Поход в музей хирурга Шуйского

   Никогда еще в жизни хирурга Антона Петровича Шуйского не было таких тягучих и серых дней, выпавших в этом году на начало мая. Первомая образца советского периода уже не существовало, а иного равнозначного праздника не придумали. За 1 Мая, почти сразу, шел действительно важный для всех людей праздник Победы. Он сглаживал некую невнятность первомайского ликования, превращая его в тренировку перед Днем Победы. В этот раз тренировка явно затянулась, и образовался период, почти, в две недели, посередине которого нелепо затерялись три рабочих дня, абсолютно не отвечающих своему названию. Скорее, они походили на промежуток, который, как известно, должен быть небольшой между первой и второй. Многие использовали эти дни, действительно, для отдыха и уезжали из Москвы, кто заграницу, кто на дачу или еще куда, а оставшиеся пребывали все это время в праздном безделье.
   Антон не стал ничего загадывать, как раз на этот период было назначено несколько плановых операций, да еще два хирурга, вовремя подсуетившись, взяли отпуск, присовокупив его к праздникам. Стало ясно, что майские в этом году пройдут мимо, более того, они пройдут в хирургическом отделении. Шуйский понял, что оказался  тетёхой и зарядил себя на восемь дежурств из двенадцати возможных. Со сметенными чувствами встретил он на следующий день появление в отделении отбывшего накануне в отпуск коллегу, чья поездка в Италию сорвалась, в результате чего дежурств у Шуйского стало меньше. Антон костерил судьбу за свалившихся на его голову руководителей, которые на полмесяца повергли страну в пучину безделья и пьянства, турфирмы за неумение планировать поток туристов, из-за чего люди не могут улететь в отпуск, заведующего отделением хирургии за слабые попытки отговорить его от сверхурочных  дежурств и себя за то, что он такой идиот от рождения. Он получил лишние дни отдыха, от которых уже не мог отказаться ввиду, на сей раз, непримиримой позиции шефа.
   Громкие голоса, доносившиеся с улицы через открытое окно, разбудили Шуйского. Сегодня был выходной. Антон продолжал лежать в постели в неудобной позе.
"Ну и сколько же я так пролежу?" подумал он. "Нога затекла, и плечо как-то вывернуто". Немного подождав, Антон резко сел.
- Нет, а почему я должен это терпеть и делать себе хуже!? Я что, мазохист!? –  произнес он с надрывом. – Хрена  лысого!
   Жил Антон один в «двушке», доставшейся ему от родителей, погибших два года назад в речном круизе. С девушкой он расстался тоже два года назад, через месяц после гибели родителей. Так получилось.  Детей она заводить пока не хотела, а предложила пожить для себя. Он не склонен был ее осуждать, просто когда она предложила зарегистрировать их отношения, а потом продать квартиру и, взяв кредит, купить новую большей площади, Антон, ничего не объяснив, предложил больше не встречаться. Какое-то время она звонила, затем звонки стали раздаваться реже, и вскоре совсем прекратились. Антон не ощущал потери, просто в том месте, которое она занимала, образовалась пустота. Это происходило не потому, что потеря была слишком ощутимой, а просто место, где стояла красивая ваза, перестало притягивать взор, а главное – туда не хотелось ставить новую.
   Антон продолжал сидеть на кровати, оперевшись на матрац кулаками. Никакие мысли не беспокоили его еще не до конца проснувшейся мозг, но раздражали громкие, а главное, радостные голоса, за окном. Он поднялся, потянулся и зашлепал босыми ногами на кухню. Машинально поставив чайник и включив радио, Антон удалился в ванную. Когда с утренним туалетом было закончено, он сел завтракать. На улице продолжали громко чему-то радоваться, но это уже его не раздражало. Знакомый голос «Эхо Москвы» поведал, что в Москве проходит выставка известного испанского художника Хуана Миро, чьими картинами засматриваются все любители философской изобразительной эстетики.
"Мне тоже что ль засмотреться?" подумал Антон. "Делать нече, идти неку, почему бы не засмореться?"
   Через час опель «Астра» припарковался на Гоголевском перед поворотом на Сивцев Вражек, и Антон, перейдя сквер, вошел в помещение выставки. На втором этаже висели баннеры, повествующие о жизни и творчестве художника. Антон дошел до середины довольно длинного текста и уже знал, что Миро вначале огромное внимание уделял деталям, перенося их на холст или другие подручные материалы, на которых  любил рисовать, затем частности уступили место символам, изображающим вечные жизненные ценности, что Миро не считал себя абстракционистом, потому что в своих  картинах изображал только существующие конкретные предметы. Чтение увлекло Антона. Вдруг негромкий женский голос нарушил тишину музея.
- Извините, попрошу минутку внимания! Если вы хотите, то я могу провести экскурсию по музею и рассказать вам о Хуане Миро. Для этого, кто желает, может подойти ко мне, что бы  образовать группу.
   Меньше всего Антон любил образовываться в группу. Услышав предложение, он сделал машинально шаг в противоположенную сторону от девушки. Большинство же присутствующих подошли и встали полукругом, образовав партер из человек пятнадцати. Антон часто у операционного стола принимал решения, от которых напрямую зависела жизнь людей, поэтому быстро прикинув, что услышать и увидеть лучше, чем просто увидеть, он присоединился к группе. Девушка явно была рада таким многочисленным слушателям и, представившись работником музея Ниной, начала рассказ. Антон, слушая ее вдохновенный голос, невольно оценивал и другие ее достоинства. Когда человек переключает внимание на себя, призывая его слушать, он невольно становится предметом оценки, сравнения, восхищения или жалости. Антону Нина внешне совершенно не понравилась. Он не любил жесткие еврейские волосы мелкими завитками, образующие объемную хаотичную копну. Ему не нравились фигуры с развитыми икрами ног, круглые формы лица и кожа с мелкими конопушками. Нина была небольшого роста, на голову ниже Антона, и это единственное, что воспринималось положительно. Одета она была под стать работнику музея. Темная широкая юбка неопределенного цвета по колена и закрытая кофта с бордовым оттенком скрывали все естественные выпуклости фигуры. В свои лет двадцать пять, по оценки Антона, Нина не должна была относиться настолько безразлично к своей внешности. Существуют ведь друзья, магазины, журналы, фильмы, наконец!  Далеко ходить не надо, просто раскрой глаза и посмотри! Ведь не слепая же этот музейный работник. Ну ладно, плоские туфли, здесь как врач он понимал – весь день на высоких каблуках не походишь, но все остальное не должно так обезличивать молодую женщину. Эти мысли  проходили в сознании Антона вторым планом, не мешая слушать рассказ о художнике. Чем дольше Антон слушал экскурсовода, тем больше проникал в суть услышанного. Он ярко представлял себе и мастерскую, так детально описанную Ниной, и отношения Миро с близкими и друзьями, и атмосферу, в которой творил художник. Антон был рад окунуться в творческую среду, где царили символы и своя однажды и навсегда понятая философия, которой Миро ни разу не изменил до конца своей жизни. Антон слушал Нину и видел ее трепещущие завитки жестких волос при каждом повороте головы, ее слегка раскрасневшееся лицо, светящееся выражением настолько далеким от обычно встречающихся на лицах  сквозящих по улице людей. Он следил за  выражением ее глаз, наполненных светом глубокой увлеченности и неподдельного интереса. Ему вдруг стало совершенно понятно, что Хуан Миро, не принадлежащий к художникам, на полотна которых Антон мог смотреть часами, стал ему интересен. Он ясно осознавал, что стал постепенно смотреть на этого талантливого испанца глазами Нины. Пока длилась экскурсия, Антон все глубже погружался в обаяние ее слегка взволнованного, проникновенного образа. Она не казалась и, тем более не была, блаженной девушкой от искусства, она рассказывала о том, что знала, во что  верила и просто старалась донести до других то, что любила сама. В голосе слышались уважение и нежность, а в глазах отражались искренность и чуткость по отношению к предмету ее рассказа. Сейчас Антон уже смотрел на Нину совсем другими глазами. Икры ног, кожа, эти волосы и лицо, в которое хотелось смотреть все больше и больше, все перестало иметь какое-либо значение и, в тоже время, стало значимым. Чтобы спустить себя на землю, Антон отошел от группы и постарался стереть из сознания все, что происходило в музее, посмотрев на Нину прежним взглядом. Однако, ничего не изменилось, и прежнее впечатление не возвращалось. Он вернулся к экскурсии и стал нетерпеливо искать брешь в стоящих вокруг небольшой красивой девушки людей. Он еще не видел Нины, но слыша ее голос, чувствовал потребность смотреть в ее лицо, следить за движением ее рук и ног, одетых в плотные черные колготки, от чего икры притягивали взгляд, а легкость ее походки создавала общую гармонию и чувственную пластику движений.
   Антон пробрался в первый ряд и в упор посмотрел на Нину. Она на мгновение остановила на нем взгляд, продолжая свой рассказ, и, не меняя выражения лица, попросила всех перейти в следующий зал. Антон не успел среагировать и вновь оказался отрезанным от Нины частоколом спин. Найдя небольшую щель между головами, он смотрел через нее и, казалось,  видел Нину издалека с большого расстояния, которое никак не  сокращалось. Вдруг ему показалось, что она кого-то ищет глазами. Антон, извиняясь, стал пробираться вперед, но оказавшись в первом ряду слушателей, увидел лишь удаляющуюся спину Нины. Теперь, наученный опытом, он старался не отстать и, лавируя между многочисленными посетителями, приблизился к Нине почти вплотную. Неожиданно она остановилась и грациозно повернувшись, оказалась прямо напротив Антона, слегка задев его лицо мелкими кудряшками. Антон втянул воздух носом и задержал дыхание, чтобы не выдать себя. Пока он постепенно выдыхал, Нина начала рассказывать историю написания Миро очередной картины. Антон вдруг почувствовал себя полным кретином. Он гоняется за совершенно незнакомой ему девушкой, слушает про абсолютно неблизкого его эстетическому восприятию художника и, вообще, занимается несвойственным ему делом. Но главное – он не может объяснить это самому себе.  Неожиданно Антон понял, что на него смотрят все собравшиеся. Последняя фраза, сказанная Ниной, была обращена к нему. Она просила его немного отойти назад, чтобы было слышно и видно остальным. Антон попятился, потом сделал несколько шагов в сторону и остался стоять на месте. На сердце было тоскливо и вернулась утренняя хандра. Похожее чувство он испытывал, когда у его пациентов случались летальные исходы и, сообщив об этом близким, он весь день не мог от него отделаться. Антон знал, что хирург не должен давать волю чувствам, иначе в его профессии долго не протянешь, но совсем отсекать пережитое так и не научился. Стоя посередине зала в одиночестве и не глядя в сторону удалившейся экскурсии, он решил больше не подходить к группе, но покидать музей не спешил. Он пошел в противоположенном направлении через уже осмотренные залы. Невольно взгляд выхватывал картины, о которых еще недавно с таким вдохновением рассказывала Нина. Антон пытался вспоминать ее движения и позы, его совершенно не заботило, что говорила при этом Нина, ему хотелось еще раз, пусть и в воображении, увидеть ее. Он повторял обратный путь по музею, задерживаясь у тех картин, где память давала ему возможность еще раз пережить встречу с Ниной.
- Вам не понравилась экскурсия? – услышал Антон за спиной голос, теплой волной отозвавшейся в груди. Он повернулся, стараясь убрать с лица радостное выражение и ответил, глядя на Нину, как ему показалось, очень серьезно:
- Понравилась, а вот творчество Миро…, - Антон слегка сузил глаза и сделал гримасу. - К нему у меня есть вопросы.
- Если Вы не поняли Миро, значит, я плохо объясняла, - огорчившись, ответила Нина. – Это великий художник! Но Вы правы, если его не почувствовать – понять будет сложно. Ведь это целая философия!
- Знаете, Нина, у меня очень конкретная профессия, я хирург. На выставки хожу редко, но когда бываю в Париже, обязательно иду в Лувр посмотреть на мученицу Делароша, все полотна Хальса и Вермеера, потому что там есть печаль и жизнь, ну и, конечно, Леонардо!
Нина с большим интересом выслушала этот короткий монолог и несколько наивно спросила:
- А где Вы еще любите бывать?
Антон даже смутился, он понял, что вступил на чужую территорию и может испортить о себе  впечатление, но решил ответить так, как есть:
- В Риме, то есть, Ватикане, в соборе Святого Петра. Но там только Пьета и Сикстинская капелла. А вообще, мой мир - это импрессионисты. – Антон сам не понимал, куда его понесло, но ему все больше хотелось говорить именно об этом.
- Вы меня извините, Нина, но большего я сказать не смогу. Это, пожалуй, все мои познания в изобразительном искусстве.
Проговорив последнюю фразу, Антон почувствовал облегчение. Понимая, что выложился. Он смотрел на Нину и ждал.  Она тоже смотрела на него с легкой мягкой улыбкой, а глаза выражали удивление и интерес. Так продолжалось, пока не стало ясно, что молчание пора прервать.
- Вы очень интересный человек…
- Антон, - подсказал Антон.
- Антон. Я что, действительно Вам понравилась?
Вопрос поверг Антона в замешательство своей неожиданностью:
- Да, действительно понравились, - ответил он, чувствуя, что уверенность возвращается.
- Вы тоже мне понравились. Еще в зале.
Во время этого короткого диалога они продолжали смотреть друг другу в глаза, чувствуя, что идут по необычной, зыбкой, но прямой дороге, прервав путь по которой, все может рассыпаться и пропасть безвозвратно.
- Пригласите меня к себе, - попросила Нина.
- Конечно, приглашаю. Когда?
- Сейчас.
- Хорошо, поехали.
После той первой их встречи прошла неделя. Антон все это время думал о Нине. Они обменялись номерами телефонов, но никто не позвонил. Придя после очередного дежурства домой, Антон, не включая свет, подошел к окну и стал наблюдать, как во дворе мужчина кидал палку, а большой эрдель легкими высокими прыжками подлетал к месту, куда она падала, вырывал ее из травы клыкастой пастью и оголтело несся назад к хозяину, чтобы проделать эту процедуру еще и еще раз.  Антон отошел от стола и взял телефон. Номер он хорошо помнил. Когда в трубке раздался первый гудок, в дверь коротко позвонили…