Книга 1 глава 11 Мейлах в октябре

               
                ДЕЛОВЫЕ
                Наш труд уходит каждый раз,
                В основном, на унитаз!

В это утро Миша пришёл на речку раньше всех, чтобы избежать с утра бесконечных маминых разговоров, от которых  хотел отдохнуть. Он был совершенно один.

 В ожидании товарищей прошёл по берегу и неожиданно нашёл авоську. Чувствовалось, что её кто-то потерял. Миша заглянул в содержимое авоськи  и обнаружил там чистую, новую тельняшку. Кроме того, в сложенной конвертиком тельняшке находилась тюбетейка, украшенная разноцветным орнаментом.

 Убедившись, что никого поблизости нет,  надел тельняшку и прилепил на макушку тюбетейку. Глянул в своё отражение на гладкой поверхности воды и удовлетворённо подумал: «Как хорошо, что находка оказалась у меня - давно мечтал о тельняшке, да и этот колпачок мне пригодится».
 
Когда мы с ребятами пришли на речку, то Миша радостно нам сказал, что его теперь в этом обмундировании родная мама не узнает. Так и получилось. Мишина мама долго щурилась напрягая близорукие глаза, выискивая своего сына.

- Хлопцы! Где  мой Миша! Иму домой возвращаться, а он как шапка невидимка куда-то исчез. И где он?
- Нет его здесь, ушёл и адрес не оставил – кто-то шутливо ответил ей, но она продолжала вглядываться в нашу компанию.

Почувствовав нашу хитрость,  подкрадываясь, подошла к нам ближе и удивлённо произнесла:
- А и што эта за красавец в полосатой матроске? Форменный мой Миша! И што ты проказник надел на сибя? Тибя уже во флот взяли?

 Ви только посмотрите – настоящий  «поцман», морской волк! Только бескозырка неправильная – ни якорей, ни ленточков, ни бантиков… Это тибе в военкомате дали, или как?  Нужно с тобой разобраться.

Мы стояли с ребятами, слушая разговор Мишиной мамы  откровенно обхохатывая  каждую её фразу.
Что вы ржёте? Я по делу пришла и мине не до ваших хахиньков!
         Миша! Ты уже обсохнул? То пошли домой. Дядя Мейлах сказал, что  есть работа, как раз по твоему интересу.

         - Какая работа, какая работа? Всё он выдумывает на мою голову. Раз он твой друг, так пусть тебе выдумывает! – недовольно воспротивился Миша, но вынужден был идти.

         Миша ждала работа не совсем интеллигентная. Дело в том, что во дворе дома барачного типа стояла  общественная уборная, которая заполнялась, как говорили жильцы «до самого потолка», а чистить её никто не хотел.

 Миша, как самый активный её пользователь, мог в ней пересидеть кого угодно. Он там усиленно думал, курил, пел песни, а Лёня с друзьями мог часами не выпускать его из этого пристанища, бросая по ветхому сооружению камни, комья, гнилые помидоры.

 Когда Миша с утра шёл в туалет, Лёня вывешивал на дверях его комнаты табличку с текстом: «Ушёл в туалет, буду к обеду!». Когда Миша возвращался, то через прокуренные «Беломорканалом» зубы весело ржал и переворачивал табличку на другую сторону, где каракули извещали: - «Я уже пришел»!

         Мейлах был бухгалтером и вычислил: если Миша сидит там дольше всех, то ясно, кто должен чистить туалет. Но тут Мишина мама как заинтересованное лицо, выступила в защиту сына:

         - Мейлах! Если так рассуждать, то ты должен почистить все стены. Никто после туалета ни бежит мыть руки, кроме тибя! Значит ты наш Пикассо, каторый расписал весь туалет известно чем. Я давно хатела тибе эта сказать. Так думают все соседи.

         Мейлах задохнулся от неожиданной информации, а тётя Рая, не давая ему опомниться, продолжала:
         - Да, мой синок бивает там долго. А ты видел, что он там оставляет? Всего-то, одну жменьку! Ты же знаешь, если мы ни в гостях, то едим совсем мало, а каков стол, таков и стул. Ты понял миня? Сам постарается, от всей возможности организма, а бедное дитя виновато!

Помнишь, когда Миша бил там, а тибе приспичило? Что ты оставил за сараем? Собака ни перескочит, про это все соседи знают, а здесь уже невинные люди должны страдать! Хитрый какой.

 Если ты зубы съел на бухгалтерии, так, думаешь, нас проведёшь вокруг свой палец туда и обратно? Нет уж! Вот тибе мои фички в нос и больше твой нос от миня ничего ни получит!

         Мейлах действительно, казалось, съел свои зубы, но один впереди, всё же остался. Он торчал, как бивень у боевого слона, с правой стороны верхней челюсти и, чтобы ни колол нижнюю, Мейлах перевязывал его тряпочкой, которую поминутно поправлял.

 Он не мог бегло говорить – то зуб кололся, то тряпочка цеплялась за язык, поэтому больше молчал. Но если судить  о причине молчания словами Рахиль Менделевны, то это молчание объяснялось тем, что он был «страшно умный», а умные много не говорят, потому, что много думают.

         - Мейлах! Ты би видрал его, чтобы он ни мешал тибе жить, – советовала мудрая Мишина мама, на что он резонно возражал:
         - Вирви, вирви - а ты полагаешь, другой вирастит? Нет, ни вирастит! А чем же я тогда груши буду кушать? А так я её раз, раз, раз, как на тёрке и мине удобно! Ты же знаешь, как я люблю груши.

         Действительно, груши он любил безумно. Как только они появлялись на большом старом дереве во дворе дома, ещё зелёные, твёрдые – он просил нас, ребят, потрясти ветви. Один из нас тряс, а остальные азартно бросали крупные зелёные плоды в Мейлаха, стараясь, как можно сильнее засветить ему по  лысой макушке.

         - Ой, ой! – кричал он и отходил в сторону, но Лёня и там его доставал.
         - Слезайте, бандиты! Ни хочу я уже ваших груш. Они сами скоро будут пригать вниз. Вы ни дети, вы сволочи!

         Одновременно с Мейлахом выходила на сбор плодов одиноко проживающая тётя Дуся – полная, нескладная, косноязычная, а потому, видимо, молчаливая. К нашим проделкам она относилась терпимо, не кляузничала родителям и всегда жалела обиженных деток.

 Увидав плачущего ребёнка, она подходила к нему, гладила по головке, и ласково шевеля непослушным языком, приговаривала:
- Ты добры  хлопчык, не плакай  дитя, не плакай. Прыйдзе мама, прыйдзе, пашкадуе цябе, цукерки прынясе… Кали мама ёць, то няма гора. Ребёнок успокаивался, и она улыбалась довольная.

Соседи к тёте Дусе относились доброжелательно. Жила она в доме со времени освобождения города от фашистов и была у неё  какая-то история, связанная с войной, о которой мы слышали краем уха, но не вдавались в подробности и о ней  узнаем гораздо позже…

 Так вот, зная наши проказы она осторожничала, и со стороны наблюдала, как мы угощали Мейлаха,  а  защищая его, ругала каждого из нас:
         - Птваю мать, Лёня! Птваю мать, Миша! и т.д.
         Нас это веселило, и мы нагло продолжали безобразничать.

 Это повторялось каждый раз в пору сезона, каждый день, пока действительно, созревшие плоды сами не падали к его ногам.
 Но, вернёмся к известным проблемам:

         Словесный поединок, насчёт туалета, всё же завершился не в пользу Мейлаха. Они окончательно разругались с тётей Раей и поверженный Мейлах, завершая разговор, произнёс неосторожную фразу:

         - Слушай, Рахиль! Я хорошо тебя изучил. Всё тебе ни так, всему ты поперёк. У тебя, пожалуй, и «там», -  поперёк!
         Этого было достаточно, чтобы стороны схватились в новом словесном поединке:
         - Что ты сказал, старый прохвост, да на приличную женщину? У кого пипирок? У миня? Если ты ни разбираешься в устройстве женщины, так ни надо гаварить, что тибе в твою бошку въехало!

 Это же надо придумать такое – пипирок! Между прочим, к твоему запоздалому развитию – у вех адинаково! Если ни веришь, то спраси у Софы. Она всё расскажет, покажет и даст попробовать! Ни хочу тибе ничего плохого, но пожелаю, чтобы за твои некрасивые слова отсохнул твой паршивый язык!

 Вот уж если я расскажу, как у тибя там, так будет – ой, ой!