впечатление, будто она не в постели, а в ложе театра, при всем блеске наряда.
Я невольно воскликнула:
 - Ой! Какая Вы красивая!
На что она улыбаясь ответила:
 - Ну что Вы! Мне уже сто лет.
Она меня прямо-таки поразила. Я даже живопись не стала смотреть, ушла, оставив подружек одних.
            А сегодня Евгения Филипповна мне говорит:
 - Я написала стихи в память Александры Вениаминовны.

325

 - Как в память? Разве она умерла?
И вот что рассказала мне Евгения Филипповна.
           Александра Вениаминовна была красива, эрудирована и знала несколько языков.
Однажды в кафе, в Париже, Модильяни ее спросил:
"Скажите, в какой мастерской Вы изготовили руки и ноги?"
На что она шуткой парировала:
"Держу в секрете, боюсь конкуренции."
 - Как Модильяни?
           Вчера, сегодня, эти дни я читаю о Модильяни, думаю о нем, вижу его лицо...
 - Как Модильяни?
 - Да так, Модильяни, - говорит Евгения Филипповна, - Она была актрисой, женой известного режиссера, Грановского. Они много ездили. И в Париже бывали. Вот и встретилась с Модильяни.
 - Значит и его поразила ее красота?
Значит нас поразила ее красота! И чего только не бывает!
          А Евгения Филипповна рассказывает дальше.
Однажды, в расцвете ее жизни, к ней подошел незнакомый индус и предложил погадать. Она согласилась.
"Вас ждет катастрофа. Изменится вся жизнь. Вы будете очень страдать."
И действительно, она попала под трамвай и лишилась ноги. Прощай сцена. Прощай все, что было! Надо было начинать все сначала.
          Стала преподавать актерам движение. Учить их ходить, сидеть, стоять, танцевать, есть, здороваться, разговаривать...

326

Учить двигаться! Учить легкости, непринужденности, сдержанности, тактичности...
          Учить движению, оставаясь самой недвижимой!
И актеры ценили ее.
Теперь все позади.
Ей очень было много лет. Она была прикована к постели.
Вдруг звонок.
Дома никого нет.
Верочка Митурич, внучка Петра Васильевича, услышала из своей далекой комнаты, открыла.
Вошли трое. Три бандита.
Верочка поняла. Бросилась вниз по черной лестнице (той самой) звонить в милицию...
Бандиты сорвали со стен несколько полотен Фалька и исчезли.
Александра Вениаминовна была потрясена.
Не выдержала.
Сломалась.
Умерла.
Бандитов поймали.
Полотна Фалька вернулись на свои привычные места. Но Александра Вениаминовна их больше не видела.
 - Я не могла пойти на похороны. Послала ей стихи.

327

          Памяти Александры Вениаминовны Азарх

Увы, я не смогу собрать в единый
Из чувств моих и мыслей Вам букет:
Воспоминанья, прошлое, картины...
И эта комната, где Вас уж  нет.

И эти наши жаркие беседы,
И наши пониманья с первых фраз,
И то, как забывали мы, что седы,
И обе молодели каждый раз.

Лифт возносил на Ваш этаж высокий,
А там, в совсем особой высоте,
Поили всех живительные соки
Большой души, открытой красоте.

Евгения Кунина


РОНЯ

1984
329

          Как самых маленьких, нас с Роней посадили на первую парту.
Мне тогда было восемь, а Роне семь лет.
Так вместе мы и просидели на одной парте все девять лет в школе имени Песталоцци.
Роня была первой ученицей по всем предметам.
Мы, все остальные, получали от нее самые нужные информации о заданных уроках, всегда списывали из ее аккуратных тетрадей нерешенные нами задачи.
           Рано потерявшая мать, она вместе со своей старшей сестрой вела в доме хозяйство, и это делало ее в наших глазах взрослой.
Очень общительная, веселая, всегда в центре всех событий и происшествий, всегда вместе с нами всей душой все же оставалась скорее только наблюдательницей наших проделок, но не участницей их.
           А закончив школу, одна из немногих была принята в Университет на кафедру ботаники.
На первом же курсе ее вместе с другими студентками послали на практику в Каракумы, где на станции Рапетек под руководством профессора Ленинградского университета Петрова Михаила Платоновича велась большая научная работа по освоению Каракумов.
          Станция Репетек расположена в центре Каракумов, среди движущихся песков и сoстояла в то время (в 1930 году) из двух-трех мазанок и буквально из двух-трех человек народонаселения.
Михаил Платонович работал там не первый год, принял девушек приветливо и сразу же предупредил, чтобы при сборе гербария они ориентировались на ветер, который всегда в этих места северный.
           В первый же день по приезде, как только солнце стало клониться к закату, Роня взяла огромную папку и пошла собирать гербарий. На ней были только сандалии и ситцевый сарафанчик. Нога проваливалась в горячий песок, а теплый ветерок тут же заметал след, так что не успела она пройти и полкилометра, как никаких ориентиров, кроме ветра не осталось.

330

Кругом только барханы и тишина.
Роня со всей внимательностью собирала редко растущие растения. Когда же стало смеркаться, она решила возвращаться. Сориентировалась по ветру, но сколько не шла станция Репетек не показывалась.
Роня испугалась.
Кинулсь бежать.
Бежала до изнеможения.
Зажглись звезды.
Роня совсем обессилила, растерялась.
Горячий песок быстро стал остывать.
Стало холодно.
Тогда она зарылась в песок, накрылась папкой и так просидела остаток ночи.
Было страшно, жутко, мерещились всякие страхи: змеи, шакалы, вараны, фаланги, тарантулы... а главное - безнадежность.
С рассветом опять двинулась в путь, но сколько ни шла по сыпучим барханам, Репетек не показывался.
Жара сломила ее, обессилила.
Хотелось пить.
Губы пересохли.
И она опять зарылась в песок и накрылась папкой.
Жара.
В тени сорок пять, а может и больше.
Но тени-то нет!
Местные жители пустыни носят два, три ватных халата и огромную конусную шапку на лисьем меху, спускающуюся на плечи, спасаясь от солнца.
А Роня была без шапки в открытом сарафанчике.
Днем она сгорала от жары, а ночью дрожала от холода.
Раскаленный песок.
Песок везде и на зубах тоже.
Рот пересох.
Распухший язык не помещается во рту.
Губы растрескались.
Пить! Пить! Пить!

331

Воды! Воды!
Но воды нет.
Так просидела она до заката.
И тут только вспомнила наши школьные уроки, как ориентироваться по звездам.
Пить! Пить! Пить!
И больше уже ничего.
Разум мутился, воля слабела, сил не осталось.
Роня падала, поднималась, ползла.
Теряла сознание.
Опять вставала.
Шла шатаясь.
Мысли путались.
Пить! Пить! Пить!

          Трое суток она провела в пустыне.
Все эти трое суток ее искали.
Были объявлены всеобщие поиски.
Гудели паровозы.
Искал самолет.
Ночью пускали ракеты.
Все жители Репетека разбрелись по всем четырем сторонам света на поиски.
К концу третьих суток решили, что Роня погибла, потому что еще никому не удавалось прожить в пустыне без воды, без шапки и без основательной одежды так долго.
           На рассвете Роня приползла в Репетек к колодцу и, к счастью, потеряла сознание.
К счастью потому, что в таком состоянии пить нельзя - это смертельно.
Ее нашли, привели в чувство.
Она целый месяц болела.
Михаил Платонович сбился с ног, обхаживая ее.
Вот тут-то они и полюбили друг друга.

332

           Роня вышла замуж и переехала в Ленинград.
На этом и оборвалась нить нашей связи.

           Много лет спустя я узнала, что у Рони родился сын Кирилл.
Что Михаил Платонович стал академиком.
Что живут они счастливо, погруженные каждый в свои научные работы.
           Как-то раз, будучи в Москве, уже на склоне лет пришла к нам Роня.
Собственно не Роня, а Вероника Казимировна Василевская.
Милая, теплая, ровная, внимательная, мягкая, с такими же, как и прежде большими серыми глазами, такими же прекрасными, всегда аккуратными руками.
К этому времени Роня была уже доктор ботанических наук, и сын ее Кирилл, тоже был доктор наук.
           Его еще мальчишкой, только что кончившим школу, родители отправили в плавание юнгой вокруг света, набираться мужества и познать земной шар.
Это сказалось на его судьбе.
Как рассказала Роня, он стал заниматься изучением дна океана и на этом поприще уже в двадцать восемь лет защитил докторскую диссертацию.
           Роня была у нас недолго.
Очаровала нас обоих с Бокой своим умом, тактом и пригласила нас к себе в Ленинград.
Помню она сказала:
 - Летом, в июне, Михаил Платонович уедет в длительную экспедицию, а я останусь одна, приезжайте ко мне.
           И вот, когда пришел июнь, я ждала от Рони приглашения в Ленинград, город, в котором никогда не была.
Но письма не было.
Я послала открытку, сообщи мол, когда можно ехать.
Вдруг звонок. Звонит Михаил Платонович:

333

 -Рони нет, она в командировке, но на днях возвращается. Я же уезжаю. Мы вас ждем.
             Я поехала. Ехала всего на четыре дня, с обратным билетом, почти без вещей.
Роня встретила меня на вокзале.
Михаил Платонович был дома. Он сказал:
 - Я ждал Вас. Хотел посмотреть "Мусю", о которой так много слышал.
Понравился он мне очень. Даже не то слово "понравился". Я влюбилась в них обоих.
Это была удивительная пара, так подходившая друг к другу.
Оба простые, спокойные, приветливые.
Я сразу почувствовала себя непринужденно.
Мы просидели весь вечер за теплой беседой за чайным столом.
           На другой день Михаил Платонович повел меня по Ленинграду показыват его красоты, мягко рекомендуя дальнейшие маршруты.
Сам он во второй половине дня улетал в Мексику, а первую половину посвятил мне.
Роня в этот день была занята со своими диссертантами, "своими детьми".
           На следующий день мы с ней отправились в Царское Село. Ходили по парку, осматривали дворец, восхищались и проникались пушкинскими настроениями, все ими пропитавшими.
           На третий день мы были в Эрмитаже, смотрели французов.
Роня говорила:
 - Как я рада, что хожу с тобой. Я так редко где бываю - все некогда.
           На четвертый я писала ее портрет, и мы разговаривали, как в микроскоп рассматривали друг друга, узнавая знакомые, дорогие, сконцентрированные в детстве черты.

334

            А потом она проводила меня на вокзал.
Вот и все.
Ленинград очаровал меня.
Я уезжала полная благодарности, восхищения, так щедро мне подаренными.
Увозила с собой навсегда впечатления.
Увозила Ленинград строгий, безупречно красивый, с его торжественной Дворцовой площадью, стянутой в зажатый кулак зажженный факелом - Александрийским столпом. С его памятником Петру Первому на пьедестале, достойным самого Петра. С его золотой Петропавловской иглой...
Увозила с собой Роню и Михаила Платоновича, людей той же пробы, что и сам город. Людей прямых, чистых, в высь устремленных.

          Я всегда говорю девушкам:
 - Если хотите найти себе настоящего друга, ищите его под водой - на дне океана, среди айсбергов, в сыпучих песках, на горных вершинах, где не ступала еще нога человека. Ищите в тундре, на северном полюсе, даже за облаками.
Только не на танцплощадках, не на пляжах, не в ресторане.
Ищите там, где трудно, где бывают только настоящие Люди.

КОТЯ

1984-1985

336

          С теx пор, как я себя помню, я была влюблена в Котю - моего двоюродного брата.
Мама это заметила, потому что однажды, укладывая меня спать, сказала:
 - Тебе уже пять лет, а ты до сих пор сосешь молоко из рожка. Вот придет Котя, увидит...
Я тут же вернула ей рожок и с тех пор молока никогда не пила.
           Котя был очень красивый.
Старше меня на четыре года, ловкий, смелый, отважный - настоящий мужчина.
Когда нас, детей, привозили на дачу, Котя залезал на дерево, не боялся залезать в темный погреб, умел подбрасывать в костер сухие ветки и даже, когда катались по Финскому заливу на белоснежной лодке, дядя Женя давал ему, правда не на долго, весла.
          Он навсегда мне запомнился в коротких синих штанишках, в белой матроске с синим воротником и полосатым треугольником на груди и в белой бескозырке с развибающимися лентами над большими, сверкающими озорством и удалью, глазами.
           Когда в Петрограде произошла революция, мы из Выборга бежали.
Почему "бежали" было не понятно, так как в действительности мы ехали на поезде, и у меня навсегда остался страх и неприязнь к железной дороге.
С тех пор Котю я никогда не видела.
          Впоследствии до нас в далекий Ташкент дошли слухи, что они, Трусовы: Котя, маленький Женя, Ляля вместе с тетей Варей, их матерью, живут в Ленинграде. Что тетя Варя, очень красивая и добрая, не могла справиться со своими мальчишками и они так плохо себя вели, что даже не окончили среднюю школу. Но слухи эти были очень прерывистые, далекие и вроде бы не о тех дорогих нашему сердцу людях.
           Прошло много-много лет.
Кончилась Великая Отечественная с ее Сталинградом, с ее жуткой Ленинградской блокадой...

337

Я живу в Москве.
Звонок.
Открываю дверь...
Передо мной совершенно незнакомый мужчина средних лет, изнуренный, потрепанный, некрасивый...
Всматриваюсь...
 - Котя!
 - Малютя габука!
Как? Почему я его узнала?
Это чудо!
Но узнала.
Мы обнялись.
Сели за стол.
Он достал из внутреннего кармана пол-литровку.
Разговорились.
Тетя Варя погибла в блокаду.
Ляля со всей своей семьей тоже погибли.
Семья маленького Жени каким-то чудом уцелела.
          А Котя вместе с ополченцами сразу же попал в окружение и в плен.
В плену немцы над ним эксперементировали: проверяли гидрокостюмы, бросая его в бассейн со льдом. Он должен был в таком бассейне плавать, а они, немцы, по его состоянию проверяли надежность гидрокостюма.
Он плавал час, другой, пятый...
Он деревенел.
Его вытаскивали, приводили в чувство и опять бросали в бассейн.
Он плавал до полной потери сознания.
Его опять вытаскивали, оттирали, давали водку и бросали в бассейн.
Словом, у Коти туберкулез в самой последней стадии.
Он инвалид первой группы.
В Ленинграде жить не имеет права, как бывший военнопленный, а потому живет в Сестрорецке.
Сейчас едет в туберкулезный санаторий по путевке, проездом через Москву.

338

Адрес мой узнал в справочном бюро.
По тому, как он болезненно и обреченно пил водку, как быстро опьянел и как разговорился, я поняла, что он не только туберкулезник.
Больше мы с ним никогда не виделись.
Переписываться не стали, хотя адресами обменялись.
Вряд ли он жив.
          А вот рассказ его остался в памяти.
         В Ленинграде в Морском музее в отделе посвященному Русско-Японской войне на стенде, как говорил Котя, висит под стеклом текст о крейсере "Рюрике", которым командовал капитан Трусов, наш с Котей двоюродный дед.
         Провожая мужа в этот последний для него путь, жена капитана благословила его иконой Николая Чудотворца в позолоченной ризе. С этой иконой в руках стоял капитан Трусов на капитанском мостике и командовал боем, будучи окружен вражеской эскадрой, во много раз превоcxодившей боевые возможности "Рюрика". Команда в восемьсот человек героически сражалась, но "Рюрик" медленно погружался, заваливаясь на бок, будучи торпедирован. Потом корма его захлебываясь, тяжело выдыхая огромными пузырями, погрузилась в кипящие волны. А нос крейсера сначала выскочил из воды, как живой, чтобы еще раз оглянуться вокруг, и ушел под воду с поднятой головой. Держась за перила, капитан Трусов погрузился вместе с "Рюриком". Японские катера расстреливали плавающих матросов. Постепенно бой смолк. В живых остались единицы.
          Один матрос долго плавал, уцепившись за обломок деревянного бруса. Вдруг в волнах что-то блеснуло. Это была икона. Матрос взял ее, как знамение Божие. И в самом деле. Когда показался какой-то корабль, матрос стал пускать "зайчики" - сигнал СОС золотой ризой.

339

Его с корабля заметили, спасли.
         Он долго мыкался, прежде чем вернуться на Родину.
Когда добрался до Петрограда, вернул жене капитана икону и рассказал, как героически погиб наш дед, капитан Трусов.
         Хотелось верить Котиному рассказу, но я боялась, что это обыкновенный треп подвыпившего, опустившегося человека.
         Много лет спустя, приехав в Ленинград, я все-таки пошла в Военно-Морской музей.
Нашла стенд, посвященный Русско-Японской войне.
Увидела крейсер "Рюрик".
Он был узок и длинен, как нож.
Весь его корпус был под водой. Он напоминал гигантскую подводную лодку.
Над поверхностью воды только чуть выступала палуба и очень экономно какие-то специфические сооружения с небольшой мачтой.
         А в тексте было написано так:
         "В ночь с двенадцатого на тринадцатое августа 1914 года крейсер "Рюрик" встретился с вражеской эскадой и пять часов вел героический непрерывный бой, после чего был потоплен.
Командир крейсера, Капитан первого ранга, Трусов, умер от ран на борту крейсера"

ИНЖЕНЕР

1975

341

         Встретилась мне знакомая. Инженер.
Когда-то вместе работали.
 - Здравствуйте, Ольга Сергеевна! Как поживаете?
 - Ой! А я Вас не узнала! Да вроде бы хорошо живем. Квартиру я обменяла. Теперь у меня двухкомнатная. Потолки - три с половиной метра! Шикарная. С матерью съехалась, а она померла сразу же. Так удачно получилось!.. Ремонт я сделала, как у министров. Ванну чешским кафелем обложила, а пол мозаичный из цветной керамики. Ко мне кто не придет, все удивляются. И картинок достала. Под стекло в рамочки вставила. Так хорошо получилось - первый сорт!
 - А с мужем как? Разошлись? - спросила я.
 - Да нет! Я было разошлась с ним, разъехались, а тут с переездом надо было все прибивать, приколачивать... А стены-то теперь... не прибьешь, каждая дырка - пять рублей. Ну я к нему и обратилась. Он прибивал-прибивал, сверлил-сверлил да и говорит: " Я вижу, вы без меня не можете, я тут останусь." Теперь живем вместе. Лаемся, но живем.
 - А дочка Ваша как? Большая наверное?
 - А как же! Я ей юбку в пол шила, так вот гляжу, она с мальчишками идет, хвостом вертит, ну совсем как взрослая. Мы с мужем аж переглянулись, смотри дескать!... Мальчишки так и увиваются. Знаете, я ей такой брючный костюмчик отхватила!... Разлюли малина! Брюки клетчатые, жакет длинный, очень красивого цвета от другого костюма взяла. Так удачно вышло! Теперь ведь самообслуживание, выбирай себе из того, что на вешалках висит.  Продавщицы все меж собой разговаривают, не обращают внимание - самообслуживание. А к брюкам еще пояс прихватила широкий, кожанный, с большой золотой пряжкой, от немецкого костюма. Так удачно!

342

 - А как же на контроле-то? Не заметили?
 - Я ей сразу трешку сунула, она смолчала. Улыбнулась и все. Моя теперь как куколка, нарядная ходит. Собаку завела. Эрделя. Хлопот правда!... Мода! Ничего не поделаешь! Моя ведь в биологический хочет. Животных любит. Бабочек разных собирает... Вот собаку завела. Я ее ругаю: "Ты  бы хоть мисочку помыла!". Где уж там посуду мыть! "Это не мое дело", говорит. Ну что ты с ней сделаешь?!.. А вчера четверку по математике притащила. Она у меня по математике хорошо учится. Считает как арифмометр. Я ей говорю: "Ты любую кассиршу обсчитать сможешь". А тут подгуляла, не выучила какое-то правило и своими словами "процитировала". Ну, училка и влепила ей четверку. Я ей всегда говорю: "Учи, дура, как следует. Отбарабань и получишь пятерку." А она поленилась.
 - Способная она у Вас значит?
 - Способная-то она у меня способная, но уж больно она какая-то... Тут на днях конфликт вышел. Приходит из школы, на ней лица нет - избили. Я спрашиваю: "Что с тобой?", а она ревет: "Девчонки избили. Говорят, воображала". Слово за слово, она и полезла в драку. А их-то много. Избили. Ногами ее пинали. Подумайте, что в школе твориться! Вся грязная пришла. Я свою учу: "Если тебя кто обидит, сразу в морду давай!" А они в спину. Это же подлость! С такими в партизаны не пойдешь! Сразу предадут, разве это подруги?! Я так не оставлю. Пойду выяснять, за что это они ее так отделали? Какая она воображала?

343

 - А Вы работаете? - поинтересовалась я.
 - А как же! Работаю. Я сейчас неплохо устроилась, правда, не по специальности, но с прогрессивкой сто шестьдесят вышибаю. Устаю, конечно. И туда и сюда успеть надо. Вот ремонт вымотал меня. Ну, теперь все позади. Живем, словом, движемся, работаем. А Вы-то как? А то я все про себя да про себя...

НАТАЛИЯ МИХАЙЛОВНА КРАПОТКИНА

1989

1

          Познакомились мы в ЦДРИ, на крупной выставке к Восьмому Марта.
Мне позвонили, что некая искусствовед Полевода будет писать эссе обо всех пятнадцати участниках и нужно с ней встретиться в назначенное время. Мы встретились. Я начала с того, что сказала:
 - Я дворянка и потому не имею специального художественного образования. В Ташкенте нельзя было и помышлять о высшем образовании не только дворянам, но и простому русскому человеку из-за проводимой коренизации.
А она:
  - А я княгиня Крапоткина и протянула мне свою маленькую руку.
         Я сразу встала на ступеньку ниже, так как из меня не вытравили уважения и почитания к чудом уцелевшим малочисленным представителям культуры и истории России.
         Потом, в процессе работы над эссе, мы встречались неоднократно, шлифуя и уточняя мою характеристику. За это время и поняла, что Наталия Михайловна вовсе не профессионал-искусствовед, и что ее друзья взвалили на нее непомерный груз. Она билась месяца полтора над этой работой. Выставку за это время закрыли и труд ее оказался никому не нужным. На оплату она конечно не рассчитывала. И уж потом, на протяжении многих лет дружбы, я поняла, что Наталия Михайловна всю свою жизнь только и занималась подобной благотворительностью. То кому-то вязала шарф, длинною в два с половиной метра из спутанной пряжи, что вязать было невозможно. В отчаянии, почти плача, он все-таки этот шарф связала. То реставрировала тулупчик, ломая иглы, прокалывая пальцы. То кому-то надставляла юбку, чтобы это не было заметно. То переписывала толстые рукописи. То кроила кому-то платье, кого-то учила шить. Кому-то проявляла фотографии. Кому-то стелила постели. Готовила обеды. Без конца полола сорняки, поливала сад. Словом, пока мы - друзья ее - занимались своими делами, писали этюды, отдыхали в саду, уносили домой букеты, пили ее радушный чай, кончали институты, приобретали специальности, участвовали в выставках...
2
             Она гостеприимно принимала нас, беспокоилась о нас, откликалась на все наши беды, старалась помочь, доставала нужные книги, продавала неудачно купленное платье, вникала во все наши разношерстные жизни... И ко всем, ко всем относилась внимательно, не только к нам, но и к друзьям нашим. Нет такого человека, знавшего Наталию Михайловну и не воспользовавшегося ее добротой и гостеприимством. Она необыкновенно легко сходилась с людьми совершенно разными.
             Надо сказать, что дом ее производил большое впечатление. Прежде, чем попасть к ней, надо было пройти через бурелом и разбой окружающей стройки. Некогда уютный, тихий, задумчивый и чистый уголок окраины Москвы был превращен за последнии годы в разруху, не поддающуюся описанию. Все переломано, перекопано, завалено отбросами стройки, железобетонными изуродованными деталями строительства, откровенной свалкой грязного хлама, все это среди поваленных, изломанных яблонь, слив, вишен, заросших бурьяном и иванчаем.
               И вот, по узкой тропинке, которую и найти-то было не легко, и по которой почтальон отказывался доставлять почту, надо было пробраться к мало заметной калитке в заборе, собраном из разных деревянных отбросов, косо и криво цепляющихся друг за друга и держащихся "на честном слове", как "Девочка на шаре" Пикассо.
А за калиткой глаза ваши уже не верили, что это чудо своеобразия, живописи, благоухания, красоты, где все перепутано, перемешено, как сложнейшие узоры, так тишина, пение птиц, жужжание шмеля, может существовать.  Громады тяжелых снопов жасмина, нежнейшего аромата тут же лавиной опрокидывались на вас и преграждали путь. А там уже раздавался восторженный лай, обезумевшей от радости собаки, забывающей правила хорошего тона и бросающейся на вас со всего разбега.
3
                А за ней и сама Наталия Михайловна на крыльце, заменившем сгнившую лесенку, первым детищем студента архитектурного института, но так до конца им и не достроенного. Поднявшись по нескольким шатким ступенькам, надо было пройти через сени, где на сгнивших половицах лежали фанерки, закрывающие дыры, и стояло корыто для сбора дождевой воды с протекающего потолка. За тяжелой, обитой тряпьем, дверью вы проходили маленькую теплую кухоньку и, наконец, попади в комнату с портретами бабушек по стенам с бронзовыми канделябрами, с венецианскими вазами нежнейшего стекла на секретере, с мягкой мебелью Пушкинских времен, обитую теперь поверх атласного шелка дермантином, для большего удобства собак, с ломберным столом, покрытым простой клеенкой, из-под которой выла видна его единственная нога, со сложным переплетом фантазии искусного крепостного мастерства, опирающаяся на четыре львиных лапы и изрядно изгрызанная не одним поколением любимых собак.
            А сколько чужих именин справлялось за этим столом с разрозненными, случайно уцелевшими старинными тарелками, вилками, ножами, с нежными крохотными рюмками, из которых и лекарство запить нельзя.
          И с какой грустью после такого набега прощалась Наталия Михайловна с осколками разбитой посуды, как с осколками своей жизни. Но никогда в этой грусти не было и следа жалости, как жадности.
          А сколько людей приходило ежедневно проведать, навестить, посоветоваться... И сколько впечатлений за неделю разлуки скапливалось у нас, и мы, захлебываясь, рассказывали друг другу об увиденном, прочитанном, пережитом.
          Как-то Наталия Михайловна рассказала мне историю семьи Крапоткиных.
Было их два брата. Оба занимались политикой, обоих арестовали и посадили в тюрьму. Одному из них, Петру, устроили побег и переправили за границу, где он прожил интерессную насыщенную жизнь. А деда Наталии Михайловны сослали в Cибирь на вечное поселение. Следом за ним в ссылку поехала верная жена с маленьким сынишкой, Мишей. Жизнь была очень тяжелой, и Мише грозила чахотка. Чтобы спасти сына, дед покончил с собой, и только тогда жена с мальчиком вернулась в Москву.
           Я как-то пришла и, не застав никого дома, села в саду.
4
В саду этом все переросло, переплелось, перепуталось: дым цветущих вишен, запах фиалок, что привезла еще мама из Парижа, потупившиеся скромные ландыши, нежнейшие оттенки флоксов, огненные брызги рыжих лилий...
          Наталия Михайловна всегда удивлялась, почему я не пишу эту красоту. А я без конца восхищалась этим садом, не в состоянии была решиться на эту непомерно трудную, недоступную мне тему. И тут вот, сидя в одиночестве, я остро почувствовала, что сад этот и есть сама Наталия Михайловна с ее деликатностью, нежностью, отзывчивостью, с ее восхитительно красивым профилем, с ее безукоризненно стройными ногами, со всеми нежнейшими оттенками ее души.
И до самых последних дней она оставалась такой.
           Однажды я пришла к ней на работу в ГУМ. Мне сказали, что он вышла и скоро вернется. Я стала ждать ее на балконе. По другую сторону, вдоль всего магазина, шли люди разного возраста, разной национальности, и мужчины и женщины - толпа. И в этой толпе я увидела ее. Она шла спокойно, легко, неторопливо, с таким достоинством неся свою голову, будто корону. Она всем своим существом отличалась от этой толпы. Как скаковая лошадь в табуне. Как породистая собака в своре дворняжек. Я тут же объяснилась ей в любви, в своем восхищении. Она так искренне и простодушно удивилась:
 - Вот не думала!
5
           Девушки, приехавшие из деревень и жившие у нее и сотой доли не получали от своих матерей тех нормальных, духовных и эстетических ценностей, котрые щедро, невзначай рассыпала она вокруг себя.
           Конечно, Наталия Михаиловна была очень талантлива. Чтобы она не делала - все на самом высоком уровне. И шила, и вязала, и фотографировала, и готовила и рассказывала.
          Я часто бывала у нее, конeчно перезнакомилась со всеми ее друзьями, и ко всем прониклась ее же симпатией. Были мы очень откровенны и открыты друг с другом. Понимали с полуслова. Во многом наши вкусы совпадали.
          И теперь мне очень не хватает моей милой Наталии Михаиловны. У меня есть акварель - цветы из ее сада. Они так похожи на Наталию Михаиловну, что я так и назвала эту работу "Наталия Михаиловна".

          На смерть Наталии Михаиловны я неожиданно для себя откликнулась стихами.

Учись у сосны быть прямою,
И в зное под солнцем палящим,
И в бурю под ветром стихии.

Учись у сосны стоять прямо
На самом обрыве откоса,
Где корни над бездной повисли.

Прямо стоять, когда рубят.
Упасть не сгибая колени.

И будешь ты мачтой высокой,
Иль скрипкой певучей жить!


СЛУЧАЙНЫЙ РАЗГОВОР

1985

345

 - Нравится Вам? - спросила хозяйка дома, куда я пришла лечить зуб.
 - Да как Вам сказать... Ведь нравится или не нравится определяет только Ваш вкус, но не само произведение, - ответила я, рассматривая картинку в золотой рамке.
            На картинке был изображен натюрморт: бутылка, стаканчик с янтарным вином, золотистые шпроты на тарелке и красный рак.
 - Как это "Ваш вкус"? - удивилась хозяйка, - мне кажется, если нравится, значит картина хорошая.
 - Нет, не совсем так, - запротестовала я,- часто нравится тогда, когда зритель узнает предметы, разглядывает их и от этого получает удовольствие. Увидит, например, обнаженную женщину, да еще красивую, ну ему и нравится. Узнавать предметы мало. Это только первая примитивная стадия познания. Так ребенок, делая свои первые шаги, узнает на картинке яблоко, стол, петушок...
 - А что же тогда искать в картине?
 - Картина должна эмоционально волновать, глубоко проникнуть в душу. Каждое художественное произведение несет в себе эмоциональный заряд, то есть то, что чувствовал сам художник. Возьмем, например, из литературы. Можно сказать: был закат. Каждый день бывает закат. Эта фраза не несет в себе эмоционального заряда, это только информация. А Маяковский сказал:
"В сто сорок солнц закат пылал!"
Не в пятьдесят свечей, не в сто свечей, а "в сто сорок солнц"!
 - Это чудовищно! Так не бывает!
 - Маяковский умышленно преувеличил, чтобы потрясти, поразить слушателя.

346

И слушатель никогда не забудет этого заката.
 - Но мне такое не нравится!
 - Да, в первый момент может и не понравится такое преувеличение. Нужна подготовка. Ко всякому делу нужна подготовка. Яичницу и то надо умело приготовить.
 - А где же ее взять, подготовку-то?
 - Чем больше смотреть, чем больше читать, чем больше  стараться понять - тем больше и понимать будешь. Вот еще приведу пример. Можно сказать: "я очень одинока". Ну одинока и одинока... Мало ли одиноких!.. Это просто информация, нет степени сравнения, нет ничего такого, чтобы тронуло сердце. А можно сказать, как Цветаева:
"Я как бревно, оставшееся от аллеи".
Аллея! Зелень, прохлада, пенье птиц, свидания, замирание сердец... И вдруг, бревно гoлое, пустое, глухое... Одно бревно вместо аллеи! Это потрясает!
Или еще. Можно сказать: "молодость пронеслась быстро".
А Есенин написал:
"Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне..."
Только представить: тишина еще не проснувшeгося утра, и потому гулко раздается топот копыт летящего коня. Коня твоей души, розовом на заре! Можно ли нежнее, поэтичнее сказать о пролетевшей молодости? Придумать такое невозможно, это надо прочувствовать. Важна глубина, искренность, сила чувства автора. Этой-то глубиной и меряют ценность художественного произведения, и тут не тема нужна, а именно ее глубина.

347

Взять строку Пастернака:
"Намокшая воробышком
Сиреневая ветвь..."
Это же пустяк в смысле темы, но что может быть свежее, душистее ветви сирени, "намокшей воробышком"?
Такое можно увидеть только душой, дотронуться сердцем, тогда только слова прийдут.
 - Но это все в литературе, - сказала хозяйка.
 - Так и в живописи. Можно предметы изобразить и только, а можно так, с такой силой и чувством, что зритель ахнет: "Сто раз мимо проходил и не заметил"!
Можно написать похожим портрет, а можно портретом разоблачить, увидеть человека: жестокий, хищный, хитрый...
Равнодушный глаз фотоаппарата такое не раскроет.
 - Спасибо Вам! Я, кажется, кое-что поняла.

ОДИН УРОК

1990

1

          Я попала на урок балета.
Балерина показывала этюды группе фабричных девушек в кружке хореографии. Балерина объясняла, показывала, а девушки стояли обособленной стайкой, переминаясь с ноги на ногу, и было видно, что им чужды и балерина и ее танец. Лица их были смущены и насмешливы, и даже несколько циничны.
Потом балерина стала вызывать их по-очереди и давать задание. Первая девушка сделала несколько угловатых движений и, засмущавшись, спряталась за спины остальных. Вторая, хотела что-то сделать и вдруг, разрыдавшись, убежала. Остальные выходили по-очереди примолкшие, робко, беспомощно пытаясь что-то изобразить.
Балерина опять долго объясняла, опять и опять показывала примеры различных жестов, пластичность движений, музыкальность фраз, и тут, после выступления девушек, стала особенно видна выразительность, легкость и изящество ее балетного языка.
           Потом опять выходили девушки, пытаясь освоить мимику, жест, беспомощно замирали, прося подсказки, неуклюжа повторяя заданное движение. Отходили смущенные, расстроенные, взволнованные, с них слетела всякая насмешливость, лица их просветлели, глаза загорелись желанием понять, постичь, усвоить. Они преобразились.
2
            И вот то главное, что я увидела на примере этого одного урока: лица этих девушек, совершенно не одухотворенные, даже насмешливые и немного циничные, стали заинтересованными, взволнованными, смущенными.
           Я поняла, как от урока к уроку, годами шлифуется душа человека, в ней накапливается духовное богатство, и все это отражается на лице, в глазах. Этой самой духовностью и наполнено лицо интеллигентного человека. Этой-то духовностью и отличается интеллигент от всех остальных.

НЕ ГРЕШИ

1995

1
Много-много прошло лет.
Много воды утекло.
Тяжелым танком прокатилась война.
Землятрясение разрушило Ташкент.
Появились страшные понятия МАГАДАН, вроде жилища Кощея бессмертного, КОЛЫМА, где даже мамонты вымерли...
           Но не забылось, не сгладилось, не исчезло из памяти самое светлое, самое радостное, самое прекрасное место на земле: БРИЧМУЛА.
Каждый год мы ездили туда на все лето. Всю зиму ждали весны. И чем теплее становились дни, и чем горячее обжигало солнце, чем скорее осыпались белоснежные вишни, тeм мучительнее терзались нетерпением.
Девяносто верст и все в гору.
От дикой жары, от слепящего солнца, от оглушающего звона цикад... казалось никогда не доедем. Днем распрягали лошадей, кормили, часа два давали отдохнуть, поили и дальше. Ехали более двуx суток.
           В Бричмуле жила русская крестьянская семья Плотницких. Денис Степанович, огромный, с кудлатой черной бородой и усами, сильный, работящий, веселый, с низким раскатистым смехом, вечно шутливый. Анна Васильевна, синеглазая красавица, крепко сколоченная, хозяйственная, гостеприимная, хлебосольная. И два сына: Петя - весь в мать, и Костя - младший. Семья вся в работе. Никогда никаких перебранок, никаких капризов, никаких обид. Каждый беспрекословно исполнял нужное.
2
          Отец скажет: "Петя, сегодня на верхнем участке надо клевер скосить". К вечеру клевер скошен. "Костя", - скажет Анна Васильевна, - пора полить огород". Вот и весь сказ. Все будет исполнено самым добросовестным образом.
          Усадьба у них была огромная. На верху - два поля клевера, да внизу еще огромное. А клевер три раза за лето косят. А как же - две лошади! А для коровы высоко в горах, километра за три от усадьбы, сено косили. А потом навьючат на лошадь целую копну, лошадь не видно, да не одну копну привезут. И все это делали ребята. Они настоящие помoщники были.
           А сколько вишни росло на усадьбе, сколько урючин, персиков, груш...
Анна Васильевна еще пчелами занималась. Хозяйство огромное, все требует внимания, заботы. Все вовремя надо успеть: и вишню снять, и урюк подсушить, да в город отвезти - продать. А из города муку привезти, чай, сахар, обновки какие, да мало-ли что еще понадобится.
           В город ездил Денис Степанович, а Петя главным в доме за отца оставался. За все в ответе был.
           Но на нас у мальчишек время находилось. То купаться на Чаткал пойдем. Чаткал мощный, темный, ревущий. Силы исполинской. Прорыл себе глубокое ущелье, рычит, катает глыбы скал, обкатывает их, пока гладкими не станут. Чаткал седой, всклокоченный, сердитый. Купаться в нем нельзя - закрутит, сотрет вместе с камнями. Мы в заливе купались. В глубоком, прозрачном, теплом, где вода стоит - отдыхает, греется на солнце.
            То на слияние с Коксу сходим. Коксу в переводе  - голубая вода. Она ярко бирюзового цвета.
3
Капризная, избалованная. Иногда она так глубоко уходит, словно прячется, ее местами перепрыгнуть можно (мы прыгали). Она в пене, как в кружевах. Она всегда смеется. Ее причудам нет границ. То разольется зеленой лентой, то обрушится оглушающим водопадом на скалы. Она вся в мелких пузырьках, как газированная вода в стакане. Она божественно красива! Купаться в ней невозможно. Она ледяная, в нее можно только окунуться и выскочить красным раком из кипятка. Она такая яркая, что просто нельзя поверить, что она совершенно прозрачная. А почему голубая? - наверное из-за своей причуды.
            С Чаткалом она ни за что не хотела слиться. Они долго-долго текут параллельно. Она не хочет ему подчиниться, но он силой, постепенно ее подавит.
Ecть реки - просто горные реки, но эти! Как мужчина и девушка, иначе не воспринимались.
           Ходили на Колосиё. Летом это совершенно безобидный прозрачный ручей, с камушка на камушек течет то медленно, то быстро, местами так отполировал себе ложе, что ляжешь и, как с ледяной горки, катишься. Вода то теплая, то холодная. Не смотря на свою безобидность, глубокое ущелье себе промыл. Идешь, прыгаешь с камня на камень и вдруг, водопад метров тридцать высотою. Все! Дальше идти нельзя. Но Петя знал, как обойти водопад. Надо было по отвесной скале, цепляясь за неровности, вылезти на гору и... водопад уже под тобой. А Колосиё внизу опять в ущелье. Я вылезла первой и вдруг смотрю, рядом орел задумавшись сидит. От шума водопада он нас не слышал. Мы с ним минуты две друг на друга смотрели. А потом он прыгнул вниз, расправил крылья и, не делая никаких усилий, улетел.
          То на Ходили на Колосиё сходим, где плавиковый шпат добывали.
То на родники... Каждый раз по разным маршрутам ходили. И на лошадях скакали в перегонки, и на ишаках...
          Петя всегда все возглавлял.
4
Самый сильный, самый ловкий, самый умелый, самый смелый. Знал куда пойти, знал, как пройти, где руку подаст, где подсадит...
Так и год и два.
         А когда мне пятнадцать лет минуло...
В это лето в Бричмулу еще две девочки приехали, Надя и Женя. Мы очень подружились, все вместе в Петю влюбились, и по-очереди с ним целовались.
         Однажды Петя обнял меня за плечи и говорит:
 - Ты хочешь быть моей?
Я так удивилась:
 - А разве я не твоя?!
Он промолчал.
        Я как в Ташкент вернулась, все-все рассказала своей двоюродной сестре (она по-старше меня была). Какой Петя хороший, как мы его любили. Он мог ходить босиком по острым камням, по раскаленным скалам и даже по твердой, как проволока, многолетней стерне клевера. Как на огромном камне мы высекли наши имена... А когда мой рассказ дошел до "хочешь быть моей", Марина мне говорит:
 - Это он тебе То самое предложил.
 - Что То самое?
 - То самое!
 - Да ты что?! Да как тебе не совестно?! Ты же не представляешь, какой Петя! Значит ты ничего не поняла! Разве он мог на такое намекнуть?!
         Теперь за далью времени, глядя как в глубину горного озера, в чистоту наших душ, мне хочется воспеть это стихам.

         В 1932 году Дениса Степановича спросили, хочет-ли он вступить в колхоз?
Он сказал НЕТ.
Его расстреляли.
Дом, усадьбу отобрали, что было с ребятами, не знаю. А Анна Васильевна ушла далеко-далеко в горы, где не было никаких людей. Постепенно завела пчел и жила одна.
5
         Это все, что дошло до меня.
Я жила в Москве и о Плотницких больше ничего не знала.
          Прошло сорок лет и, как я уже сказала, не забылось, не сгладилось, не исчезло из памяти самое светлое, самое радостное, самое прекрасное на земле - БРИЧМУЛА.
И вот я уже седая приехала в Бричмулу с этюдником, писать завораживающие пейзажи.
На маленьком пятачке, где останавливается автобус, в будке у кассирши я спросила:
 - Не знает ли она Петра Плотницкого?
 - Знаю, - говорит.
 - А как мне его найти?
 -  А Вы пройдите вот сюда, - показала рукой, - там в конторе колхоза бухгалтером работает его жена.
Я подошла. Одноэтажный дом, окна раскрыты настежь.
Я спросила:
 - Можно ли мне Плотницкую увидеть?
Она услышала и вышла.
 - Вы по какому делу?
Голос грубый. Меня оторопь взяла. Женщина огромного размера, как встала в дверях, весь пролет загородила. Огромное лицо, огромные руки, плечи, ноги - все огромное. Не причесанная, неопрятная, в раздолбанных тапочках на босу ногу, в каком-то мятом сером платье, вроде из огорода вышла. А лицо злое, неприветливое, точнее - хамское.
Я говорю:
 - Я в детстве в Бричмуле бывала и всю семью Плотницких хорошо знала. Вот приехала и решила спросить, может кто из них живет еще тут. Меня к Вам послали.
 - Он в пять часов с работы вернется, тогда и приходи.
 - А я Вашего адреса не знаю.
 - А чего его знать? Спроси, где Плотницкие живут - покажут.
Повернулась и ушла в контору.
6
          Мне казалось, что она вот-вот меня матом обложит. Но пошла. Нашла легко. Домик маленький, аккуратный. Три маленькие комнатки с терраской. Обстановку не помню, помню только что полы крашенные, и у порога тапочки стоят. Значит - свои сними, а в комнату в тапочках иди. А тапочки, каждая с коробку для обуви. Петя в комнате сидит. Маленький, высохший, совершенно беспомощный - правая сторона парализована. Взгляд потухший, безжизненный... Боже мой! я чуть не заплакала, не знала, что сказать, что спросить... Хотела обнять его, прижать к сердцу,...но сдержалась, испугавшись своей непосредственности. А из садика загромыхал окрик. Что она кричала, я не поняла. Петя весь съежился. Сказал: "Дай поговорить". Но она долго не унималась.
          Мы сели рядом и кратко рассказывали каждый о себе.
          Костя на фронте погиб.
          Петя рассказывал, как во время войны немцы хотели пробраться к Каспийскому морю, к нефти. Он назвал станцию, но я не запомнила.  Словом, дана была команда послать навстречу немцам через Каракумы кавалерию. Немцы никак не могли ожидать этого, зная, что Каракумы не проходимы.
          Петя был каким-то маленьким чином, и в его распоряжении, кроме его личной лошади, была еще маленькая двухколесная повозка с боеприпасами и солдатом при ней. Петя сунул в эту повозку три арбуза. Эти три арбуза их спасли. Лошадям корки отдали. А армия за четверо суток почти вся полегла. До станции дошло считанное количество, но они были в таком состоянии, что воевать не могли. А бой все же был. Петя говорит: "Меня конь спас, он вынес меня из боя."
          В обратную дорогу мало кто пошел. Командование распорядилось воду в бочках бросать с самолета. Но распорядилось поздно.
7
           Вернулось только трое. Один из них Петя. Долго по госпиталям лежал, потом белый билет получил. Об этой военной операции никогда не говорят и не пишут, как сказал Петя. Предложили ему хорошее место - директором ресторана. Он согласилcя.
 - Житуха была! Люди голодали, а у меня шашлыки, да вина - ешь, пей, не хочу! и денег полно. Вот я и спился. Потом паралич. Сейчас дорогу через горные хребты к Афганистану ведут, подрывных работ много. Я динамит караулю. Меня на машине возят.
         Мне хотелось его приласкать, хотелось плакать, как-то утешить... Теперь вот плачу, зачем сдержалась, может быть это были бы для него дорогие слова, единственные.
        Он предложил у них пожить эти несколько дней, но я отказалась (жены побоялась).
 - А помнишь, какая ты отчаянная была! Приходи завтра! Жена маме в Ташкент позвонила, мама как услышала, что в Бричмуле, "завтра же приеду!" сказала.
        Мы простились. Я заикнулась, что хожу растрепанная, забыла гребенку. Он не задумываясь достал из кармана свою и разломил пополам.
        В это время из Ташкента приехал его шестнадцатилетний сын, студент физкультурного техникума. Он приехал на воскресенье. Боже! Вот тот же самый Петя! Точно он! которого я знала. Но я опять промолчала, боясь подчеркнуть Петину убогость.
 - Завтра приду! - крикнула я.
         А завтра утром, только на этюд собралась, мне на встречу Толя, у которого я в Ташкенте остановилась.
8
Он мне кричит:
 -  Мария Дмитриевна! собирайте Ваши вещи, едем в Ташкент этим же автобусом. Мне удалось для Вас билет в Москву достать на завтра, так что сегодня вечером вам устраиваем проводы, а завтра утром сажаем в поезд. Автобус через двадцать минут отходит, собирайтесь скорее!
        Боже мой! Что делать? Как же с Петей? А c Анной Васильевной? Я сейчас до них не успею добежать. Толе об этом постеснялась сказать, он был так энергично настроен...
       Я опять подошла к окошечку к кассирше и говорю:
 - За мной неожиданно приехали. Мне на завтра билет в Москву купили... Автобус отходит... Передайте Пете гребеночку. Объясните ему неожиданную ситуацию. Очень Вас прошу.
И уехала.
Закружилась в кипящей жизни.
       Много-много всякого было. Много-много лет прошло.
Их, Плотницких, конечно в живых уже нет - Петя тогда совсем плохой был, а Анна Васильевна старая.
      И вот теперь все вспомнила. Теперь только дошло до меня, ЧТО для них мой приезд был: ВЕДЬ СО МНОЙ К НИМ ВЕРНУЛОСЬ ВСЕ ТО СЧАСТЛИВОЕ ВРЕМЯ!!!
Ведь Анна Васильевна, старая, бросилась ко мне, меня повидать. А только представить, как трудно сесть в автобус, который в воскресенье в Бричмулу идет. Там узбечки платье на тебе рвут, когтями лицо царапают при посадке. Я сама это на себе испытала. Ведь я могла попытаться уговорить Толю ехать следующим автобусом. Почему я смалодушничала и ничего ему не сказала.
       И, наконец, я должна была написать им письмо, где все объяснить.

9
Что они подумали?
"Приехала и не захотела с ними встретиться"
Грех не исправить. Их нет.
А мама говорила:
        "НЕ ГРЕШИ - В СТАРОСТИ МЕСТА СЕБЕ НЕ НАЙДЕШЬ"


КАК Я СТАЛА ХУДОЖНИКОМ

1986

349

         Я с детства знала, что на свете есть учителя, инженеры, врачи...
А я  - художник.
Не потому, что люблю рисовать, а я люблю рисовать, потому что я художник.
Мама отвела меня учиться.
Художник поставил передо мной гипсовую голову.
Я нарисовала.
Художник сказал:
 - Ты нарисовала за один час. А видишь, другие сидят и часами рисуют.
На том и кончилось мое учение.
Много позже, уже в Москве, я показала свой альбом с рисунками на работе.
Меня стали уговаривать учиться.
          На Мясницкой, на двери одного дома весело объявление:
"Даю уроки рисования".
Я вошла.
Мне дали бумагу и уголь.
Передо мной стоял натюрморт:
Скамейка, лежащая ножками вперед. На ней стояло чучело утки, а внизу лежал деревянный шар и прислоненный к табуретке веник.
Я начала рисовать.
Художник спросил:
 - Почему Вы рисуете все вместе?
Я ответила:
 - Нельзя же рисовать табуретку, не нарисовав шар, не почувствуешь его тяжесть и соотношение их величин. Нельзя же изобразить легкий, пронизанный воздухом веник рядом с этим плотным шаром. И нельзя же не видеть живое движение утки среди этих неодушевленных предметов. Они должны создаваться вместе, потому что одно подчеркивает другое.
Он спросил:
 - Где Вы учились?

350

 - Нигде, - ответила я.
В перерыве меня окружили ученики, они не верили, что я впервые вошла в "храм искусств".
Не помню, почему прервались эти уроки, наверное мне нечем было платить.
          По-настоящему я стала рисовать в тридцать пятом году, в архитектурной мастерской, где я работала. По окончании рабочего дня к нам в мастерскую приходил художник Лейзеров, декан ХУТЕИНА в то время.
Он ставил натурщицу.
Рисовали одни архитекторы и среди них я.
Я так ждала этих уроков, так хотела научиться, что вскоре от первого совершенно беспомощного рисунка перешла к уверенному, прочному построению фигуры на листе, с ее характерными движением и пропорциями. Все заинтересовались моим успехом, хвалили меня и этим утверждали во мне желание учиться.
А Лейзеров стал уговаривать меня поступить в ХУТЕИН.
На мое:
 - Я не сдам общеобразовательные предметы, так как все забыла.
Он предложил:
 - Тогда давайте так: поступайте ко мне секретарем. Вас узнают наши педагоги - художники, непременно примут. Я ручаюсь головой.
        Казалось, ничего не стоило исполниться моей мечте стать художником. Но... семейные обстоятельства были таковы, что я не могла воспользоваться его предложением.
        По мере развития менялся мой вкус.
Поговорка "на вкус и цвет - товарища нет" говорит больше об уровне культуры, чем о вкусе.
Вкус постепенно развивается, утоньшается, становится более требовательным.
Вот почему выставки, концерты, музеи надо посещать с раннего детства.

351

         Все, что ребенок видит - принадлежит ему.
Он ничему не удивляется.
Он принимает все просто, как собственное, и если он видит прекрасное - это в него впитывается.
Листа, Шопена, Бетховена я слышала с самого детства. Мама и бабушка были пианистки. Поэтому классическую музыку я воспринимала свободно, без особой подготовки.
        Другое дело живопись.
Мама была поклонницей Айвазовского, она даже копировала его.
С таким багажом я приехала в Москву.
Прошло немало времени, пока я оценила Серова, Врубеля, Коровина, Борисова-Мусатова.
        Вот так от простого к сложному, от художника к художнику углублялось мое восприятие искусства.
Должна сознаться, что я каждый раз влюблялась в художника, что помогало мне всеми порами впитывать его.
       Я и в литературе точно так же.
Влюблюсь в одного автора и ничего другого читать не могу. Я обостренно чувствую только его одного.
А пропуская сквозь себя их по-очереди, я наполняюсь, зрею.
       Один из руководителей Архитектурной мастерской предложил мне помочь перейти на киностудию, где работала его сестра и требовался художник.
Он дал мне ее телефон.
Я пошла.
         У нее в комнате на стене были приколоты несколько зайчиков, сделанных на целлулоиде.
Она объяснила:
 - Это фазы для мультфильма. В каждом фильме таких тысячи. Сначала рисуют основные положения движения. Потом промежуточные. У нас на студии Научно-учебного фильма сейчас нужен художник, хорошо рисующий человека.

352

Только предупреждаю, нужен опытный художник, так что на все вопросы, при знакомстве с Вами, отвечайте, что Вы
- знаете,
- умеете,
- что Вы это делали.
Я так и отвечала.
Меня приняли.
          Я стала художником-мультипликатором.
Первое время было нелегко, но все же мой человечек вышел на экран.
         Однако, главным для меня стала не мультипликация, а занятия в кружке рисунка.
Все, что я услышала на первом уроке от художника Тейса, так меня захватило, заинтересовало, что уже никогда больше с Тейсом я не расставалась.
         У Тейса надо было рисовать эмоционально, с чувством.
Смотреть в целом.
Дотрагиваться до бумаги экономно, ответственно.
Каждый штрих - слово.
Отличать одно пятно от другого.
Видеть одно в зависимости от другого. То есть видеть в гармонии.
Тейс безошибочно видел каждую рассмотренную в упор деталь, каждую механически проведенную линию.
         Мне приходилось мучительно переучиваться.
У меня ничего не получалось.
Тейс, как щенка, тыкал меня в лужу. Было больно, обидно, ночами я плакала.
Но на другой день, взволнованная все новыми и новыми открытиями, я начинала говорить о них в цехе, сравнивать с академическим построением фигуры, высмеивать арифметические чтения...
Возникли горячие споры. Во мне все кипело.
У меня появилось много друзей и не меньше врагов.
         Совершенно невозможно перечислить все то богатство, которым делился с нами Тейс.

353

Невозможно потому, что каждое его замечание относилось конкретно к каждому мазку, штриху, линии, рисунку... Но все его слова, не мне даже сказанные, касались меня.
А как подробно рассматривали мы с ним репродукции таких гигантов, как Рембрант, Дега, Матисс... Что очень развивало вкус и культуру воспитания.
         Лекции профессора Тарабукина были аналогичны. Он приносил слайды, показывал их на экране и подробно рассматривал. Иной раз указывал на отдельный штрих. Он умел заострить внимание на самом главном, как бы раскрыть секрет творчества. Уловить мысль творца.
          Мне посчастливилось видеть, как работает Игорь Моисеев со своим коллективом на репетициях. Это во сто раз интереснее, чем отшлифованные танцы, хотя всякая сделанная им работа - восторг. Интереснее потому, что отрабатывая танец, он поправлял танцора, обострял его движение и этим выявлял руку творца.
          Было время, когда голос Яхонтова заполнял эфир. Идешь по улице от рупора к рупору и слушаешь то Маяковского, то Пушкина... Слушаешь и поражаешься точности и выразительности его интонаций, раскрывающих глубину смысла.
          Взять Маяковского. Ведь Маяковский вторым своим рождением Яхонтову обязан, потому что не только мне он понятен стал. Яхонтов своим удивительным чтением раскрыл глубину спрессованных образов, его чеканную поступь. Читая Маяковского, Яхонтов становился Маяковским, ворочающим "тонны руды".
         А когда читал Пушкина, будто сам Пушкин, легкий и изящный, грациозный и кудрявый, читал свои стихи.
         А "Театр одного актера"! Где Яхонтов перевоплощался то Пушкиным, то Татьяной, то Онегиным, то Юродиевым...

354

Перевоплощался, а не изображал, не говорил за одного низким голосом, а за другого высоким. Он находил такие интонации, что делало "Театр одного актера" неповторимым.
         Яхонтов - одно из моих богатств.
         Тейс водил нас, учеников, в Музей Нового Западного Искусства. Был у нас такой музей, где с таким умом, знанием дела, вкусом были собраны многие ведущие художники двадцатого века. А экспонировались они каждый в отдельном зале, дабы не мешать друг другу. Вы могли придти к ним, а сосредоточиться на ком-нибудь одном.
         Первым мне, конечно, понравился Ренуар. Он всеми легко воспринимается.
Никто не остается равнодушным к его очаровательным блондинкам, к его легкому, воздушному колориту.
       За ним - Моне. Его стога, соборы, скалы... Написанные так свежо, радостно, светло...
Одним словом - ИМПРЕССИОНИЗМ! - ВПЕЧАТЛЕНИЕ!
       Дега. Почему на фоне импрессионистов с их воздушной средой, с их радиацией света, такой анализ, такая выборность характерных движений, жестов?
Почему Дега так сосредоточен на акцентах движений?
Только много позже поняла я, какую сильную ветвь искусству дал Дега.
        Ведь гениальный Тулуз Лотрек весь вылился из этих характерных, обостренных движений.
        А за Тулузом - гений Модильяни - одна из вершин искусства - создал неповторимую по точности, остроте и силе галерею психологических портретов.
        Пикассо продолжил эту ветвь. Его голубо-розовый период весь под влиянием Тулуза Лотрека.
Мне очень нравились эти работы.

355

"Любительница абсента" - трагедия одиночества.
"Семья арлекина" - нежность матери, беззащитность, бесприютность.
Но Пикассо не может стоять на месте. Он, как роженица, которой пришло время родить, не может не сказать новое слово еще более остро и обнаженно.
Картины его уже кричат, бьют по нервам, они жестоки.
Он уже не изображает чувство, а создает само чувство.
       Теперь мать с младенцем уже не нежная и ласковая. Она - сама жизнь.
Она теплая, ее руки мягкие, горячие, как разорванные сосиски. Ее живот, ее колени - это целый мир для ребенка.
Нас пугает такая мать, коробит, вызывает недоуменные чувства.
Но Пикассо хочет передать мать чувством самого грудного ребенка, который сосет ее молоко, греется на ее теплом животе, сидит на ее прочных, как сама твердь коленях.
Мать для младенца - это земля для утопающего. Он не знает ее облика, но он ее чувствует, осязает своей кожей, обонянием.
Такие темы до Пикассо никто не затрагивал.
Все ошеломлены.
Не знают, как отнестись к его творчеству.
       А фреска "Война и Мир"!
Я увидела ее в журнале, ничего не поняла и долго думала, почему Пикассо ТАК изобразил войну?
Как рассказать о войне?
Как рассказать, что вся страна участвует в войне?
В каждой семье - горе, лишения, смерть.
Кто-то спасает раненых.
Кто-то делает бомбы.
Кто-то печет хлеб.
Кто-то идет на смерть.
Кого-то душат в газовых камерах.
Не все стреляют, но все страдают - участвуют.
Как все это изобразить на одном полотне?

356

Ведь все, что создано до Пикассо о войне - только частные случаи, эпизоды.
Как рассказать о войне в целом?
        Между прочим, сейчас перед нашей страной лежит точно такая же задача - создать памятник ПОБЕДЫ.
ПАМЯТНИК! - это значит не перечень участников, героев, эпизодов.
Это ПАМЯТНИК!
Нечто вроде Триумфальной Арки, что была создана победе над французами 1812 года.
        Гений Пикассо на фреске "Война и Мир" изобразил СИМВОЛ разрушения и горя, а в противовес этому - прекрасного юношу со щитом, преградившего ужас разрушения, защищающим Мир.
Фреска "Война и Мир" - это формула!
И все стало на свои места.
Я поняла смысл, затем увидела красоту композиции и ритм хаоса, что сделало эту фреску художественным произведением двадцатого века.
Нет! Пикассо не просто экспериментатор!
        А его рисунок кистью "Женщина в кресле"!
        А целый ряд рисунков жирным флoмастером на тему "Бой быков"! Быстрых, стремительных, точный и невероятно красивых!
        А его знаменитая "Плачущая женщина"!
Сколько слез, сколько боли!
Я слышу ее крики, причитания...
Да разве о Пикассо можно рассказать!!!
        Сезанн. Я не искусствовед, я пишу то, что чувствую и думаю.
        Сезанн - вершина живописного искусства.
Был он очень строг к себе. Считал, что цветом и только цветом должна воздействовать картина на зрителя. Художник должен стремиться к объективной передаче действительности.
        В пейзаже надо передать характерное время года, состояние погоды, освещение.

357

       В портрете  - только типичную позу, цвет лица, суть, а не случайное и, тем более, не отношение художника.
       Картины Сезанна прекрасны.
Натюрморты с фруктами так красивы, так объемны, но есть их не хочется.
В задачи художника и не должны входить такие изменения желания.
Букеты не должны благоухать.
Пейзажи не должны манить прогулкой.
Портреты не должны привлекать своей обаятельностью.
Художник к портрету должен относиться так же, как и к пейзажу, считал Сезанн.
        Поэтому картины Сезанна выглядят несколько муляжными.
Фигуры скорее куклы, чем живые люди.
        Именно за эту объективность Сезанну приписали субъективность, и более того, из этой полемики впоследствии выросло целое движение СУБЪЕКТИВИЗМ.
Бабочка не захочет сесть на нарисованный цветок.
Собака не захочет съесть нарисованное мясо.
И обнаженное тело не должно вызывать эротических чувств.
       Вот почему художник не должен прятать, сглаживать свой мазок, скрывать свою работу.
Картина - есть создание художника, творение его рук.
Увидеть след руки, угадать чувство, мысль творца - в этом особая прелесть восприятия произведения.
       На выставке французского искусства в 1961 году меня восхитила скульптура обнаженной женщины. Молодая, сильная, гибкая фигура была раза в два выше человеческого роста. Она стояла очень эффектно на фоне ярко освещенной белой стены, дерзко повернувшись к зрителю задом, в характерной позе моющегося человека.

358

Именно задом, так как наклонившись, терла мочалкой щиколотку ноги.
        Была она сварена из самых разнообразных кусков железного хлама. Тут были болты с гайками, и бруски, и пучки слипшейся проволоки, и обрезки толстого листового железа. Все это просвечивалось насквозь, напоминая скорее конструкцию или каркас фигуры без какой-либо внешней поверхности тела.
         Ошеломлял как материал так и прозрачность фигуры. Вокруг нее можно было ходить и рассматривать, с какой остроумной находчивостью были сварены как бы случайно попавшиеся под руку обрезки железа.
         Все останавливались с недоуменной усмешкой, ничего не понимая.
А я воскликнула:
 - Так ведь это же блики! Она вся мокрая!
         Белая стена, что просвечивала сквозь черное кружево железа, становилась бликами на мокром теле женщины. Как белая бумага в рисунке тушью. Фигура казалась совершенно живой, так играли и переливались при каждом вашем движении блики.
         Это было так ново, свежо и просто, что запомнилось навсегда.
"Вот, что такое сезанновский цвет и обнаженный мазок",- подумала я.
          Мне хочется рассказать еще об одном художественном произведении, отложившем след в моем понимании искусства.
          Это скульптура Генри Мура. Она установлена перед зданием ЮНЕСКО в Париже. Огромная мраморная глыба, почти бесформенная, лежит прямо на газоне.
Больше всего она напоминает мне тюленя или моржа, так она обобщена. Определить ее пол или национальность невозможно.

359

         Понятно одно - ей хорошо.
Ей ничего не грозит.
Она полна блаженного покоя.
Так лежат только у моря на песке.
Но голова ее приподнята.
Она созерцает Мир.
Она полна достоинства.
Она мыслит.
Она внутренне улыбается.
И вот, когда я увидела все это, я восхитилась.
Я поняла, что у здания ЮНЕСКО только такой обобщенный образ свободного, полного достоинства и непринужденного человека и должен быть.
Ведь в  ЮНЕСКО все равны! Будь то эфиопы, англичане, норвежцы!...
Все равны!
Значит, нет униженных!
Значит, никто никому не угрожает!
Значит, МИР!

360

         Давно прекратились уроки на киностудии.
Давно прошла Великая Отечественная война, прервавшая всякую связь меж нами...
Разлетелись в разные стороны ученики.
        А я находила Тейса, встречалась с ним, показывала ему свои работы. А каждая встреча - урок.
       Внутри меня непрерывно шел процесс творческого восприятия, где бы я не была: в метро, на улице, на работе, с книгой... и писала.
Все это скапливалось во мне, концентрировалось и, иногда появлялись работы, заслуживающие одобрение Тейса.
Это были праздники, этапы.
        Тейс предложил мне подать заявление в Союз Художников.
Меня приняли.

        Мне довелось видеть снятое под микроскопом на просвет развитие яйца.
Сначала на экране просто однородная масса.
Затем в центре массы еле уловимо дрогнула точка.
Первое мгновение думается, что это показалось.
Но легкое движение повторилось, и стало ясно, что дрогнула она не случайно.
Она стала судорожно  вздрагивать, потом уверенней и, наконец, стала отчетливо биться.
Вокруг нее масса становилась плотнее, и вы поняли, что на ваших глазах образовалось сердце.
Почти одновременно где-то рядом стал темнеть сгусток ткани.
Он все уплотнялся под ритмичным воздействием сердца, и скоро вы узнали в его сгустке огромный темный глаз.
В отличие от все других органов, глаз зарождается сразу в натуральную величину и потому занимает в яйце очень большое место.

361

Потом вокруг глаза образуется голова и постепенно все остальные органы.
Это напоминает проявление фотографии.
Сначала в проявителе лежит чистая бумага.
Потом невнятно появляются какие-то пятна, и постепенно вы начинаете узнавать предметы.
В яйце появлению органов служит та первая дрогнувшая точка.
Она, как масло, взбила все вокруг себя.

         Так наверное рождается художник.
Сначала возникает его сердце и вместе с ним огромный глаз.
Глаз, который все видит, все преображает и воспевает, пропуская и увеличивая сквозь свою прозрачную линзу окружающий мир в само сердце.

СЧАСТЬЕ

1989

363

         Тропинка привела меня в небольшую рощу. Больших в Средней Азии не бывает, и каждая, как дар Божий, драгоценна.
В ней деревья  и большие и малые, разные смешаны.
И кустарники меж ними и высокие травы.
Неразбериха только на первый взгляд.
На самом деле, ни одно дерево другому не мешает, и хоть живут они тесно, все же ни одна ветка с другой не враждует.
Все в согласии.
Иначе бы не выросли, не смогли вырасти.
Те, кому солнца не досталось - не поднялись, те кому воды не хватило - не напились, не вытянулись.
Ветви только туда тянутся, где место под солнцем есть.
И корни их также в согласии живут, не мешая друг другу.
И листья дышат, ни один не обижен.
А переплетение веток птицам на пользу - гнезда вить, песни петь, щебетать.
Громче всех там пели яркие желтые иволги.
Заливаются, перекликаются меж собой, кто лучше, кто звонче.
И трели их гасят все звуки вокруг.
А чуть смолкнут иволги, воцарится хор безвестных насекомых: мошек, комаров, цикад, кузнечиков и многих, многих других незаметных пиликающих, звенящих, жужжащих...
От чего дрожит воздух, наполненный жизнью.
          Я иду мягко, тихо, крадучись, прислушиваясь к голосу природы, в ожидании неожиданной встречи с ней.
И бьется тревожно сердце.
И каждый звук отдается в душе.
Выхожу к ручью.
Он подковой огибает рощу, струится, играет местами на солнце, журчит и булькает.
Дрожат травы, склонившиеся над ним.
И пахнет прохладой мяты.
           Ручей - целый мир с его свитой трав, насекомых, мальков, лягушек...

364

И все это в согласии одно с другим, и никак одно без другого.
Неистово чертят пространство огромные сапфировые глаза реактивных стрекоз.
Будто инопланетяне с четырьмя золотыми крыльями прилетели к нам издалека.
Их полет так точен, так целеустремлен, что не верится, что он не имеет смысла.
В противовес пленительному легкомыслию бабочек, порхающих неторопливо, без цели и надобности, то здесь, то там припадая к цветку, пренебрегая при этом элементарной осторожностью.
Я видела, как воробей налету хотел схватить бабочку, но она, сделав непредсказуемый зигзаг и не теряя своего благодушия, продолжала порхать, озаряя все своей красотой. А воробей, как промахнувшийся боксер, потерял свою самоуверенность.
Ручей огибал рощу.
Весной, наверно, разливался и заливал ее, пропитывая почву.
          А все это, как воротник шубы, обнимал высокий холм.
Он укрывал рощу от ветров и ненастья. Точно повторяя изгиб ручья, мягко опускался к нему. Над всем этим синее-синее небо с крутыми белыми облаками.
По холму веером разбегались тропинки, топтанные-перетоптанные копытами коз, баранов, коров, лошадей.
          И сходились эти тропинки все в одно место, отчего ручей не выдержал и разлился в маленькое озеро. Зеркальце его, как увеличительное стекло раскрыло все секреты и высветило дно до самого маленького камушка.
          Над озером летали большие голубые птицы, похожие на чаек.
Они со скоростью истребителей резали воздух длинными острыми крыльями. Поворачивая голову то вправо, то влево, легко планируя вниз к самой воде, и вновь взмывая кверху, без единого взмаха крыла.

365

Голубые птицы!
Нет, нежно-голубые!
Нет, лазоревые!
Дух захватывало от этого зрелища.
Они носились, ломая полет, резко поворачивая в обратную сторону и без конца варьируя направление.
Их было много, но казалось гораздо больше от сумятицы узоров и ломанных полетов.
Я никогда не видела таких красивых птиц.
Пораженная этой феерией и боясь расплескать впечатление, я медленно повернула обратно.
          Как вдруг!.. Увидела в траве, рядом с тропинкой голубую птицу, сидящую на гнезде.
Я схватила ее!
Почувствовала ее тепло!
Ее сильное упругое, отполированное тело!
Услышала биение ее сердца!
Увидела ее испуганный рубиновый глаз!
Я держала ее обеими руками!
Это мгновение осталось во мне навсегда.
А птица вырвалась и улетела.
Все произошло так быстро, что я не могла понять, держала я ее в руках или нет.
Была она моей, та самая большая голубая птица, что режет воздух острым крылом или это только почудилось?
В гнезде лежало два нежных голубых яичка.
         Я возвращалась с растерзанной душой, что упустила свою "синюю птицу".
Но счастье было разлито всюду вокруг меня, внутри меня, и вовсе я его не упустила, если все это до сих пор со мной.

ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

1

         Как вспомню, что в самом начале, еще в сорок шестом году, мы оба были приглашены одной нашей сотрудницей на чашку чая.
После, уже в темноте, вышли и пошли пешком по Можайскому шоссе.
Была весна, были лужи, было грязно. У Боки шлепал калош. Я очень волновалась, что-то болтала отрывистыми телеграфными строчками, не зная о чем говорить. Так прошли мимо Киевского вокзала, мост через Москву-реку, дальше по Краснопресненским переулкам к центру до самой Пушкинской площади.
       У меня внутри все полыхало, дух захватывало. Он не мог чувствовать мое состояние. Впоследствии подобные прогулки повторялись, но ни разу Бока не взял меня под руку, ни разу не прикоснулся. На все мои, иногда и двусмысленные, намеки оставался сдержанным, шутливым, обособленным. Мне ничего о себе не рассказывал, ничем не делился, не хвастался, ничего не обещал.
        Вот теперь вспоминая, думаю, какой же ты был сдержанный и красивый человек!
И каждый раз я влюблялась в тебя все больше и больше.
        Нам негде было встречаться, некуда пойти, у нас не было ни денег, никакого пристанища, кроме весенних слякотных улиц. Мы ходили, я болтала, ты отшучивался, а дома, в постели я ревела от переполнявших меня чувств, оставшихся без ответа.
И когда, потеряв всякую надежду, передо мной реально возникла черная яма одиночества, Ты пришел.
Вот и весь наш роман.
        А впоследствии Бока объяснил мне так:
 - Я вдруг почувствовал, что мне тебя не хватает.

2

         Сейчас вся комната в твоих портретах и рисунках с тебя. Куда не посмотри - везде ты. Я окружена тобой, как раньше твоим теплом, твоей заботой, вниманием, любовью.
Смотря на твои портреты, я говорила: "Моя Джоконда". Не было другой модели и я писала тебя, и всегда была недовольна - не похож. А сейчас все они, хоть как-то о тебе рассказывают.
         Никому эти работы не нужны и после моей смерти кто-то сожжет их в костре или просто отнесет на помойку.
А ведь в каждой ты живешь.

         Бока был скорее молчаливым человеком.
Если что рассказывал, то мало и редко.
О войне всего несколько эпизодов.
          Его в начале войны от ТАСС отправили фотокорреспондентом в Севастополь.
Впоследствии все свои негативы он передал в Севастопольский музей. И теперь его труды наполнили музей фотографиями.
          А рассказывал Бока только, как он на палубе военного корабля уходил из Севастополя. Немцы бомбили с воздуха, обстреливали торпедами. Корабль шел, а вокруг вздымались огромные водяные столбы немецких промахов и обрушивались своей стеклянной прозрачностью.
          Сквозь все эти оглушительные взрывы, глубоко в самом чреве корабля, как сама жизнь, как пульс, как биение сердца, спокойно, настойчиво слышался стук мотора. И в этом ритме Боке чудился Второй концерт Рахманинова. Любимейший концерт. Слушая его, у него всегда наворачивались слезы. Он всегда вспоминал свое удивительное состояние на корабле.
         Боку наградили медалью "За оборону Севастополя".

3

         А потом, на "Хронике", кинооператоров выстроили, и какой-то военный человек спросил:
 - Кто из вас хочет на добровольной основе полететь к партизанам? Шаг вперед!
         Из всего строя шагнуло только двое: Бока и еще Оня Овербах. Был он молод, красив, весел, начинен шутками и анекдотами. Бока дружил с ним.
         Погрузили в самолет - кукурузник. Присели на ящики со снарядами. Ночь. Темно. Тишина. Поднялись в небо. И на них ото всюду полетели трассирующие  светящиеся нити выстрелов. То недолет, то перелет. Целый фейерверк. Каждое мгновение длилось мучительно.
         Наконец перелетели линию огня, линию фронта. Темно. Вдруг три маленьких огня - знак приземления. А может быть провокация. Самолет сел. Его обступили какие-то люди. Молча брали ящики и исчезали в темноте. Одновременно грузили раненных. Один знаком поманил операторов. Все бесшумно. Ни единого слова. Самолет улетел обратно.
         У партизан весь день был бой. К вечеру они окружены. Надо выбираться во что бы то ни стало.
         У них двести человек партизан, телега с лошадью, боеприпасы, оружие, раненые. Раненых оставлять нельзя. Немцы к партизанам относились много хуже, чем к военным. Партизан пытали, допрашивали, избивали, глумились, вешали.
         Местные разведчики подсказывают тропинку через болото. Неизвестно, пройдет ли лошадь с перегруженной телегой.
         Ночь. Ночью немцы не воюют. Но везде патрули, везде дозор. Как пробраться?
Идут. Не курить, не чихать, не кашлять, не сморкаться, не говорить, не наступать на сучки. Вся надежда на темноту. Луна сейчас - как предатель.

4

        Идут длинной вереницей, как скользят среди невысокого камыша.
Неожиданно на тропинке корова. Ее сюда загнал страх. Вдруг замычит? Ее вежливо обходят, стараясь не задеть.
Прошли.
         С утра опять бой.
Не успели окопаться. Погиб пулеметчик Вася. Он оставался прикрытием.
Сказал:
 - Идите. Ничего. Справлюсь.
         К вечеру опять в полном окружении. Везде патрули. Как выбираться?
Спасала русская смекалка, русская удаль, русское "двум смертям не бывать...", русское "будь, что будет!"
         Прежде всего - снять патруль!
Конечно, в лесах легче, но ведь известно, что земля наша широка и просторна своими бескрайними полями...
        У партизан Бока получил медаль первой степени "Партизану Отечественной Войны".
        А Оня Овербах погиб. В Доме Кино на стене, вместе с другими операторами, не вернувшимися с фронта, золотыми буквами его фамилия.
        Потом Бока был на Северном фронте с наступлением сорок второго года. Так с фронтом и шел.
        Когда я спрашивала Боку: "А ты боялся на фронте?", он говорил: "Понимаешь, я не представлял, что меня могут убить. Ведь я не солдат и в войне не участвую. Я снимаю кинофильм о войне.
        Однажды, мы шли вдвоем с Оней вдоль какой-то канавы, и вдруг по нас стали стрелять из пушки. Мы упадем, когда снаряд летит, а потом опять идем. А они стреляют. То впереди, то позади падали снаряды. А мы все идем и разговариваем. Потом, когда пришли в часть, нам командир хорошую отповедь дал. Оказалось, он следил за нами в бинокль. А мы даже не поняли, что это по нам били."

5

        Я сейчас натолкнулась в кармане старого плаща на свернутую в трубочку и уже сильно потертую Бокину записочку:
"27.06.1982
Я утром должен быть уверен,
Что вечером я вновь увижу Вас...
Кажется, я тут что-то напутал, но ты поняла. Без тебя плохо. Ухожу в дебри, в джунгли один, но чаще с тобой. В общем мы с тобой каждый вечер встречаемся на проводе. А если б не это, то хоть в петлю лезь... Я так понимаю, пить воду, принимать ванну, клизмы, приличное питание, немного природы, кислород и, главное, успокоение нервов. Попробуем. Хотя если б с тобой, эффект от этого лечения был бы хорошим. Ну а так... не знаю. Лишь бы у тебя все было хорошо. Отдыхай от меня.
Очень люблю и скучаю безмерно.
Твой весь Бо."
        Я прочла твою замусоленную временем записку и словно прикоснулась к твоей душе. Я реально встретилась с тобой, почувствовала твою нежность. Я почти осязала тебя в каждом твоем слове, где перемешана любовь, забота и всякие житейские дела и даже обычное твое путание стихов. Какая радость встречи! Беспрерывная связь, общение, нехватка одного другому. Нет, это не было назойливо, было естественно, просто, постоянно.

          Раз как-то в мультцехе, где всегда многолюдно, где часто возникает общий разговор, к слову пришлось и я сказала:
 - А у меня какой бы ни был хороший день, а ночь всегда прекрасней.
Цех замер в шоке.
         Я ничего дурного не имела в виду. Я просто поняла, что день нас с Бокой всегда разъединяет.

6

         День полон забот, хлопот, обязанностей. Бока в бесконечных согласованиях, отвоевыванием кому-то положенных денег, собиранием нужных подписей для тарификации... Ему совершенно не до меня.
         А ночью, когда мы в постели - в берлоге, рядом в обнимку, когда ладошек гораздо больше, чем четыре и все они нежные, ласковые, добрые... Когда с закрытыми глазами знаешь все изгибы шеи, уха, плеча, спины... Мы, как щенята, копошимся, засыпая. И ночью, чувствуя близость, тепло, так хорошо, так сладко, так покойно, беспечно...
Днем такого не бывает.

         Вспомнился мне Бокин дядя, известный стоматолог, профессор, очень пожилой человек, одинокий.  Он бывал у нас. Мы тогда жили у Лили Яхонтовой. Дядя, видимо увидев наше бездомное положение, предложил любимому племяннику прописаться у него. Но Бокина честность, щепетильность, добросовестность не позволили, Бока отказался. Я промолчала. Мы тогда еще не были зарегистрированы. "Я не мог воспользоваться его добротой".
Но Боже! Такая квартира! На третьем этаже, в прекрасном доме на Пушкинской площади! Тремя окнами смотрящая на фонтан и памятник Пушкину!

7

         Когда наша киностудия построила первый жилой дом, было много желающих получить площадь. Бока, будучи общественником, был в курсе событий. Среди подавших заявления были лауреаты, ведущие режиссеры и, конечно, много простых смертных. Список постоянно рос, утверждался, дополнялся, а время шло, и дом готовился к сдаче.
        Бока спрашивал меня: "Подавать заявление?" Я говорила: "Нет. Не надо. Нам все равно откажут, зная, что я недавно получила комнату. Будет только травма."
        Боку, моего официального мужа, в моей комнате не прописывали, так как дом шел на слом, и он оставался прописанным в своей старой квартире, где фактически несколько лет не жил, а жил у меня.
        И вот, за три дня до последнего утверждения списка товарищ по работе сказал: "Борис, ты что дурак что-ли? Что заявление не подаешь"? Он же направил комиссию из трех человек, которая обследовала Бокину комнату и пришла к выводу, что комната эта к жилью не пригодна. Боку сразу включили в список. Но так как Бока был женат, нам дали целую однокомнатную квартиру.
        Мы узнали об этом, только тогда, когда вывесили список, утвержденный и общественностью студии и райсоветом. Боже! Какое же это было счастье! Я плакала, получая ордер из рук директора.
        Но мультцех, где я работала, негодовал! Они знали, что я недавно получила комнату. Они знали так же, что мы с Бокой не собирались просить площадь. И вдруг!
"Только подлый человек мог так всех обдурить!" - так говорили обо мне. А о Боке: "Он по блату получил, у самого пирога был!"
         Нас все проклинали.

8

         Наступал Новый год.
Мы были дома. Все было хорошо. А в шесть часов вечера у Боки поднялись невыносимые боли в области печени. Вызвали скорую. Скорая определила: „Немедленно в больницу - воспаление желчного пузыря.“
Боку на руках несут в машину. Я с ним. Едем. Тряска ужасная - разбитые дороги. Бока на грани потери сознания. Я держу его за руку. Бесконечная дорога между жизнью и смертью. Приехали. Боку на носилках внесли в приемный покой. Там сестра веселая, взбудораженная предвкушением встречи Нового года. Наряженная елочка на столе. Телефонные звонки с поздравлениями. Уже десять вечера. Сестра сказала: "Вызываю дежурного врача. Если примет - возьму. Если откажет - не приму."
Ждем. Пришел. Посмотрел. Пощупал. Сказал: "В хирургическое отделение".
И Боку повезли по подземному коридору, длинному-предлинному, в другой корпус. Я рядом. Положили в палату. Я должна уйти. Перекрестила. Вернулась домой. Новый год...
          Господи, что я думала, что чувствовала!
Утром помчалась в больницу. Хирург пришел после встречи Нового года. Невролог тоже после встречи. Взяли с меня подписку, что операция будет сделана с моего согласия. И Боку повезли в операционную. Операция длилась три часа. Я молилась. Доктор вышел и сказал: "Вот вам камень на память."
          Морозы под тридцать градусов. Каждый день в больницу. Полтора часа туда, полтора обратно. На трамвайныx остановках замерзаю. Лечу. Только бы не упасть. Боку выхаживала. По капельке, понемножку, чуть-чуть, еще ложечку.
          Боку привезли домой. Худой. Одни кости. Слабенький, беспомощный. Вынянчила. Оправился. Молодцом стал. В каком году это было, мы с Бокой забыли.

9

         Мы так много раз ездили в Эстонию и в Крым, что хорошо знали дорогу и кемпинги. Кемпинги мы любили. Ставили машину всегда на одно и то же место. Я сразу все раскладывала для отдыха. Бока вел машину, уставал, и потому на остановках я старалась освободить его даже от самых незначительных хлопот. Я моментально устраивала "стол", пир, чай с пирогами, с пирожками, Шерпу - еду. Потом раскладывала постель для нас троих в машине. Шерп в ногах клубочком у самой двери. Боке  - во всю длину в мягких подушках под одеялом, я рядом. Утром просыпаюсь... Шерп - во всю длину, развалясь и вытянув все четыре лапы, я  - клубочком, а бедный Бока провалился в какую-то щель и его совсем не видно.
         В Эстонии, в Нарве ходили в столовую. Ели вкусные кушанья: баранину с грибами, взбитые сливки... Незабываемые! Как мы все это любили! Как мечтали всю зиму опять туда поехать. Где море берег лижет. Мы босиком по воде шлепали, и не было никого друг другу ближе.
         Всю дорогу я что-нибудь рассказываю, что бы Бока не заснул за рулем. Ведь прямая дорога это же нудно, опасно. И как это до сих пор не понимают проектировщики?! То-ли дело дороги в Эстонии! Как они плавно, прекрасно, пластично взбегают на холм, огибают лес, поля... Вы все время чувствуете пейзаж. Конечно там есть и прямые участки, но они не продолжительны. Вы все время не чеку. То поворот, то спуск... А у нас десятки километров  - прямые, с двух сторон обсажены елочками, пейзажа не видно. Смотреть нечего, внимание притупляется, шoфер начинает клевать носом, плюс жара, плюс усталость...
          В кемпингах я мыла машину, принимали душ. Гуляли. Ты в белой рубашке и целое поле ромашек!
          По дороге покупали землянику, поедали ее стаканами.
Господи! Сколько же радости было!

10

          А еще я бы хотела сказать, нас "частников" ненавидели, особенно "самосвалы". Классовая вражда. Теперь машин много, многое изменилось, а тогда, с 61-го по 78-ой, мы неоднократно это замечали. Стараются или притиснуть к стенке  москвича, или не дают обогнать, или хотят припугнуть, особенно на длинном подъеме в гору, когда на встречу на спуске самосвал спускается. Он прямо на вас прет, а в последнюю секунду, когда вы уже на обочине, руль выправит. Момент очень страшный. Такое бывало не раз.
         И еще. Многие не любят автоинспекцию. Но мы с Бокой очень их ценили. Их присутствие на шоссе, гдe на десятки километров ни души, так важно, что где-то по-близости автоинспекция есть.
         Лучшего водителя, чем Бока я не знаю. За семнадцать лет ни единой, даже самой незначительной аварии не было. Он так плавно, так мягко трогал, так ровно водил машину, что никаких рывков, ни крутых поворотов я не чувствовала, а подъезжая к светофору, мы почти никогда не останавливались, потому что он заранее притормаживал, давая многим себя обогнать. Они пролетят и стоят у светофора, а Бока тихонечко подъедет уже когда зеленый загорится, и мы, не останавливаясь, или почти не останавливаясь, едем дальше. И за все это машина его благодарила и потому никогда не капризничала, и никто нашу машину сзади не "поцеловал".

11

          А помнишь, ты летел со съемочной группой в Среднюю Азию. В самолете было очень холодно. Ты так продрог, и чтобы как-то согреться сунул ноги в рюкзак, и всю дорогу сучил ногами друг о друга. А когда вернулся, спросил меня:
 - Зачем ты мне в рюкзак пакет муки положила?
Я никак не могла понять, какая мука? А потом догадалась:
 - Не муку, а печенье!
 - Ах вот оно что!
Мы так хохотали. Но было не до смеха. Ты в этом самолете такой радикулит получил, что там, на Аксуконе, еле-еле передвигался, а вернувшись в Москву попал в больницу, на Петровку, и тебя радоновыми ваннами и всевозможными прогреваниями лечили.

          Помнишь, провожала тебя на Камчатку. Сказал, что скоро вернешься. Я не знала, за руки взяться, чтобы не расставаться, или щенком за пазуху сунуть? А горе, как кость в горле - не вытащить и не сплюнуть. Я плакала и боялась, нет, не медведей и не гейзеров, не вулканов... Боялась, что меня забудешь.
         А потом начались письма.
Я пишу, пишу, а мне ни слова.
Хоть бы открытку в пол-слова.
        Остались только обрывки его писем.
        "Мы на вулкане были. Ногами, как сейсмографами, чувствовали его величие. Он пейзаж создает без затей, от художников в отличие. Богат разнообразием. Предвидеть нельзя, что сейчас выкинет. Я никогда не видел клокочущую огненную реку. Волосы дыбом поднимаются.
Потом, может быть даже в Каннах, будем раздавать автографы. А пока, больше новостей нет."

12

         "После дурацких розыгрышей ночь была возмутительной. Камни летели без конца. Мы злились, но сдержались.
Утром радио. Плохая слышимость: Его Величество очень рычало.
Большой выброс... Семь баллов.
А палатка наша выдержала!
Так мы же были много ниже уже. Думали нас разыграли!
Против писем ничего не имею - без ниx зверею."

        "Вернувшись в Петропавловск, сразу на почту. Мне пришло семнадцать писем. (Будто нам по восемнадцати!) Как-то неловко стало, мне так много, а им мало. Я в сторону ушел. Читал, читал, перечитывал... И еще перечитывать буду."

        "В долине гейзеров у каждого медведя ванна есть. Кому по-горячей, другому по-прохладней хочется.
Но почты нет и писем тоже. Тоскую я похоже"...

        "Представь, каньон - конца не видно, а мы на дне, где все то пукает, то квакает, а то и фонтанирует. Каждый в разное время, с разными промежутками и с разным темпераментом.
Только подумал, вот тут кажется спокойно, а он как поддаст кипятку в тысячу градусов на тридцать метров в небо...
Хорошо, что я не успел до него добраться - дорога с препятствиями. Мир непредвиденной фантазии. Вечерами, когда объективу света не достает, я свои письма перекладываю и перечитываю. Хотя художественную литературу я читал не очень... но эту...
Мы днем не скучаем, но к ночи, когда звезды зажигаются...“

13

        „Наши объективы, как малые дети, всюду лезут. Мы их с рук не спускаем. А консультант охрип уже, кричит, что он от нас уйдет. В общем все в порядке. Без потерь.
Потеть приходится, но мы горячие ванны принимаем.
Здесь даже деревья растут не так. Скрученные и по земле стелятся, а не к солнцу вверх. Просто смех.
Гриб с табуретку нашли. Белый. Без червоточены. Кроме каши, ели его целых две недели.
Когда в Петропавловске будем, на почту один пойду, чтобы не видели, сколько получу."

       "Нам рассказали, что на Камчатке есть такие места, где скопилось множество скелетов и трупов разных птиц, зверей и даже медведей. Для науки пока остается загадкой, зачем они сюда приходят умирать.
Раньше на Камчатку только ссылали, но я думаю, скoро здесь будет работать содружество академий.
Я не видел ничего более богатого, удивительного, необычного и красивого, чем Камчатка."

        "Слава Богу! Плучил тридцать два! Даже расстерялся. А девушка, что выдает, смеется: "Мы"- говорит-"Вас ждали, хотели посмотреть, кому столько пишут!"
Я целый месяц терпел."

        "Самое сильное впечатление во мне оставил нерест лосося. Это трагедия огромного масштаба. Рыба, которую не отличишь одну от другой, природой штампованную. Надо видеть эту страсть, их глаза. Обезумевшие глаза староверов самосожжения. Они жертвуют собой. Слабея умирают, растворяются в воде и этим вскармливают свое потомство."

14

        "Домой тянет, как парус на ветру. На корабле, когда спускают якорь, цепь тяжелая механически разматывается, и все, что ей подвернется за борт сбрасывается.  Я стоял, смотрел и не знал этого. Меня матрос одним махом в сторону грохнул. Я вскочил взбешенный и в драку бросился. А матрос кричит: "Не обижайся! А то бы за бортом был!" Мы обнялись и посмеялись. Я его папироской угостил."

          Как хорошо мы жили с Бокой. Каждый день был похож на другой, и все они сливались в один, и не было в этом ничего особенного, все будничные, одинаковые, дружные, теплые, заботливые.
Бока иногда неожиданно скажет:
 - Как я люблю твою улыбку!
А иногда:
 - Какие красивые у тебя волосы!
или
 - Какие красивые у тебя ноги!
        Вроде смешно. Вроде чепуха. Но эти неожиданные восклицания от всего сердца, от влюбленного сердца. Это в девяносто лет! это старухе, корой уже восемьдесят. Это искренне.
         А как он ждал меня, если я куда-нибудь уходила. И мы были рады встрече. Мы не надоедали друг другу. Нам не было скучно. Нам всегда было хорошо. И вкусы наши во многом совпадали. И не было меж нами никаких разногласий.
         А какие у Боки были красивые руки! Всегда чистые, аккуратные, опрятные, добрые, умелые, изящные. Я постоянно любовалась его руками. И как хорошо, как великолепно он делал все, чтобы не делал: антресоли, полки для книг, скамейки, электроприборы... Уж если сделал, так это аккуратно, прочно, удобно, красиво. И всегда все с радостью.

15

         Прожили мы с Бокой огромную жизнь, полную любви и творчества.
Бока всецело был поглощен моими акварелями и, если я почему-либо не писала, напоминал: "Нельзя. Надо работать." Он верил в меня. Верил, что придет "черед, как драгоценным винам" и моим акварелям. Помогал во всем. Делал оборудование для этюдов. Если сам не мог сделать, заказывал механикам на киностудии. Так у меня появились необыкновенные мольберты, зонтики, скамеечки, палитра и т.д. Что бы я не просила, Бока с радостью все старался сделать. Научился делать рамки. Для этого сделал специально оборудование. И как только появлялась новая акварель, так сразу к ней - рамка. А за стеклами ходил в магазин стекла, в очереди стоял. По всем ларькам нашего Союза Художников ездил за кистями, красками, бумагой, картоном...
          Очень огорчался моим неудачам и радовался успеху. Он многое постиг и многое стал понимать в живописи. Вся наша жизнь пронизана акварелями. Он не позволял мне не продать, не подарить. Ему было жаль расстаться с каждой работой. Он кричал, что эти работы принадлежат ему так же, как и мне.
Такое отношение как к моему творчеству часто бывает у жен писателей, художников, а наоборот, как у нас, я такого не знаю.
          Все наши поездки были направлены на этюды. Ездили в Эстонию, а во второй половине лета - в Крым. Я пишу, а Бока с Шерпом ждут часами. Жара, солнцепек. Некуда спрятаться. Но ни разу не поторопил. Все, все для меня. Лишь бы родилась новая акварель.

16

           В связи с моим вступлением в Союз Художников Бока соприкоснулся со средой молодых талантливых художников и загорелся желанием создать летопись их становления, следя за их развитием и выставками.
          Он всегда говорил о том, какую ценность имеют сохранившиеся кинокадры знаменитых людей, приводя в пример кадры о Льве Толстом и о Рахманинове. Для этого прежде всего требовалась большая профессиональная техническая оснащенность. Он приобрел портативный киноаппарат, треножник, аккумулятор. Спроектировал и заказал миниатюрную осветительную аппаратуру и к ней всю электрооснастку. Купил пленку. Это потребовало больших материальных затрат, организаторских хлопот и, конечно, расстянулось по времени. Но все же он успел снять несколько выставок и обсуждений.
          Во многом ему помогала наша машина. Так например, он снял большую персональную выставку на Кузнецом II Петра Васильевича Митурича. Снял все работы Веры Владимировны Хлебниковой. Снял выставку и обсуждение Гурия Захарова на Тверской. Снял выставку и обсуждение Иллариона Голицина в Музее имени Пушкина. Снял в Дмитрове дом и окружение его, где жила семья Голициных, прошло детство Иллариона Голицина. Снял выставку и обсуждение Иллариона Голицина на улицe Вавилова.
         Очень хотелось снять талантливое семейство Гурия Захарова у них в деревне, где рождались великолепные графические работы Гурия. Создавались деревянные скульптурные произведения его жены, и первые живописные полотна их дочери Наташи.
         Очень хотелось проследить за развитием Игоря Обросова, тоже многообещающего своеобразного художника.
         Хотелось заняться талантливой иллюстрацией Мая Митурича.
         
         Но, как я сказала, техническая оснастка растянулась во времени и прервалась инфарктом.

17

         Пришлось болезненно расстаться с большими творческими планами и остаться с горечью неосуществленных желаний. Все работы свои он тут же дарил художникам, но все усилия его все же не прошли даром, а наполнили Бориса Марковича многими познаниями в области рисунка, гравюры и живописи.

         От природы Бока был здоровым человеком, выносливым, сильным. В юности много занимался спортом: борьбой, боксом, и, особенно, футболом вместе с братьями Старостиными. Потом поступил в ГИК на актерский курс. На следующий год перешел на операторское отделение. Был, видимо, не без таланта, потому что в пятьдесят семь лет неожиданно для самого себя фломастером нарисовал деревенский пейзаж с березой у колодца. Я храню этот рисунок.
          А еще Бока танцевал в таком бешеном ритме под какую-нибудь африканскую мелодию, что весь находился в воздухе. Константин Райкин напоминает своими импровизированными танцами моего Боку. Что-то аналогичное. Но кроме меня танцующего Боку никто не видел. Я говорила: "Ну почему ты в компании так не танцуешь? Ведь это замечательно!"
          Но футбол оставался самым любимым. Смотрел его уже только по телевизору. Не пропускал. Как смотрел! Сколько души было отдано футболу! Спартаку!

          А болезни приходили с возрастом. То операция аденомы, то воспаление поджелудочной, то инфаркт, а за ним второй, то вены на ногах - ходить нельзя, то радикулит, что света Божьего не взвидел...
И стал мой веселый, быстрый как ртуть, Бока, болезненно медлительным, слабеньким, задумчивым, удрученным.

18

         Пойдет гулять вдоль дома, на на углу остановится, даст болям в ногах отойти. Постоит, опершись на палочку и опять, через силу, но пойдет. И так десять раз. Я выйду на балкон, помашу ему рукой: "Возвращайся домой!" А он на пальцах: "Еще три раза пройду" Я  - "Нет", а он:" Один раз!", - "Ладно". И каждый раз поцелуй пошлет.
         Последнее время волноваться стал, как я одна останусь? Он мне не только мужем был, но и матерью был. Заботился. В каждую мелочь вникал. Мы друг другу очень дороги были. Ближе Боки у меня никого нет, а у него ближе меня. Так вдвоем и жили.
         Я тысячу раз говорила, что чувствую себя счастливой, чтоб подборить тебя, когда на душе плохо, когда впереди не может быть лучше. Когда радикулит терзает, когда ноги болят, когда рука трясется, а ты ее бережешь, жалеешь...

         Вот я думаю, как мне написать о Боке, какой он был? Его не видно и не слышно. Он был скромным. Где бы мы не жили, где бы не останавливались, он располагал к себе людей самых разных, а чем не знаю. Он никогда не заискивал, не льстил, вел себя очень просто, естественно, а люди проникались к нему уважением, верили ему. Это всегда нам сопутствовало. Вот гулял, а к нему подходили люди, здоровались, разговаривали. Кто такие? Откуда? Из какого дома? А каждый с симпатией, с улыбкой.
         Мама моя, совершенно глухая, очень к Боке расположилась, когда мы в Ташкент приезжали. Ирина, сестра моя, приезжала к нам на десять дней, а потом мне писала:

19

       "Твой Борис Маркович мне очень понравился."
Ирина, уж такая привередливая, недоверчивая.
        Моим знакомым всегда Борис Маркович очень нравился. Он не выпендривался, ни на что не претендавал.
        Жили мы скромно. Ушли на пенсию сразу, как только возраст разрешил. Нигде ничего не прирабатывали. Жили по средствам, и Бока ухитрялся даже немного на книжку откладывать. Накопил двенадцать тысяч. Я удивлялась - двенадцать тысяч! И мы считали, что старость обеспечена...

         Главные черты Бокиного характера:
Доброжелательность, невероятная требовательность ко всему, что он делал, обидчивость, вспыльчивость.
Вспыхивал он постоянно, особенно в магазинах. Однажды подобный взрыв с какой-то кассиршей очень дорого ему достался. На следующий день воспалилась вся левая рука от самого плеча до пальцев. Он очень страдал от невыносимой боли. По шесть таблеток в день баралгина глотал, но не помогло.
         Врачи уверяли: "само пройдет". А через год, когда в больницу попал, ему сказали: "Что же Вы раньше не обратились? Теперь поздно. Можно только убить нерв руки." И убили. Рука похудела, стала беззащитной, тряслась, прыгала, и он ею уже не владел.
         У нас тоже частенько были ссоры. И всегда из-за ерунды, из-за интонации.
Я зову обедать. Бока сидит и читает. Я зову опять. Бока сидит. Я зову еще. Бока сидит. Я взрываюсь:
 - Ну сколько можно ждать?! Это безобразие!
И на мою вспышку Бока вспыхивает:
 - Как ты смеешь со мной так разговаривать! Мне ничего от тебя не надо! Я обедать не буду.
После этого мы не обедаем, не пьем чай и ложимся спать как совершенно чужие люди. Обидно, но это было.

20

          В семье их было четверо, и спали мальчики с отцом в отдельной комнате. Бока по утрам стелил все постели. Никто не хотел стелить. Один Бока всем.
          А еще рассказывал Бока, что видя, как соседка рубит дрова, брал у нее топор, нарубит ей и отнесет на шестой этаж.
          Желание помочь было свойственно ему с самого детства. Видимо, общественная работа, тоже была от внутренней потребности помочь. Последние годы он вел очень большую общественную деятельность. К нему все с просьбой обращались. Кому заявление напишет, кому характеристику, кому подскажет, куда обратиться, на тарификационную комиссию придет, чтобы заступиться, организует поход в Райсовет, чтобы на учет поставить, кого-то на поруки возьмет...

          Раньше, когда мы были еще молодые (ему 42, а мне 36), у Боки был красивый голос. Настоящий мужской, с бархатистыми низкими нотками. Рот полный белых зубов и заразительный смех, точно гамму играл на рояле.
          Тогда киностудия на Лесной была. Тесно было и потому все во дворе толпились. Как Бока войдет во двор, так сразу в раскрытые окна его смех врывается. Я услышу, во мне кровь то прильет, то отольет. До дурноты, до тошноты. Иногда он по телефону говорить к нам в цех заходил. О чем говорил, я не слышала, только те самые бархатистые нотки меня из огня да в полымя бросали.
          А он, если я появлюсь по-близости, краснел. Заливался краской. А внимания на меня не обращал. Я не знала, что делать. Так целый год. Только потом поняла, как прекрасны были эти муки. Какое напряжение души! Какое восприятие мира!
          Это Господь мне Боку дал.





Москва 125195, Ленинградское шоссе д. 98, корп. 1, кв. 67.