Прибытие Поезда. Послесловие

Послесловие

                1.
В тот день нашей завсклада(а ныне менеджеру по закупке оборудования) Луизе Степановне грянула ягодная, полукруглая дата. Луиза Степановна была из тех женщин, которые никогда никому ни в чем (ни в чем!) не отказывали. Щедрая, доброжелательная, любвеобильная, широкая во всех смыслах, не только телом, душой тоже. У мужиков она пользовалась вполне определенным успехом, да и я не был исключением.  Но, к сожалению, семейная жизнь у нее не сложилась, хотя сына она все-таки родила, вырастила, выучила, женила, да только вот поселился он с семьёй на Дальнем Востоке, где остался после службы в армии и внучку свою она пока вживую не видела. Соответственно все свое нерастраченное женское тепло Луиза бескорыстно отдавала сотрудникам мужеского пола нашей организации, за что и пользовалась у них любовью и уважением. В разных, то и дело возникавших заковыристых ситуациях она могла «войти в положение» (в отношении меня, почти всегда. – “Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Что там впереди?”) По моей просьбе Луиза доставала разные дефицитные приборчики для нашей лаборатории, причем «белой» не китайской сборки (как? Одному Богу и ей известно). Так что не поздравить и не поприсутствовать на торжестве в ее честь, которое отмечали в нашей столовке я никак не мог.
Шумное, многолюдное празднество удалось на славу. К сожалению, только в первой половине своей. Избыток крепких напитков на столах имел, как это у нас, кое-где, кой-когда… порой бывает, свои печальные последствия: некоторым из гостей выпитое изрядно шандарахнуло в голову. Потому концовка юбилея вышла э-э… излишне бурной.
Я вызвал такси. И помчало оно меня прочь от незапланированных, ненужных бестолковостей. Сжимала сердце непонятная тоска. За стеклом машины мелькало и сверкало. Слепили глаза фары проносящихся иномарок, блестящие вывески магазинов, иностранные названия бутиков, салонов, ресторанов, зазывные рекламные щиты, мигающие неоновым светом. Мимо проносилась яркая, безудержная, шумная жизнь. “– Пустота, пустота. Боже мой, как всё надоело, – думал я. – Всё паршиво, и то, что вокруг и то, что внутри. Сам себе уже давно надоел”.




Такси завернуло во двор. Я вышел и через темноту двора, едва освещенного окнами многоэтажки, направился к своему подъезду. Вдруг слева: – Эй! Стой! Где тебя носит!
– Где, где – в Кулунде, где конь в пальте! – машинально огрызнулся я, доставая связку ключей и не останавливаясь, подошёл к подъездной двери. “Гм, – подумал. – Голос-то знакомый”. Повернул голову влево, всмотрелся. Из полутьмы двора, на меня шли двое. Я напрягся, развернулся к ним и услышал женскую молвь.
– Ты, кажется, взвинтился? Немного есть, а?
– О! – Я мигом размяк, пошатнулся, как-то весь скуксился и застыл на месте. Ещё миг и предстали, испытующе взирающие на меня, Приятель и Сова.
– Домашний твой два дня не отвечает, сотовый недоступен, в чём дело? Зачем скрываешься? – спросил Приятель.
– Пошли, – махнул я рукой и приставил к домофону магнитный ключ, Приятель потянул на себя тугую дверь. Пропустив женщину вперед, Приятель передал дверь мне. Мы втроём вошли в подъезд. Сова, сделала пару шагов и остановилась, вытирая запотевшие очки. Мы с Приятелем прошли вперёд. Поднимаясь по второму пролету лестницы, я чихнул, потерял равновесие и начал заваливаться назад, но она подхватила меня. Успела-таки, ну Сова, она и есть Сова, всё-то она видит и всё-то она регулирует. Хотя пьян я не был. Не пью я так, чтоб пьяным быть, а вот выпивши – был, был, не спорю.
У дверей вышла заминка, не мог попасть в замочную скважину. Приятель отобрал у меня ключи и отпер дверь. Мы вошли. Зажгли свет.
– Так, где здесь кофе – будем тебя в порядок приводить, – прямо с порога, решительно заявила женщина.
– А я… не совсем в полном, но в порядке. Кофе хочешь пить? Пожалуйста, пойдём на кухню, покажу, где… о, так ты же знаешь, там он, где и был, – промямлил я и возвратился в прихожую.
– Слышь, у вас выпивка есть? – спросил Приятеля.
– Нету.
– Плохо, – я пропустил в залу Приятеля, вошел сам и направился к секретеру, достал из бара бутылку недопитого коньяка. Потряс её, жидкость бултыхнулась: – Э-э, совсем мало! Надо сходить. Будь другом, сбегай купи чего-нибудь, – обратился к Приятелю.
– Нет. Хватит с тебя, – отрезал он, откидываясь на спинку дивана, – много пьёшь в последнее время.
– А я брошу. Если не сдохну. А сдохну – тогда тоже брошу. Я плюхнулся в кресло и поставил коньяк на журнальный столик возле торшера. Мы помолчали.
– Слушай, ну сходи, а? Чего тебе стоит, вот деньги.
– Сохрани, пригодятся. Обойдёшься.
Мы опять замолчали, повисла угрюмая тишина. Вошла Сова с подносом: три чашки чёрного, дымящегося кофе, сахарница и тарелка с печеньем. Поставила на стол и, пододвинув стул, села. Приятель поднялся с дивана и тоже переместился к столу.
– Садись, попей! – обратилась она ко мне.
– Попить, всегда готов, – отозвался я, взял со столика ёмкость и  глотнул. Поставил её обратно. – Чего вы, вообще говоря, припёрлись?
– Сам ты припёрся, не поддержи я тебя, хорошо прокатился бы по лестнице и припёрся в совсем другое место.
– В травмпункт? Зачем мне туда? Там ни выпивки, ни кофе, хотя вру, спирт есть, но они его сами употребляют, –  пробубнил я себе под нос.
– Что ты сказал? Ну, ладно. Припёрлись мы по двум причинам. За одной – проблема трудноразрешимая, за другой – полегче, – Сова усмехнулась. – С какой начать?
– Причины? Проблемы? Дай соображу, – приставил я палец к щеке.
– Ладно, знаю тебя, сейчас скажешь – с трудной проблемы начать.
– Вот с неё и начни, – кивнул я.
– А состоит она в спасении кое-кого от накатившего на него пьянства.
– Спасаться от Зелёного Змия?
– И докучливых соратников его, заплечников твоих, – добавила Сова.
– Всегда готов! – по-пионерски отсалютовав, той же рукой с журнального столика ухватил ёмкость и отхлебнул из остатков. – М-м, привет из Армении. И что там у нас полегче? О чём, вопросы?
– О наших баранах, – изрёк Приятель. – Как Ибрагимыч говаривал.
– Кто говаривал?
– Остап.
– Какой Остап? Сын Тараса?
– Сын Ибрагима. По фамилии – Бендер.
– Как, говоришь, фамилия? Бандера? Ибрагим? А, кавказец какой-то. Ну, у них там баранов без счёта. Отары всякие, а некоторые круторогие и по горам скачут даже. А я, извините, мя… – «мя-э», – я икнул и дернулся на кресле, – мясного дома не держу, загляни в холодильник, нетути такого. Хотя если честно, бывает, лежит, иной раз, там скоромное, но только по случаю, а в принципе – нет. Мой Друг меня научил: – “Когда ешь мясо – тебя прибивает к земле. А если часто и помногу – гвоздями прибивает”. Так что, дорогой мой, с бараниной тут туго.
– Ты и без мяса, водкой себя пригвоздил, – заметила Сова.
– Да, – согласился я, – вообще-то этому Друг меня тоже учил. Сам-то он только иногда, понемногу выпивал, а я, да, зачастил. Иной раз увидит меня в изрядном подпитии, покосится, глаза прищурит: – “Эх, что ж ты натворил? Зачем ауру свою  исказил? И кто ж ты теперь, бедолага искажённый? ”
Подняв голову, обратив лицо к потолку, помолчал. Мои глаза увлажнились, я шмыгнул носом и глухо произнёс:
– Прости меня, Друг!
И  две слезинки скользнули по моим щекам:
 – Друг, где ты сейчас?!
– Про него-то и хотели мы речь держать, – вновь подал голос Приятель, – о том, что он придумал, а мы втроём, доработали и, с грехом пополам, почти напечатали.
– Ребята, возьмите в толк одно, придумал всё Друг. Друг, которого уже давно нет,– заявила Сова.
– Не, ну ты видал? – обратился я к Приятелю. – Разоряется так, будто близко его знала.
– Какая-такая близость? – резко бросила Сова. – Напился, разомлел, несёт чёрти что. Мы пришли о деле поговорить, а этот… ох!
А затем ещё и пригрозила:
– Если и дальше свои пьяные бредни нести будешь, мы уйдём!
– Виноват. Тем более, носильщик из меня нынче никакой. Бредни свои нести не буду. Пусть их, кто хочет, несёт. Слушаю внимательно, – отрапортовал я.





                2.

– Итак, – начала Сова, –  О чём же, по сути дела, хотел сказать наш Друг? Из…
– Наш? – перебил я. – Пусть так – Наш Даос, Наш Белый Дракон. Вы-то два Тигра, а я – Змея по году воплощения, однако зачатие моё произошло в год Дракона, так, что я тоже в какой-то мере…  А у Даоса и воплощение, и зачатие в один год. Так, что был он Драконом на все сто.
– Ты окончил, умник? – спросила Сова. – Тогда, продолжим. В 96-ом, используя форму пародии на анекдот Хармса, улетевший от нас Дракон, вложил в неё иное, отнюдь не пародийное содержание. Он решил простым языком, правда не без некоторой Научности, очертить ряд аспектов мироустройства и описать, что лежит в основании крупных общественных преобразований. Ну и… есть там ещё кое-что, всякое – разное. Но не уточнил он, не пролил свет на некоторые детали, впрочем, кто знает, может, и были там, на кассетах, объяснения, но нам просто не удалось их расшифровать.
Приятель поёрзал на стуле, взглянул на меня, затем на Сову.
– Вот именно, вещь как-бы окончена, а о чём она? С одной стороны ты права, наш Друг хотел изобразить как раз то, что ты сказала, но каков итог? Историю составляют две линии, записанные на разных дорожках. Возьмём первую линию саму по себе. Классику открыли будущее. Он лёг спать, проснулся и, непонятно почему, всё забыл. Теперь присоединим линию номер два. Становится понятным, почему он всё забыл, но вслед за этим теряет смысл вообще всё. Показали будущее и позволили, чтоб у него всё стёрли?.. Так и скажите мне, пожалуйста, зачем было огород городить?
– Накостыляет он нам, ох накостыляет, – покачал я головой.
– Кто, Друг? – в один голос произнесли оба.
– Какой он нам Друг? Вот ещё, кто мы, а кто он?
– И кто же он? – спросила Сова.
– Пасечник, кто ж ещё? – Я схватился за бутылку с остатками спиртного. Буль-буль, глотнул и утёрся. – Уникум наш украинский, Гоголь, Николай Васильевич. Он там, – сжав кулак, я направил вверх указательный палец, – а мы тут, – согнул палец, – чепуху про него понавыдумывали. Не понравится ему, прав ты,– взглянул на Приятеля, – ерунда получилась какая-то. Мальчики! Девочки! Смысла-то нет. Нету смысла в истории этой…
– Мы-то, конечно, понавыдумывали кое-чего, но только на основании текста Друга. Я ведь уже говорила, повторяю: не забывайте – он, Друг, он придумал это всё. Плюс, невесть откуда взявшиеся, записи на плёнках. Сова усмехнулась краешком губ: – Так что теперь, когда вещь фактически сложилась, ему первому придётся отвечать и с этим всем, там, в Эмпиреях, разбираться.
– А потом – нам, мы тоже понаворочали, будь здоров. Помнишь, – я хлопнул по плечу Приятеля, – расшифрованное место на плёнке: «Баня, пузыри, шарики, черви, океан», а между ними ничего вразумительного. Три года ничего не могли мы придумать. А потом явилась Сова, посмотрела, призадумалась на миг и говорит: “– Шарики – вторичные продуценты, им не выжить без первичных: растений – водорослей или ещё кого-то из фотосинтезирующих, может и животных, в симбиозе с микроводорослями”. Одно за другое, дело пошло и мы, в конце концов, вроде бы разобрались.
Мы посмотрели с Совой на Приятеля, и я спросил: – А, Вы сэр-р, как оцениваете сложившуюся ситуацию?
– Нормально оцениваю. И не думаю, что особых каких-то иметься будет там проблем. Гоголь, Гений наш, он, видите ли, Гений многого чего разного: Гений Высокого, Светлого, Гений Прекрасного, Умного, Стройного…
– И Гений Юмора, – прибавила Сова.
– Уж это точно, но вместе с тем, заметьте, он ещё и Гений Абсурда. Знаете, ещё мальчиком, в классе, эдак в 9-ом, я прочитал «Женитьбу» и она поразила меня, поразила на всю оставшуюся жизнь. Я ничего не понял. Как это? О чём это? Словно эскимо на палочке, здесь, на острие абсурда нанизана такая, какая она на самом деле есть, действительная жизнь. И выходит, что в основании её лежит бессмыслица. Зачем Подколесин хотел жениться? Чего ему было надо? Несуразица. Больше ничего. Недаром Друг наш сопоставил Гоголя с Хармсом, мастером абсурда из следующего века.
Так, что если мы чего-то не того… или, если внутри какие-то есть нестыковки, оно, конечно, да, но и Классик наш, он-то сам любитель странностей, имел на них вкус. Даст Бог, простит он нас, и Друга нашего. Накостылять он, конечно, может, но, надеюсь, так, слегка, по-дружески. Приятель поднял голову: – Николай Васильевич, так уж получилось, а мы то что…  Помним мы Вас, и чтим… «Но что страннее, что непонятнее всего – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…»
– Ну, ты даёшь, однако, дружок. Это ж концовка из «Носа». И что ж ты это, прямо-таки наизусть?
– Обошелся без отсебятины, не я придумал.
– И ни разу не ошибся? Ишь ты какой! Хочешь, я тебя сейчас переплюну? Пари – слабо? На что спорим? А она, – я указал на Сову, – будет решать. Сегодня она – Муза.
– Идёт, – изъявил готовность Приятель. – У тебя, кажется, есть китайские палочки для еды?
– Да, из Чунь-Циня.
– Проиграешь, они – мои. Со своей стороны ставлю на кон пол литра Маньчжурской настойки, привезли мне намедни из Хабаровска.
– О`кей! Согласен. Начинаю удивлять.– Я вскочил с кресла, бухнулся перед Совой на колени, обнял её ноги, прижался лицом к коленям, затем оторвался, возвёл руки горе и, глядя в её очи, продекламировал:
                – О птица ночи! Жалобу свою
                Ты изливаешь в полночь скорбным стоном –
                Не оттого ль, что в северном краю
                Родится холод – смерть росткам зелёным?

                Не оттого ль, что, облетев, листва
                Тебя лишит укромного навеса?
                Иль зимних бурь страшишься ты, Сова,
                Ночной тоски безжизненного леса?
– Недурно, – одобрительно склонила голову Муза, – кажется, из английской поэзии перевод. Уж не Бёрнс ли?.. Но нет, всё равно, – она кивнула в сторону Приятеля, – его тебе не переплюнуть. Что ж, продолжаем Пиитический Турнир. Ваш выход, маэстро, – и взмахнула рукой. Соперник мой встал из-за стола, нахмурился, потупился, замялся немного, вдруг  встряхнул головой и напористо заговорил:
«– Мне кажется, ваше превосходительство, она совсем не ст;ит четырёх тысяч, – сказал один из молодых офицеров.
– Что?
– Я говорю, ваше превосходительство, что мне кажется, она не ст;ит четырёх тысяч.
– Какое четырёх тысяч! Она и двух не ст;ит. Просто ничего нет. Разве внутри есть что-нибудь особенное… Пожалуйста, любезный, отстегни кожу…
И глазам офицеров предстал Чертокуцкий, сидящий в халате и согнувшийся необыкновенным образом.
– А, вы здесь!.. – сказал изумившийся генерал.
Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл опять Чертокуцкого фартуком и уехал вместе с господами офицерами».
Приятель окончил, а я сразу и не заметил, оставаясь под впечатлением. Он не просто рассказывал, он играл всё и всех. Офицеров, генерала, в комок сжавшегося в коляске Чертокуцкого, и даже его халат и фартук. И, странным образом, я увидел продолжение сцены.
“ Бескрайнее поле золотистой пшеницы, раскинулось по сторонам просёлочной дороги, уносившей Генеральскую коляску, размеренно полязгивающую в унисон стрекочущим кузнечикам. Удаляясь, она тянула за собой серую, ленивую пыль, поднимающуюся вверх к ослепительно синему небу, пытаясь примкнуть, присоседиться к плывущим по нему белоснежным пуховым облакам. Коляска становилась всё меньше и меньше. И вот остались от неё, в конце концов, лишь клубы пыли”.
Я тряхнул головой, сбрасывая воображаемую пыль наваждения. Вздохнул, вскользь посмотрел на Сову. А та губки надула, глаза вытаращила, и запрыгали смешинки в них, дескать, “Ну, что я говорила?!”
Я потёр лоб, почесал затылок, пощипал бороду и пробормотал:
– Опять проза! Ну, если так, тогда конечно… – Поднял обе руки вверх, – Повержен ниц. И мне уж не подняться. Медленно поднялся с кресла и поплёлся в кабинет. Из верхнего ящика письменного стола достал небольшую, узкую, из натурального светлого дерева, коробочку и, возвратившись, протянул её Приятелю:
– Вот тебе чтецу – на, держи, помещицу.
Приятель округлил глаза.
– Кого держать?
– Сказал, кого. Коробочку держи, да покрепче. Не гоголевскую, другую, восточную держи.
– А... ну спасибо. – Приятель принял вещицу.
– Не за что, заслужил, мы в расчёте.
– Да, конечно, но настойкой я тебя всё-таки угощу. Знаешь, в чём её секрет? В бутылке ящерица, заспиртованная.
– Ящерица? Ящерица – подобие дракона, и ты предлагаешь это мне пить? Нет уж, употребляй такое сам. М-да… доложи-ка мне лучше, дорогой умник, мнемонист-гогольянец, с каких слов начинается 2-ой абзац на 17 странице «Мёртвых душ», а напоследок процитируй, пожалуйста, 3-й на 217 странице того же произведения, а?!
– А какое конкретно издание ты имеешь в виду? – спокойно откликнулся Приятель.
– Издание? Э-э… да к тебе, на хромой козе, не подъедешь! – проворчал я. – Ну, ладно, пусть души мёртвые спят спокойно. Скажи тогда, зачем сдались тебе эти палочки? Сейчас и на Востоке вилками едят.
– А так, для одного дЕльца экзотика нужна.
– Палочки – пустяк, – со знанием дела отметила Сова, - а вот коробочка, и вправду изящненькая, у нас таких не найдешь, что там на ней, дракон?
– Да, только красный, не белый. Вы ж за Друга пришли говорить? А мне ведь, вскорости, может стукнуть ровно столько, сколько могло бы быть ему, не случись того, что случилось накануне дня его рождения. Да, так-то вот, дорогие мои…, – я приложился к бутылке, допил до конца и поставил стекло на пол. Затем оглядел комнату.
– Чем это ты так озаботился? – заметив перемену на моём лице, спросила Сова.
– Коньяк скончался, – трагическим шепотом сообщил я.
– Так пусть твой желудок ему будет пухом. Аминь, – подытожил Приятель.
Вернулся скоро, с бокалом светло-коричневой жидкости. Беззаботно сел за стол и сразу же отхлебнул слегка, – Живём! Другое дело!
– Во-о, ожил наш коробейник, – недовольно протянул Приятель.
Глядя на меня, Сова поморщилась – Ты бы хоть закусывал, что ли.
– Закусывать не хочу. А занюхать можно, – взял печенье, поднёс к носу, глубоко, звучно втянул воздух, положил обратно. Тут же вновь схватил бокал и со словами, – за присутствующих дам и тех… которые там, –  кивнул в окно и выпил ещё.
 Приятель неодобрительно кинул:
 – Хорош бузить! Сколько можно?
– Так у меня здесь, – кивнул на бокал, – пустырник, валериана и боярышник. Это я для сна. Время позднее, скоро спать. Вы оставайтесь у меня, незачем по ночам шляться. У меня всё те же три комнаты, даст Бог, уместимся. А жене позвони, – обратился к Приятелю, – она тоже, наверное, не очень-то любит, когда поздно ходишь. Ну, а Сова, в данный момент, – птица вольная...
Я задумался, крутя бокал в руке, поставил на стол, потом опять взял его и снова покрутил… Встал и прошёлся пару раз вдоль комнаты.







3.

– Почему много в последнее время пью? А потому, что Жизнь потеряла смысл. Обессмыслилось всё. Бал правит бессмыслица. Дурацкий бал, – да, а что поделаешь? – нелепый ненужный и бесцельный. «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги, господа…» больше никому ничего и не нужно. Кроме одного: торговать – воровать, воровать – торговать! Разве я против Торговли? Серьёзное, уважаемое занятие. Как без неё?! Но, ребята, до чего дошло, литература, Настоящая Литература, она никому не нужна. Молодёжь книг не читает, вообще не читает. Телевизор, Интернет, больше ничего. У молодёжи поважнее вопросы на уме, а книги… какие ещё книги – дребедень! Многовековые таинства выставлены со смакованием напоказ, святое стало предметом насмешек и издевательств.
Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой – они просто НЕ НУЖНЫ. Вникать и учиться у них чему-либо новому новое поколение уже не будет. Зачем они писали, если серьёзных книг сейчас люди не читают, а вся классика – натужная муть, бесполезная в современной жизни, разве что при поступлении в ВУЗ, в отдельных случаях, может пригодиться. И вот, люди, севшие на иглу дайджестов и комиксов, не выносящие Классики, выходят в Жизнь…
– И формируют её. Жизнь для них не тяжелая работа Духа и Души, а сплошной Комикс, –  подхватил Приятель.
– И из-под Жизни что-то совсем иное, жуткое прорастает, пробивается, лезет, теснит. И оно посильнее будет самой Жизни. Как червяк из яблока, или змея из старой кожи, вылезает из Жизни Антижизнь и становится полновластной её хозяйкой, – подытожила Сова.
– Это удивительно, – Приятель встал, прошёлся по комнате, – в условиях, когда уже, считай, 20 лет религиозная и духовная жизнь в целом стала свободной, в обществе любые разговоре о Высшем, о Смысле Жизни о том, зачем вообще жить человеку выглядят немодными, никчемными и попросту глупыми. Смысл Жизни – быть успешным в этой Жизни. Прибыль плюс материальные возможности – вот Смысл, важнее и выше которого ничего нет и быть не может. Возьмём Православную церковь, она сама по себе, живёт по своим законам и своими правилами. А общество российское и современная жизнь тоже сами по себе, со своими вывихнутыми законами неуклонно несутся в тартарары и дальше – неизвестно куда.
– Оттого что религиозность стала показной, не внутренней, – заметила Сова, – она вылилась в подобие моды, как на одежду и макияж.
– Ой, хватит бередить мне душу, – сказал я и потряс головой. –Хватит. – Я поднял голову, посмотрел на Сову, улыбнулся, – а не внести ли нам в наши горемычные размышления нотку позитива? Сова молча пожала плечами.
– О`кей, – я встал, пошёл в другую комнату, вернулся с гитарой. – Вот она моя любезная «Мусима», – и провёл по струнам. – А дальше… музыка.
И я запел:
«The-ey're gonna put me in the movies, they're gonna make a big star out of me...»
– Фигня – возмутилась Сова. – Теряем время.
– Какая фигня? Это «Act Naturally.”
– Ринго спел не слабо, – сказал Приятель.
– Да, но вещь-то не битловская. Бэк Оуэнс, хит Соединённых Штатов 63-го года.
– Мы сюда зачем пришли – заморское обсуждать? Или всё-таки своё? – Сова, сдвинув брови, мрачно оглядела нас. – Мы тут, кажется про Литературу, которая с большой буквы, какие к чёрту «мувизы»?
– Ти-ли, ти-ли, пошутили, трали-вали допивали. – Я опустил гитару и зажал её между ног. Взял бокал и допил остатки светло-коричневой жидкости. – А что литература – война, как и всё прочее в нашей жизни. Только запутался я в этих битвах, кто с кем воюет? Литераторы с Литературой, она с ними, а те, Союзы писателей, между собой. Нет. Не для среднего ума. Эх, гитарка моя, – я опять ухватился за гриф, потянул на себя, перебрал струны, взял ми-минор. – Ребята, а в музыке – то же самое. Минор, не нормальный, Расстроенный Минор завладел миром, а Немузыка правит Музыкой. Хорошие мелодии – их есть, но где они? Не услышишь. Настоящая музыка скрыта, вы поняли? Что слушают люди сейчас? Они слушают Немузыку. А песни, наши СТАРЫЕ ПЕСНИ – где они? Куда подевались? Исчезли, будто и не было их никогда, представляете? Бездушность заполонила всё! – Стукнул кулаком по столу, сел, всхлипнул и запел:
– Ма-айскими, коро-откими-и ноча-ами,
О-отгремев, зако-ончились бои-и.
Где же вы тепе-ерь, друзья одно-ополча-ане?
Бо-оевы-ые спутники мои-и…
– Однополчане? Боевые?!.– Приятель согнулся в дугу от хохота. – Насколько мне известно, в 20-ом и 21-ом веках Вы участия в битвах не принимали. А Вы в каком, вообще говоря, полку служили? И когда?.. С Куликовской битвы, вряд ли кого осталось из соратников. Впрочем, может быть, Вы участник Стояния на Угре? Там сложилась обратная ситуация. А не были ли Вы в числе окружённых под Киевом или под Вязьмой, в 41-ом? А под…
– Смейтесь, смейтесь, – сказал я, утирая свою морду, смейтесь, а я поплачу. – А вот у Друга, у нашего, знаете, какая была любимая песня? Не знаете вы. Очень он флотских уважал. И я опять запел:
– Холо-олодные волны, вздыма-ает лави-иной
Широ-окое Чёрно-ое море.
После-едний матро-ос Севастополь поки-инул
Ухо-одит он, с во-олна-ами споря-я…
И грозный, солёный, бушующий вал… – голос мой задрожал, слёзы сдавили горло, и я опять заплакал.
Приятель встал из-за стола, подошёл к окну, отодвинул занавеску, посмотрел через стекло вниз, развернулся, махнул на меня рукой. – Совсем ты сник, разнюнился, эх, – и сел на диван.
Теперь встал я: – Киев – прародитель городов русских. Так было и так есть. А что теперь? Теперь, того, что было, не стало. А то, что ныне  есть, что оно без былого? Да ничего, нет его. И живём мы, выходит, в том, чего на самом деле нет. Полная ерунда. Мир рушится, переходит в безумие, власти поддерживают эту стихию разрушения, полагая, что ведут они правильную, единственно необходимую политику.
Я ведь сам с Украины и, скажите мне на милость, зачем крещена была Русь, если Украина и Россия отныне в розни? Зачем нужны были исторические завоевания, если всё сейчас развалилось, и продолжает валиться, если опять пришли к Руси 17-го века? Мир сходит с ума. Жизнь превращается в Нежизнь. Мир Людей неумолимо падает в Тартар и всё лишается смысла. Как тут не сопьёшься? – с всхлипываниями причитал я, присаживаясь на диван…
– Мир рушится, говоришь? Да, вроде того, – дождавшись, когда я закончу свой грустный монолог, кивнула Сова, – Но своим пьянством вносишь ты в это личную лепту, содействуешь обрушению. На демонов работаешь? А ты своё делай. Свои, которые тебе по жизни положены вопросы, те и решай. У тебя остались материалы Друга, бумаги его, записи о нём, вот и работай, пока живой, в порядок приводи, додумывай, что сможешь.
– Додумывай, додумывай, а почему только я, а вы? Давайте,  додумывайте тоже, что имел в виду наш Друг, зачем показывали нашему герою будущее, а потом дали стереть? – всхлипнул я, смахивая  слёзы.





4.

Глаза Приятеля как-то затуманились…
– Зря ли нами то время убито, зря ль идеи в Эфире снуют, и дано ль нам открыть, что закрыто…
– По башке нам за это дадут, - протараторил я, докончив фразу. – За обессмысливание и засорение Эфира, – ткнул пальцем вверх, – распорядитель оного или какой-нибудь «редактор», уж точно, настучит нам по тыковкам, обязательно настучит.
Приятель, развалившись на диване, вперил взор в потолок, примерно туда, куда показал мой палец. – Настучит? Ну, не знаю, но некоторые соображения по данному поводу изложить можно.
Первое: кто такой Гоголь? Писатель. Но это внешнее, а по внутренней сути своей, он кто? Гений. Но гениальность имеет и обратную сторону. Сознание такого человека порой плохо контролируется. Поэтому могло случиться так: «вышел» он куда-то не туда и его «потеряли», не смогли полностью вести.
– Угу, они там наверху, не знают, кто как здесь устроен, – саркастически вставила Сова, – Мальчики, там же сказано, насколько удалось расшифровать. Под его прикрытием было сделано нечто важное, кем-то другим, невидимым. Для того и направили его в одно из сокровенных мест – в Хранилище. Он отвлёк собой внимание, Тёмные думали только про него, а кто-то другой сделал кое-что, некий задел на Будущее. Ну, на другие времена…
– Понятно, на те, когда подохнем и нас уже тут давным-давно не будет, – Приятель встал и опять подошёл к окну, посмотрел вниз, вернулся, сел за стол. – Снег пошёл.
– Конечно, может быть, дело в расшифровке, поскольку помните, чем ближе к окончанию, тем больше было провалов и неясностей. Пришлось додумывать, шутки разные и всё такое, вроде там оно всё это есть, но форму уловить… сами знаете, не просто было, – напомнила Сова.
– Второе, веду дело дальше, – вздохнул Приятель. – Хм-м, можно? – повернулся к Сове. – Форма, говоришь?.. А у Гениев всё шиворот-навыворот, не как у нас, обычных. Они могут не как мы, в одном, а сразу в нескольких, разных планах находиться и, притом, в каждом по-своему мыслят. Вышло так, упустили его. Ведь многие Слои и Системы закрыты, в них пробиваться надо, вспоминайте Друга записи. Вот и могло Писателя, ветром каким-то, занести, на время, в несовместимый Слой. И проконтролировать его полностью не получилось.
Зазвонил телефон.
– Кого ещё несёт! – в сердцах выпалил я, настойчивая трель заставила подняться с кресла, выйти из комнаты и снять трубку: – Да… Что? В своём, ключи в нём, и к домофону, и к квартире… Ну, лады. Пока. Я положил трубку и не утерпел, из коридора сообщил новость, – Сегодня у нас банкет был, а там случилось, прямо, из раздела «нарочно не придумаешь»! Сергеевна звонила, ушёл кто-то не в своём пиджаке, чёрти что. Поперепутались. Теперь обзванивают всех, ищут пропажу. Семён Петрович теперь и домой может не попасть. Видать догуляли на славу. Хорошо, что вовремя ушёл, по-английски.
– У нас тоже такое было, – Сова, рассматривавшая чеканку на стене, обернулась, – на кафедре докторскую обмывали. Никто и пьяным-то не был. Растанцевались, распелись, дурачились, жарко стало, сняли мужчины пиджаки, а пиджаки все темные, потом и обменялись ими случайно, правда, хватились до ухода. Записная книжка кому-то понадобилась, а то бы…
– Да, занятно. С докторами, профессорами, тем более с вундеркиндами и талантами случается всякое, о том и говорю. А Гений – он кто? Кто объяснить сможет? – обратился к нам Приятель. Мы переглянулись и молча посмотрели в разные стороны. – Никто не знает? А я вам скажу. Гений – это путейщик, обходчик. Он свои пути обходит, осматривает, а какие поезда там снуют, никто не знает, одному только ему известно, какие. Поезда, поезда – куда они едут, никто не ведает, а Гений – он один в курсе расписания.
– Не исключено, – я встрепенулся, – железнодорожное соотношение не лишено смысла. Но суть-то в другом. Суть – в нас, в людях. Чем мы живём? Данностью. Тем, что перед нами. И, к сожалению, в большинстве своём, ею одною. И нельзя изменить Предсказанное. Бывали великие предсказатели: монах Авель, Великий Святой Серафим Саровский, и другие… на разных континентах. И что изменили их предсказания, кто к ним прислушался?.. Как они сказали, так всё и произошло. И ничего ЗДЕСЬ не изменишь. Чтобы изменить что-то, нужно отсюда уйти. А в миру – всё идёт по инерции.
– А в-третьих, можно добавить вот что, – Приятель склонил голову и на миг задумался. – Да, в данном своём состоянии, мы просто не способны разобраться в такого рода… запредельных вопросах и катавасиях.
– А также инцидентах, – я поднял из-под стола пустую бутылку, разочарованно поболтал ее, – и пертурбациях тоже. Что поделаешь? – И поставил бутылку под стол.
Приятель проследил за моими действиями и продолжил. – Мы земляне, прикованы к плотной Яви земной поверхности. Поэтому мы, люди, ничего толком не знаем и не понимаем.
Я посмотрел на Приятеля: – Почему не понимаем?
– Потому, что прикованы.
– Да, этот, – Сова показала пальцем на меня, – к водке прикован, а я к чему?
– Ну, и ты к чему-то тоже, поскольку женщина. – Приятель встал и опять пересел на диван, – человек так устроен, что у него ничего нельзя стереть полностью, Монада держит все впечатления, как киноплёнка. В этой жизни с человеком можно сделать всё что угодно, сломать, подчинить себе, отбить память, чтобы забыл самого себя, но это относительно. После смерти всё вспомнится.
– Ну и что с того?
– А то, мальчики, что и нам настало время обратиться к Смерти. Пока что короткой, ко Сну. Спать пора.
– Возражений не имеется, – Приятель зевнул, похлопал ладонью по рту и встал, – Куда мне?
– Туда, – показал я. – А тебе, Сова, туда.
Приятель направился подготавливаться ко сну. Оставшись наедине, Сова, начала говорить: – Хватит, время транжирить на возлияния, работай над записями Друга, разрабатывай наследие, ведь остались бумаги. Столько лет, как Друга нет, а никто ничего с ними не делал. А может там, в записях его и найдутся ответы на наши вопросы? Как ты думаешь? А дурью маяться, оно, конечно, бывает. Ну, поболел немного и будет. А лучше бы ею, дурью своей, совсем не маяться. Другие дела есть. Или нет?
– Есть, наверное. Но настоящие дела делаются через Молитву и Пост. А без них – полудела, дела; – недела;, деятельность какая-то, которая никуда не ведёт. Позови его, подойдём к иконам.
– “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!”
– “Пресвятая Госпожа Богородица, не оставь нас своим небесным предстательством!”
– “О, всесвятый Отче Николае. Не оставь и Ты нас своим заступничеством, если можно, Святый Отче!”               
               
                * * *
Однажды по серебряной дорожке,
Селеной, источаемой в ночи,
Явились в дом ко мне через окошко
Три тени. В тусклом отблеске свечи.

Я сразу же узнал их силуэты.
Три гения, три пламенных поэта,
И единило их ещё одно –
Им было суждено увидеть Мира Дно.

Орлиный профиль Данте Алигьери
Мне тихо прошептал: – “Buona sera”.
И Даниил по-дружески кивнул.
А Гоголь, вроде, хитро подмигнул.

То было наяву или во сне?...
Сия загадка не открылась мне.
В окошко – ветер. И погас огонь свечи.
Три Световестника растаяли в ночи.

               
                Август 2009