Сферы жизни. Часть восьмая

VI. ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ



         И сказал Бог: сотворим человека
         по образу Нашему, по подобию          Нашему.                Быт. 1:26

    И создал Господь Бог человека из     праха земного, и вдунул в лице его    дыхание жизни, и стал человек
           душою живою.               
     Быт. 2: 7


Отвлекаясь от побочных результатов гоминизации , в которых природа, осваивая пути к воплощению Творческого Замысла, оставляла в стороне менее удачные, незавершенные варианты - разного рода зинджантропов, парантропов, мегантропов и гигантопитеков, отметим, что уже 4 миллиона лет назад в Африке обитали весьма продвинутые в своем развитии гоминиды - австралопитеки, несколько напоминавшие размерами тела (35 кг) и объемом мозга (450 см3) современных шимпанзе, но передвигавшиеся на двух ногах в выпрямленном состоянии  (рис. 94). Позднее, примерно 2,5 миллионов лет назад, двуногие уже изготавливали простые орудия, и лишь 2 миллиона лет назад появились гоминиды с более объемистым черепом. Около 1,5 миллионов лет назад на сцену вышел питекантроп, названный Г.Осборном "человеком зари" - эоантропом; головной мозг увеличился вдвое, а среди каменных орудий стали появляться двусторонне обработанные (ашельская культура). В это же время продолжал существовать парантроп, отличающийся массивными челюстями и физической мощью.


К  а  м  е  н  н  ы  й    в  е  к
п   а   л   е   о   л   и   т
 
Рис. 94. Ход антропогенеза.

Таким образом, сначала возникло прямохождение с высоко поднятой головой, освободившее руки для схватывания пищи и манипуляций, а рот и морду для обретения речи и мимики. Затем, миллионом лет позднее, появились первые орудия труда и охоты; еще позднее - весьма быстрыми темпами стал развиваться крупный, характерный для человека головной мозг; появились первые наскальные росписи и явные свидетельства латеризации - доминирования левого полушария мозга и правой руки. Примерно 40 000 лет назад сформировался человек современного типа.
Неполнота геологической летописи и фрагментарность обнаруживаемых останков не позволяют воссоздать ход эволюции гоминид с надлежащей полнотой, тем более что по современным представлениям нет никаких оснований считать австралопитеков, питекантропов и неандертальцев прямыми предками современного человека. Они лишь отмечают ход и общее направление антропогенеза, включающего этапы предшественника, архантропа, палеоантропа и неоантропа, и то, что равномерность предполагаемых преобразований нарушалась, по меньшей мере, дважды (Рогинский, 1969).


VI. 1.  ПРЕОДОЛЕНИЕ ЗВЕРЯ.

Говоря о превосходстве человека над животными, обычно на первый план выводят различия в размерах головного мозга. Между тем, ни по его объему, ни по отношению его массы к массе тела человек не имеет первенства, и если головной мозг индийского слона в 4 раза крупнее, то у сравнительно мелких капуцина и паукообразной обезьянки это соотношение в 2 раза большее, чем у человека. Примечательно и то, что среди людей размеры мозга варьируют примерно от 1000 до 2000 см3; описаны случаи, когда у отдельных индивидов, независимо от их расовой принадлежности и ничем особенным не отличающихся от других, объем мозга достигал "мозгового Рубикона" (700 см3), а самый крупный мозг (до 4 кг) был отмечен у идиота. Столь широкая изменчивость выделяет человека из животных, у которых отклонения в массе и размерах мозга не выходят за пределы 10 - 15 %. Что же касается домашних животных, то хотя изменчивость у них и больше, чем у диких, но все же несравнима с человеческой еще и вследствие уменьшения размеров мозга в неволе у некоторых видов и пород, и прогрессивного сокращения объема мозга у людей преклонного возраста.
Более того, патологоанатомические, клинические и бытовые наблюдения свидетельствуют, что человек сохраняет способность к сложным и вполне человеческим формам поведения при частичном или полном отключении одного из полушарий или даже большей части мозговой ткани. Утрируя ситуацию, можно было бы сказать, что для существования в современном обществе человеку достаточно малой части того мозга, который сформировался у неоантропа и был ему необходим. Отметим и то, что ни у обезьян, ни у диких животных (исключая певчих птиц) мозг не толь асимметричен, как у человека; среди них доля праворуких равна доли леворуких, но у кроманьонца 80 % наскальных росписей исполнялось правой рукой, а у ископаемых гоминид преобладала леворукость. Среди наших современников праворукие составляют 93 - 97 %, что отражается и в функциональной асимметрии полушарий головного мозга, и локализации центра речи (центра Брока) в левом из них. В телесном, биологическом плане данная асимметрия представляет особый интерес как свойство внехромосомного, цитоплазматического предопределения, не сводящееся к материнскому эффекту. Сама же по себе латеризация не имеет генетической компоненты ни у животных, ни у растений (Эрман, Парсонс, 1984).
В отличие от людей с повреждениями левого полушария, испытывающих затруднения в речи, у больных с повреждениями правого нарушаются процессы восприятия и внимания. Один из первых зарегистрированных случав такого рода был описан в 1745 году : "У него был сильный приступ болезни, который привел к параличу всей правой стороны тела и полной потере речи. Но он мог петь некоторые псалмы, которые знал до болезни, так же отчетливо, как любой здоровый человек. Тем не менее этот человек нем, он не может сказать ни одного слова и вынужден общаться с другими при помощи знаков". Таким образом было обнаружено, что левое полушарие участвует в основном в аналитических процессах, особенно в построении и понимании речи, и обрабатывает входные сигналы, по-видимому, последовательно. Правое полушарие отвечает за определенные навыки в обращении с пространственными сигналами, обрабатывая информацию одномоментно и целостным (холистическим) способом (табл. 14).


Левое полушарие Правое полушарие
Устная речь.
Чтение.
Письмо.
Вербальное мышление.
Метр прозы и поэзии.
Ритм музыки.
Называние цветов.
Классификация цветов.
Счет.
Правая часть внешнего пространства.
Интерпретация мимики и жестов. Метафорический смысл речи.
Чувство юмора.
Эмоциональная окраска речи.
Интонация устной речи.
Звуковысотные отношения, тембр и гармония в музыке.
Пространственные понятия и представления, стереоскопическое зрение, вращение в пространстве.
Пространственные координаты, общая пространственная ориентация.
Геометрия, игра в шахматы.
Восприятие "гештальтов".
Левая и правая часть внешнего пространства.
Распознавание мимики и жестов.
Узнавание лиц.
Эмоциональные реакции. 

Табл. 15. Латеризация и доминирование неокортикальных функций у правшей.

Каждое полушарие имеет свои собственные, "личные" ощущения, восприятия, намерения и мысли, отсеченные от соответствующего опыта другого полушария. Каждое обладает своей собственной памятью и опытом познания, которые недоступны для воспроизведения другим полушарием. Во многих отношениях каждое из разъединенных полушарий при вынужденное перерезке соединяющего их мозолистого тела имеет собственное самосознание (Сперри, 1966). Необходимость в этом возникает при тяжелых формах эпилепсии, но один человек с врожденным дефектом этой связи - помнит все. И вместе с тем "…мужчины и женщины западных цивилизаций используют только половину своего мозга и, следовательно, половину своего умственного потенциала. Упор на языковое и логическое мышление в обществах Запада обеспечивает развитие способностей левого полушария; функции правого составляют игнорируемую часть способностей и интеллекта, который ассоциируется с рационалистическим, технологическим мышлением, а функции левого - с мышлением интуитивного, мистического Востока. Большая часть времени в учебных заведениях тратиться на тренировку в том, что составляет навыки левого полушария, но все знание невозможно выразить в письменных и устных формах - в словах" (Орнстайн, 1970).
Между тем из иной традиции следует, что "рассудок представляет собою орган, составленный из многих функций, разделяемых на два важных класса: функции и способности "правой руки" - и функции, и способности "левой руки" . Способности правой являются всесторонними, творческими и синтетическими; способности левой руки - критическими и аналитическими. "Левая ограничивает себя установленной истиной, правая воспринимает ту, которая еще неуловима или не выявлена. Обе являются существенными для полноты человеческого разума" (Шри Ауробиндо, 1975). Примечательно, что у человека, как и у животных, латеризация обнаруживает гендерные различия: у мужчин она проявляется в большей степени, вероятно в связи с большей специализацией полушарий, либо с большей диффузностью и, соответственно, большей лабильностью в адаптациях к асимметричным влияниям среды. У мышей в "симметричном мире" латеризация выражена сильнее у самок, хотя доля L - и  D - форм примерно одинакова у обоих полов. В "асимметричном мире" самцы приобретают большую латеризацию. Не случайно, что во многих языках выражения "понимать" и "схватывать рукой" представлены однокоренными словами, а в международном словаре Вебстера прилагательному "леворукий" соответствуют значения: а) отмеченный неуклюжестью или неумением; б) неискренний или уклончивый - непрямой, говорящий не то, что думает; в) арх. склонный к интригам и зловредным затеям. Левшей называли - источником бед, а в энциклопедии Роже - синонимом "леворукому" служит - неумелый. В других языках слова "левый" и "леворукий" имеют, по меньшей мере, одно негативное значение, начиная с неуклюжести, и кончая - злобностью. Особенно глубоким смыслом наполнено противостояние "религий левой руки" (оккультизм, хиромантия, астрология) и "религий правой руки", слитых с правдой. Я далек от буквального толкования леворукости, как рокового свойства, обрекавшего быть изгоем, тем более что многие титаны человеческой культуры, воплотившие с невероятной силой и убедительностью сюжеты Священного Писания, были левшами; пленительные мадонны Леонардо да Винчи были созданы левой рукой.
Не размеры, а изменчивость и функциональная асимметрия головного мозга, связанная со способностью к произнесению слов и фраз, к членораздельной, вразумительной речи, отличали того зверя, которому суждено было стать человеком, той самой "красной глины", которой суждено было стать Адамом в руках Бога. Само существование этого слабого двуногого существа, способного, однако, размозжить голову врага или жертвы брошенным или зажатым в руке камнем, предполагало наличие особых, только ему присущих свойств, которые, с одной стороны - превосходили бы повадки и инстинкты крупных хищников, с другой - не препятствовали бы развитию Человеческого. Обладая крупным мозгом, воспринимая все как данность, он обладал интуитивным пониманием других существ, эмпатируя мощно развитым интеллектом все сущее в окружающем его мире, обретая этот мир в самом себе в аспекте пробуждающихся мотиваций и смутных, безотчетных влечений. Обеспечение этой грандиозной работы требовало массивной мозговой ткани, весьма объемистого головного мозга. Воспринимая как нечто собственное, автоматизм рокового для жертвы броска, этот богоизбранный и совершенный зверь, наделенный моторикой, подвижностью, ловкостью рук и интеллектом, способным преодолеть свой собственный автоматизм непроизвольных действий, мог неожиданно обрушить на череп хищника многотонный удар зажатого в кулаке оружия. Сознание не разделенное с природой, обеспечивало победу в том самом мире, где безучастный и неестественный отбор отмечал лишь проигрыш и нежизнеспособность.
Можно представить и иной сценарий событий, когда слабое человекообразное существо останавливало агрессию теми актами и сигналами, которые даже злобной собаке не позволяют обидеть щенка. Примечательно, что речь, сформированная для организации и совершенствования общения, при достижении наиболее полного единения людей друг с другом в дружбе, в любви и в общем горе становится избыточной, почти ненужной; потоки красноречия влюбленных иссякают - супруги, прожившие в согласии и любви всю жизнь, довольствуются немногими, казалось бы незначащими фразами. Для них важнее и интонации, и жесты, и выражение лица. Еще теснее единение матери с младенцем, младенца - с матерью, которое для постороннего заключено в смешном коверкании слов, бессмысленных неологизмах, в гулении и гугуканьи, в почти животном ласкании лицом (как мордой у лишенных рук четвероногих). Сфера общения младенца с матерью и матери с младенцем - особый мир, тем более одухотворенный, тем более содержательный, что не имеет слов для выражения чувств.
Речь не нужна при полном единении, а разговор с самим собой - свидетельство душевного разлада, тем более опасного и явного, чем вразумительнее его словесный смысл. Примечательно, что многие детеныши в игре друг с другом легко преодолевают языковые барьеры и, более того, легко включают в свои игры детенышей других животных и их самих, и наоборот - примеры удочерения Амалы и Камалы волчьей стаей общеизвестны. Известно, что у свирепых хищников имеется запрет на агрессивность к щенкам и самкам, и, может быть имеются какие-то причины для легенд о похищении детей и женщин медведями и обезьянами. Во всяком случае, здесь речь идет о внесловесном выражении чувств солидарности, согласия, доверия, которым особенно наделены и женщины, и дети, и даже звери, вступающие в контакты с человеком. Нельзя не поразиться реалистичности, с которой Р.Киплинг проник в душевный мир волчонка Маугли, живущего в согласии с законом джунглей, и в смысле клича "Мы с тобой одной крови - ты и я!".
Когда-то животные и люди были ближе друг другу. Их инстинкты предваряли общение, но человек утратил их, став разумным. Из сферы сопричастия исходит то, что стало речью, вытесняющей внесловесные формы общения, противопоставившей нас животному миру. Само продление детства и контакта младенца с матерью содействовало развитию этой тенденции. Не случайно, у обезьян однажды обретенный навык, через посредство матери стал достоянием ее сверстниц и детей и вскоре, через 10 - 15 лет стал достоянием многих, кроме немногих пожилых самцов. Здесь срабатывали импринтинг и научение.
Так или иначе, но разрушенная и утраченная нами способность сопричастия и общения со всякой на земле сущей тварью нередко отмечается в патристике и житиях святых отцов, вокруг которых собираются лесные звери и доверчиво лижут им руки. По мысли св. Исаака Сирина, здесь восстанавливается то райское, первоначальное единение6 человека и всякой твари. Звери идут к святому, поскольку чуют в нем Адама до грехопадения и изгнания из рая. Это ощущение, связанное с аскетическим воздержанием от мяса, меняет утилитарное воззрение на животных, поскольку "возгорается сердца человека о всем творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари".
Животные - чуткие, а у человека все непросто. "Человек не может оставаться только человеком; он должен или подняться над собой, или упасть в бездну, вырасти или в Бога, или в зверя…человечество должно определиться в ту или иную сторону. Что же победит в нем - культурный зоологизм или то "сердце милующее", которое горит любовью ко всякой твари? Чем надлежит быть вселенной - зверинцем или храмом?" (Трубецкой, 1991, с. 26).
И все же, мы безотчетно воспринимаем ольфакторные стимулы, сопровождающие развитие симпатии или агрессии, близкого родства или отчужденности и недоверия. О существовании многих, свойственных нам способностей не подозреваем, но следуем их директивам в самых привычных и обыденных житейских ситуациях. Развитие разума, не уничтожило все наши инстинкты, до сих пор "окружающие легким ореолом наши разумные восприятия, действия и поступки" (Бергсон).
Когда-то язык совпадал с самой сущностью вещей, и этот невозвратно утраченный рай обретут вновь не изыскатели оккультизма, а только те "милостивые сердца", о которых говорил св. Исаак Сирин, те сердца "которые пламенеют любовью ко всему тварному миру… (Лосский, 1991). И дикие животные мирно живут около святых, как в то время, когда Адам давал им имена.
Способность эмпатировать каждому событию и явлению, и сопричастие им, доставляет некоторое понимание сути, а не только доступных рассудку отношений. В проведенной здесь трактовке я не стремился возродить представления Леви-Брюля о первобытном, пралогическом сознании дикаря, но то, что претендует на статус предшествующего этому сознанию состояния. По-видимому, "мышление" зверя, достигшего облика человека, еще оставалось вполне естественным животным состоянием, но выраженным с предельным для этого состояния совершенством. Быть может, оно ближе к тому, воспринятому генетической эпистемологией Ж.Пиаже (1969) состоянию, которое отличает малого ребенка, не утратившего цельности рефлексии в привычных ограничениях образования и воспитания, в привычном противопоставлении добра и зла, и познающего субъекта ("Я") всем окружающим его объектам.
Итак, ранее всего сформировался комплекс "двуногости", существовавший еще долгое время при еще недоразвитой в человеческом направлении кисти руки. Затем наступило быстрое увеличение массы мозга и, позднее всего, установилось характерное для человека соотношение мозгового и лицевого отделов черепа. Уже у олдовайского австралопитека - презинджантропа емкость черепа достигла "мозгового Рубикона" в 700 см3 и последние из них в начале и середине плейстоцена сосуществовали с питекантропом, отличавшимся более массивным (900 см3) черепом и челюстями. Есть основания полагать, что та линия, которая в конце концов привела к современному человеку, отделилась от остальных палеоантропов задолго до развития мустье; быть может в самом начале мустьерского времени, но на заре плейстоцена еще не было Homo sapiens.
Люди из пещеры Схул характеризовались сочетанием резко выраженных неандерталоидных черт, например надглазничного валика, с большим числом признаков нового человека, например с наличием подбородочного выступа. Вероятно, это стало следствием метисации и свидетельством разнообразия переходных форм в эволюции наших ископаемых предков. В верхнем плейстоцене одновременно жили яванский питекантроп, неандерталец и человек современного типа - менее чем за 1 миллион лет емкость черепа возросла с 1000 до 1400 см3, и примерно 35 000 лет назад неоантроп неожиданно вырвался из своей изоляции и вторгся в Европу. В распространении сапиентных форм и о их разнообразии в мустьерское время многое остается неясным, но свидетельства того и другого обильны и в Передней Азии, и на юго-востоке Европы.
Между тем, сравнительная медленность бега, отсутствие мощных, пригодных для боя клыков, обнаженность голой и, быть может, более чуткой кожи угрожали ближайшим предшественникам неоантропа элиминацией. В эволюции антропоидов усматриваются две тенденции преодоления этой угрозы: одна из них проявилась в нарастании мощи и размеров гигантопитеков, мегантропов и современных горилл; вторая, более плодотворная, вела к обретению уже отмеченных черт и консолидации первобытной орды для совместной охоты, защиты, взаимопомощи. О распространенности последней свидетельствуют останки калеки из пещеры Шанидар, принадлежность которого к палеоантропам не вызывает сомнений. Полученное увечье не лишило его заботы соплеменников!
Однако, совершенствование охотничьих навыков, средств и способов умерщвления добычи и требовало, и осложняло поддержание мира в мустьерской орде. Возникла необходимость обуздания звериных инстинктов, регуляции поведения, преодоления себя и препятствий разного рода для достижения отдаленных целей в изготовлении орудий, маневрировании с прирученной стихией огня - дружественной и грозной, наконец, совершенствования сигнализации, ее слияния с действиями и орудиями - вплоть до появления членораздельной речи. Разумеется, в критических случаях орда могла изгонять из своей среды и убивать тех, чьи необузданные влечения и инстинкты вредили ее интересам. Все роды "слабостей" могли быть более надежно ограждены уже в родовых общинах позднего палеолита. Слабость ребенка и беременной женщины, но и больного, и жертвы несчастного случая,  могли не приводить к роковому исходу благодаря помощи, унаследованной и вошедшей в традицию у ранних неоантропов, которая не могла бы возникнуть без осознания той пользы, которую "слабые" и их охрана приносили общине. При этом сознание каждого ее члена было способно тем глубже "уйти в беспомощность" мышления, тем дольше блуждать в поисках решения и тем вернее взять верх над непредвиденной трудностью, чем большее содействие ему оказывали и быт, и опыт общины. Интеллект достигал своей мощи путем продления своего детства, своего обучения. Именно это продление детства стало характерным свойством неоантропа (рис. 95).
 


Рис. 95. Неотения человека становится очевидной, когда рост черепа шимпанзе (слева) и человека (справа) изображают в преобразованной системе координат, что позволяет выявить относительное смещение каждой части. Сходство между черепами человека и шимпанзе проявляется гораздо больше у зародышей (верхний ряд), чем у взрослых (нижний ряд). Кроме  того, череп взрослого человека меньше отличается от человеческого плода, чем череп взрослого шимпанзе от черепа его зародыша; единственное исключение составляет подбородок, который развит относительно сильнее у взрослых. Подбородок, однако, представляет собой своего рода артефакт - результат неравномерного (аллометрического) роста разных частей нижней челюсти у человека (Левонтин Р. Адаптация // Эволюция. - М., 1981).

Очевидным свидетельством его разума стали изготовленные им орудия; свидетельством воли - само существование этого физически слабого существа, а свидетельством чувства - наскальные росписи. Искусство возникло вместе с человеком современного типа, примерно на 500 тысяч лет позднее первых, изготовленных им орудий.
Существует мнение, что стремление к гармонии порождается осознанием преимуществ, которыми обладают правильные, целесообразные предметы над бесформенными. Однако радость от гармонии и ритма вытекает не только из понимания прочности изделий правильной формы, не только из условных связей полезности и симметрии, но из самой сути мышления, как аритмической деятельности. Под аритмией мысли мы понимаем отсутствие ритма в самой психологии, но не в логике и не в методе мышления и конечном результате его применения. И метод, и итог мышления пронизаны ритмом в отличие от того внутреннего пути, которым они достигаются.
В искусстве человек, не прекращая работы своего сознания, стремиться вернуться в общий ритм своей природы, из которого его вывела собственная мысль - такова основа искусства-ритма. Искусство-образ возникает из противоположного - из стремления усилить яркость, полноту и силу сознания там, где невозможен и вреден чрезмерный автоматизм, когда необходима его ломка. Когда автоматизм нарушен искусственно нашей собственной аритмической мыслью, особенно в "срывной ситуации", когда необходимо решение трудной задачи, тогда мы ищем гармонии и ритма. Если автоматизм нарушается естественно - нашим собственным воображением, непроизвольно создающем образ отсутствующего предмета, мы стремимся уйти еще дальше от автоматизма - сделать образ более ярким и полным жизни.
В искусстве нерасторжимо связаны познание и чувство. Это прежде всего - наслаждение от познания. Оно создает ощущение, что разрешились все неразрешимые противоречия, что упали все цепи, сковывающие разум и непостижимым образом совпали должное и неизбежное, явление и сущность.
Разрушение автоматизмов и тесно связанное с этим формирование интеллекта - важнейшее условие всего человеческого. Интеллектом называют способность мыслить и способность раскрывать связи между объектом  и его свойствами. Помимо очевидной пользы она правильно отражает обретаемую реальность и среди прочего отличается активностью, орудийностью, коллективностью, стремлением к всесторонности и саморазвитию посредством самопостроения. Некоторые из этих свойств неспецифичны для интеллекта. Полезны и восприятия, и память; в отличие от разума они отражают лишь явления, но не их смысл. Неспецифична и активность, сопутствующая вообще любой деятельности, но орудийность, коллективность, всесторонность и самопостроение отличают интеллект, и развиваются именно у древнейшего человека (Рогинский, 1969).
"Ни голая рука, ни интеллект, предоставленный себе, не стоят много - дело совершается с помощью орудий и средств" (Ф.Бэкон). Известно, какую роль в психическом развитии сыграли использование орудий для освоения природы и вспомогательных средств, прежде всего языка, для общения людей. С помощью этих орудий-знаков человек овладевает и стихиями, и собственной психикой. Говоря о всесторонности и самопостроении, отметим, что в рисунках сделанных по памяти, неоантроп овладевал своим прошлым; в инструментах, предназначаемых для обработки других орудий, он овладевал будущим, а в более сложных конструкциях - охватывал связи между частью и целым. Говоря о мышлении, упомянем еще об одном его свойстве, именуемом одними - сверхкомпенсацией, другими же - усилении  вследствие своей недостаточности. Речь идет об огромной роли коры головного мозга, достигающей тех свойств своих функций, которые препятствуют и являются источником трудностей в ее собственной работе. Где нет вопроса, нет надобности в ответе - мышление предполагает наличие задачи, то есть относительного незнания. Сознание не нужно там, где полностью исключено сомнение, где нет вопросов и проблемы выбора, где господствует автоматизм или инстинкт. По своей сущности сознание предполагает превращение неведения в знание, неумение - в способность, слабость - в силу. Это самоусиление интеллекта заходит наиболее далеко тогда, когда человек побеждает свою слабость и превращает ее в дополнительный источник силы. В этом смысл способности к временной "отмене" основных свойств интеллекта, к отходу от его биологической пользы, от способности верно отражать реальность, от активной направленности на задачу, от орудийности и коллективности. Все эти свойства посредством усиления преобразуются в противоположность, и тогда полезность как бы рождается заново от оторванности от пользы, способность к отражению - к отходу от реальности, активность - к потоку ассоциаций, орудийность из интуиции, коллективность - из индивидуальной неповторимости. Так полнее достигаются и всесторонность интеллекта, и его способность к самопостроению. Именно в этом коренное различие между разумом и отбором, который, по определению, не может создать неблагоприятный вариант. В этом смысле, только разуму дана способность "побеждать путем поражений" и уподобиться лучнику, который должен оттянуть назад тетиву, чтобы пустить стрелу в цель.
И все же, - только в эмоции, только в чувстве интеллект приобретает источники создания целей, а значит, и возможность целесообразной деятельности, включающей в себя три рода отношений к объектам внешнего мира - как к цели, как к средству или же, как к препятствию. Пока цель не достигнута, средство не найдено и пока не устранено препятствие - все они воспринимаются по-разному и разными способами. Цель является тому, кто к ней стремится, как образ; средство - как задача; препятствие же - как противодействие. Образ должен гореть в воображении как обещание счастья. Средство ценно не само по себе и тем более совершенно, чем более погружено в автоматизм, чем более машинально; препятствие - подлежит устранению. Таким образом, в цели стремятся найти наибольшую, в средстве - относительную, а в препятствии - наименьшую полноту бытия того самого предмета, который за ними стоит.
Преимущественно эмоции вызывают перед умственным взором цели; всего более рассудок разрешает задачу превращения предметов в средство; главным образом воля преодолевает препятствия. Нередко эмоции препятствуют достижению цели и сводятся к простым влечениям, противоположными чувству должного. Но если предмет, ради которого преодолевается препятствие, безразличен и тягостен, то он лишь занимает место цели, а истинной целью становится исполнение долга. Однако, откуда возникло стремление к абсолюту, характерное и для искусства, и для интеллектуальной деятельности, когда речь идет всего лишь о "человеческом"? И очевидно, и бесспорно, что оно родилось из "категорического императива" нравственных требований, не допускающих колебаний и оговорок. Кроме того, в существование абсолютной истины и зритель, и слушатель поверят только тогда, когда она будет представлена в яркой, конкретной и осязаемой форме.




VI. 2. ПОИСК СОГЛАСИЯ.


Само происхождение современного человека было немыслимо без разрешения им противоречий между возрастающей вооруженностью мустьерской орды и пережитками дикости во взаимоотношениях с себе подобными. Однако теперь они снимались уже безо всякого отношения к преобразованиям физического облика, а в силу исторических законов, вносящих смысл в бессмысленное бытие. Наряду с преодолением сопротивления среды, наряду с производством средств существования и орудий труда, возникала необходимость взаимного сотрудничества, солидарности и согласия. Все это формировало личность неоантропа, его психику, в которой выделялись три главные свойства души - рассудок, чувство и воля, и соответственно три типа вековых характеров - рассудочный, эмоциональный и волевой.
Всякое преодоление предполагает волю; всякое производство - участие рассудка, стремящегося познать природу, людей и их взаимоотношения; наконец, солидарность не может быть прочной, если ее не сплачивает чувство - трудно представить себе согласие, основанное целиком на расчете и насилии. "Не столько ум, сколько сердце помогает человеку сближаться с людьми" (Лабрюйер). В традиционной средневековой философии вполне установилось противопоставление воли и разума, но и третья способность души отмечалась еще в античности: "…как все, так и мы называем обычно одних сильными, других добрыми, третьих - мудрыми (Цицерон). За пределами Европы, в индийской философии Джнана и Бхакти представляют два пути достижения блаженства: первый - разумом, второй - волей; третий путь - дух Карма-йоги, путь действия. Разумность, человечность и мужество предписывает человеку древнекитайский трактат "Джуньюн".
Здесь не может быть речи о  ранжировании разных свойств души человека и их противопоставлении друг другу. Каждый черпает силы в своем сходстве с теми, кто обладая общей с ним психической особенностью, обогащает его своим опытом, поддерживает в сознании, что он не одинок и умножает его усилия. Каждый, выполняя роль, соответствующую его складу характера, соучаствует, хотя бы косвенным образом, в исполнении других функций. Здесь нет соподчинения и иерархии, и любой, в зависимости от обстоятельств,  выводится ими в положение лидера; в противном случае человеческие коллективы раскололись бы на отдельные, вечно чуждые друг другу группы. Каждый член общества, хотя бы косвенно, соучаствует в исполнении всех основных функций и не остается вне возможности их прямого исполнения. Человек воли, или интеллекта вовсе не лишен свойств, характерных для человека чувства; последний же не замыкается в сфере своих эмоций и проявляет, пусть в меньшей степени, все то, что отличает иные вековые типы характера.
Имеются и такие источники объединения выделенных типов, которые как раз и питаются их различиями, но самым глубоким основанием сближения и согласия всегда оставалось действительное или мнимое крушение основной, преобладающей деятельности - воли у волевого, разума у рассудочного, чувства у эмоционального. Эти личные трагедии, несмотря на неизбежность разочарования и стремление замкнуться в собственном горе, содействуют сближению и согласию - прибежищем в крушении становится другая деятельность, другой способ самовыражения. Воля, ведущая борьбу, противоположна чувству, созидающему согласие, но, потерпев поражение, находит забвение в чувстве; обманувшийся рассудок - в страсти; неразделенная эмоция - в усилии воли, неудовлетворенное влечение - в мысли. Неудивительно, что волевой тип после крушения своей воли научается сострадать другим, и прежде всего жертвам таких всеобщих и неизбежных для всякой воли крушений, как старость и смерть. И эмоциональный тип, представляя себе бесполезность согласия с насилием, наполняется жаждой борьбы. Рассудочный же, разочаровавшись в познании, начинает понимать слепые желания других, а волевой и эмоциональный, познав невозможность удовлетворения своих страстей, научаются быть покорными необходимости. Только выстрадав ограниченность своего "Я", каждый открывает себя для иных воззрений на мир.
Человечество сберегло в памяти образы, объединившие в себе противоположные типы - это титаны, сострадавшие смертным, как Прометей Эсхила; мудрецы, приведенные к гибели необходимостью, но спасенные чувством, как Эдип Софокла; души, созданные для любви, но несущие в мир возмездие и гибель, как Медея Еврипида - ведь "ненависть - это любовь, получившая рану" (Стендаль), а изверившийся в способностях мысли разрешить загадки мироздания проделывает путь Фауста. С трагической неизбежностью потерпевший крушение устремляется в противоположность, пока не услышит тихий зов: "Придите ко Мне все страждущие и обремененные и Аз упокою вы".
Вторым источником сближения типов являются их различия, поскольку сознательная деятельность людей может развиваться на путях их схождения. Более того, для каждого из них неизбежны минуты, когда они несчастливы от собственной ограниченности: сильный задыхается без любви, ранимый - от бессилия, рассудочный - от бесстрастия, сильный и ранимый - без истины.
Самый поверхностный и распространенный способ сближения вековых типов характера основан на воле, с помощью которой каждый подавляет в себе чрезмерные, свойственные ему склонности. Рассудочный тип сближения встречается реже - он ведет к тому, что каждый создает для себя собственные "умственные инструменты", восполняющие природную недостаточность. Если действие недоступно для слабого, то для его замены служит слово. Слово заменяет чувства и тому, кто холоден. Однако, усвоение "чужих" способностей неодинаково и зависит от природной предрасположенности. В то время как эмоциональный тип имеет возможность определять, чего ему не хватает, когда он видит действия волевого типа, этот последний даже не знает, к чему, собственно,  он должен стремиться и чего у него нет, так как внутренняя жизнь чувств может быть скрыта от любого наблюдателя. Это различие сродни тому, которое существует между безруким и слепорожденным: первый только не может делать то, что выполняют другие, но знает чего лишен; второй же не знает, что есть свет, а что тьма. Эмоциональный тип, как и волевой, может устремиться к борьбе, но окольным путем. Волевой, наоборот, лишь по аналогии с уже известными ему эмоциями, может составить себе представление о той, которую хочет усвоить.
Ни один человек не остается вне возможности прямого выполнения всех основных функций, что становится еще одним, третьим типом сближения людей. Прежде всего, каждый, способный к целесообразной деятельности, независимо от своего характера, обладает и рассудком, и волей, и чувствами. Недостаток одной из этих способностей может компенсироваться другой - слабость чувства и воли при необходимости совершить нечто, требующее этих качеств, вызывает усиление рассудочной деятельности. Вследствие этого в обществе постоянно накапливаются приемы действий, обеспечивающие доступность тех задач, которые ранее требовали особых склонностей. Речь идет только о том, что один имеет преимущества и непосредственные склонности к преодолению препятствий, другой - к рассудочной деятельности, третий - демонстрирует преимущества в сфере чувств и в способности к их выражению, но и это не все!
Ведь все человеческие чувства освещены разумом; и воля стремится господствовать с помощью разума, а не силы. Но если разум очеловечивает и чувство, и волю, то и сам он немыслим без связи между людьми, без речи, неотделимой от этой связи, а значит - и чувства этой связи. Разум невозможен без воли, подавляющей все мешающие ему внутренние препятствия - лень, страх, импульс к подражанию… Все эти обстоятельства сближают людей и устраняют их разделение на типы, как резко разграниченные категории.
Обратимся, наконец, к еще одному способу установления согласия - к косвенному соучастию каждого во всех главных родах деятельности. Понятно, что само существования общества ведет к тому, что всякий, выполняя свою роль, соучаствует в исполнении других, менее ему свойственных по натуре, и каждая роль служит своей собственной цели, или имеет своей целью другую целесообразную деятельность. Борьба может быть направлена на то, что мешает жизни общества, но может служить и целям производства, и цели согласия. Совершенствуя производство непосредственно, индивид, хотя бы косвенно, соучаствует в исполнении других целей. Никто, таким образом не замкнут в границы своей собственной предрасположенности - это не только возможно, но и необходимо в соответствии со структурой человеческого сознания.
Борьба, производство, установление согласия должны иметь свои цели, но среди бесчисленного множества целей, стоящих перед человеком в борьбе, производстве и в достижении согласия, имеют место и сами эти цели и функции. Они сами, будучи средствами осуществления разных целей, являются сознанию человека и как цели сами по себе. С необходимостью, с неизбежностью орудия труда становятся целью производства, совершенствуясь и преобразуясь в инструменты для изготовления других инструментов. Социальные функции, в которых одна становится средством достижения другой, образуют попарные сочетания - борьба как средство для реализации целей производства и борьба за установление солидарности и согласия для подчинение членов коллектива и управления им. Все это, образуя попарные сочетания, и очевидно, и известно. Производство, не ориентированное на установление согласия - это техническая, хозяйственная и медицинская деятельность в зависимости от того, направлена ли она на косную природу, на живой мир или на человека. Производство для борьбы - изготовление оружия; для солидарности и согласия - семантическая деятельность в широком смысле, включая создание всех средств и способов общения. Установление согласия, специфически необходимого для производства, есть императив общеобязательных методов познания, то-есть научная деятельность, а для единения людей в преодолении социальных трудностей и политических препятствий, включая борьбу с собственными страстями - деятельность этическая. Все эти роды деятельности будут конечно, осуществляться по-разному, в зависимости от того, в какой психической функции они черпают свое содержание.
Управление людьми устанавливает солидарность между ними, подчиняя их волю, что проявляется как насилие; обращаясь к их рассудку - как право; совершенствуя их чувства - как воспитание. Во всех этих случаях происходит обуздание человеческой натуры и эта общая цель распадается на частные цели. Сходные рассуждения применимы и для других функций, связанных с формированием солидарности. Например, семантическая деятельность различна в зависимости от того, перестраивает ли она волю, рассудок или чувства: в первом случае формируются сигналы к действию - команды, приказы; во втором - термины для понятий; в третьем - средства выражения эмоций. Эстетическая деятельность, рождающая чувство единения воли людей, есть искусство действия, или драма; чувство единения в процессе созерцания - эпос; чувство общности их эмоций - лирика. Научная деятельность, предполагающая приемы активного вмешательства в природу, есть эксперимент; методы рассудочного познания - наблюдение и раздумье; способы эмоционального сопричастия и понимания внутренней жизни человека и природы - вчувствывание, эмпатия и приобщение в собственной экзистенции.
Мораль как мотив, объединяющий волю людей, есть долг; как мотив, объединяющий их рассудок - справедливость; как мотив, объединяющий их чувства - любовь. Между тем, истина достигается чаще, когда разум господствует над чувствами и волей; братство рождается там, где разум и воля служат любви, а победа - где разум и чувства служат воле.
О реальности вековых типов свидетельствует сколь различны проявления характера в смехе, счастье, перед истиной или собственным судом. Комическое отношение к людям проявляется как уничтожающее подавление их воли, или сарказм; как холодное исправление их рассудка, или ирония; как дружеское объединение их чувств, или юмор. Для одного счастье - то, что отвоевано силой; для другого - то, то достигнуто размышлением; для третьего - то, что рождено сердечным влечением. Вместе с тем кому неизвестны отличия характеров, проявляющиеся в том, ради чего допускается отказ от морали? Одни полагают, то можно унизиться и солгать, но только милосердия ради; другой может стать беспощадным ради истины; третий, пренебрегает и истиной, и жалостью к людям ради подвигов воли, ради обретения собственной мощи. Последний в поисках счастья вынужден громоздить победу на победы, искать новых препятствий и врагов, но воля не нужна, когда она всесильна. Ее трагизм в том, то действие как самоцель исчерпывает себя…. И рассудочный человек принужден переходить от одной задачи к другой, теряя интерес к уже найденному решению. Лишь чувствительный, движимой любовью, даже абстракцию способен превратить в образ совершенства, в источник постоянного счастья.
Не менее различимы выделяемые характеры по отношению к самим себе. Фердинанд Магеллан сумел подавить мятеж корабельной команды 2 - 7 апреля 1529 года, хотя уже сам был убежден в ошибочности секретной карты Мартина Бехайма, который принял за пролив устье Ла-Платы. Неверным оказалось все, на чем был построен план экспедиции. Он ввел в заблуждение короля Испании и подверг невероятным лишениям свой экипаж. И с этим сознанием он все-таки оказался способным почти в одиночку расправиться с мятежниками. Логика его воли такова: "Это правильно, потому что я так хочу". А вот логика чувства - Жан Жак Руссо рассуждая о неизбежности смертной казни внезапно прерывает себя: "Я чувствую, как сердце мое ропщет и удерживает перо; предоставим обсуждение этих вопросов справедливым людям, которые никогда не грешили и сами никогда не нуждались в прощении". Какой контраст с этим миром чувства и воли представляют афоризмы И.В.Гете - "Нет ничего великого, кроме истины, и обращение его к Лафатеру: "Все твои идеалы не помешают мне быть правдивым, добрым и злым, как природа (Рогинский, 1969) .
Чувствительные лучше и охотнее других создают цели, рассудочные - средства, а волевые - лучше и охотнее преодолевают препятствия. Именно в созидании эти типы характеров наиболее отличимы друг от друга и взаимно дополняют друг друга. Поэтому, во-первых, необходимо, что бы те и другие находились в среде общества и, во-вторых, чтобы они заранее выстраивали свое отношение к будущему, что бы люди воли, повинуясь своей натуре, искали и устраняли преграды на пути к будущему; что бы люди рассудка разрешали задачи и снабжали бы общество средствами их решения; что бы люди чувства создавали новые образы и цели, способные еще теснее объединить всех людей. Необходимо, наконец, что бы все преграды, все задачи и образы будущего становились общим достоянием, стали всеобщими и наименее связанными с частными, конкретными условиями существования, поскольку будущее трудно предсказать точно. Вместе с тем, ни время, ни существующее в нем общество не допускали бы превращения каждого из основных свойств души в самоцель, награждая безучастный к жизни разум - одиночеством, разрушительную волю - ненавистью, а бессильную чувствительность - презрением.
Итак, мы видим двойственный итог антропогенеза: единое человечество и неповторимая личность, тем более что все типическое в человеке обрекало бы его на ограниченность и вечную замкнутость, если бы не стремление быть причастным общечеловеческому достоянию и духовному наследию. Внутренние же пути, ведущие к этому единению, разнообразны, неповторимы.
Растущая взаимная откровенность людей укрепляет их дружбу, пока едва заметный, неверный шаг не сделает эту откровенность причиной разрыва. Никто не может предвидеть, когда совершится этот перелом и суждено ли ему наступить. Но раз случившись, он оставляет след на внутреннем облике людей, и человек может стать столь же непохожим на себя, как один период его жизни непохож на другой, как результат - на затраченное усилие, как раскаяние - на преступление. Иногда люди сами меняют свой характер, как надоевшую вещь, и с наслаждением отдаются новизне нового отношения к миру и своего в нем участию, как "путешествию по незнакомой стране". В науке мы открываем все новые и новые аспекты реальности; в искусстве мы умножаем человеческое богатство тем, что стремимся видеть людей, которые сами по себе неповторимы, в новых бесчисленных преображениях.
Неповторимость ценна еще и потому, что она - безусловное условие равенства. Большие и малые дарования могут быть равны, только если они несравнимы; они равны именно потому, что каждое из них нельзя заменить. В этическом плане неповторимость необходима, как препятствие, в преодолении которого достигается единение людей; в познавательном - как средство, способное открыть единственно возможное решение проблемы; в эстетическом - как образ, неповторимый, неожиданный, но угаданный нами. Неповторимое в человеке и востребованное обществом есть основание того, что мы воспринимаем как личность, как "мелодию внутренней жизни" с ее начала и до конца. Эта метафора, однажды угаданная А.Бергсоном, вполне приложима и к нему самому, и к созданной им философии Жизни.
Память поколений сохраняет образы человеколюбца, мудреца и титана - носителей любви, разума, мощи. Рафаэль Санти, Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонаротти. Микеланджело - пример титана. В его творчестве - безграничная мощь и скорбь. Размеры скульптур и фресок грандиозны, любимый материал - мрамор. Фигуры - гиганты и атлеты. Их позы - в неукротимом движении, в нечеловеческих ракурсах. Их контуры резки и, в отличие от Леонардо, без дымки пленера, без воздуха. Пренебрежение строгостью сюжета, пейзажем - все поглощено вихрем движений и выразительностью фигур. Анатомия, которую он знал превосходно, нарушена и нарушена намеренно - она подчинена его воле как художника! Но этим не исчерпывается Микеланджело.
Он не только отвлеченный тип титана, но сын Возрождения; с сердцем разделенным между восхищением перед античностью и проповедью Савонаролы. Он - флорентиец, перенесший трагедию родного города и всей Италии; с лицом, изуродованным в драке с Торриджано; в молодости - "раб своей семьи"; в старости - влюбленный в Витторию Колонна, и всю жизнь - скульптор, одержимый ревнивым соперничеством с Леонардо. Время не властно перед мощью его таланта; замирает перед неразгаданной улыбкой Моны Лизы и отступает тихо - перед идущей к нам Мадонной Рафаэля…