Глава 7. Галоперидол

Максим проснулся около пяти часов утра. Открыв глаза, он направился на кухню и налил чашку кофе с молоком, желая избавиться от отвратительного привкуса алкоголя. Голова была ясна, несмотря на приличное количество выпитого коньяка накануне. Максим закурил, устало глядя в окно, за которым была утренняя тьма с мокрыми пятнами редких фонарей.
Впервые за последний месяц Нагатин не испытывал мучительных эмоций. Он был пуст и спокоен, хотя прекрасно сознавал, что это спокойствие — самое хрупкое и непродолжительное его состояние. Максим понимал, что с наступлением дня ему не избежать крайностей, которыми изобиловала в последнее время его жизнь, поэтому боялся углубляться в размышления. Он просто наслаждался тишиной, которая случается только по утрам.
Максим смотрел на спящие во мраке осени дома, представляя, что сейчас где-то там спит его любимая Зоя, где-то просыпается «свободный человек» Мещерский, где-то безнадёжно ропщет на Бога Лазарь и терзается Замятин…
Следователь остановился на мысли о Замятине и ещё раз оценил свои планы, намереваясь реализовать задуманное уже сегодня. Словно пытаясь не забыть какую-либо мелочь, он бегло проговорил последовательность действий, загибая пальцы, и отправился досыпать оставшиеся часы.
Окончательно проснувшись к восьми, Нагатин быстро собрался и отправился пешком за автомобилем, который оставил вчера возле ресторана. Шагая по сырому городу, он размышлял над делом Замятина, и ему было глубоко плевать на то, что придуманное им спасение Владимира противоречило Уголовному кодексу.
— Алексей Павлович, здравствуйте! — Максим позвонил Мещерскому. — Это Нагатин.
— А-а, Максим, здравствуйте! Рад слышать, — бодро ответил Мещерский. — Славно мы с вами вчера пофилософствовали? Как вы себя чувствуете?
— Всё нормально. Коньяк был отличный, поэтому и чувствую себя хорошо, — Нагатин продолжил, не оставив Мещерскому возможности сменить тему. — Алексей Павлович, мне сегодня необходимо увидеться с Замятиным. Это займёт не более часа. Это очень важно, и я просил бы вас позволить мне…
— Максим, Замятин очень плох, — ответил Мещерский, перебив Нагатина. — Сегодня с утра мне передали томографию и… в общем, у него был микроинсульт. И самое главное — обнаружена гематома. Гематома незначительная и пока не прогрессирует, но это всё-таки очень нехороший звонок.
— Гематома? — удивился Максим. — Как это случилось?
— Я сейчас не могу точно сказать. Скорее всего, последствия ранения в голову. Это, кстати, во многом объясняет его нестабильное самочувствие в последнее время.
— Всё-таки ответьте: я смогу с ним увидеться? Обещаю, что это не займёт больше часа, — настаивал Максим.
— Хорошо, приезжайте, что-нибудь придумаем. Жду вас, — Мещерский завершил вызов и посмотрел на Лёнчика, который внимательно прослушал весь разговор.
— Это чё, значит, он сам концы отдаст? — с надеждой спросил Лёнчик. — Если сам, то это хорошо, нам с тобой мараться не придётся.
— Нам с тобой? — с удивлением повторил Мещерский и надел маску непонимания. — Вы о чём, Леонид?
— Слушай сюда, Айболит, — Лёнчик подвинул стул к Мещерскому и склонился над столом. — Мои пацаны тебя по старым делам пробили и… я балдею! Да ты ведь, сука, мокрушник не хуже меня. Я-то хоть бухой, по дурости попал, с меня один спрос. А вот ты… ты их, как это правильно, преднамеренно завалил?
— Ты убил двоих детей. О чём ты говоришь?! — резко ответил Мещерский, пристально смотря на смеющегося Лёнчика.
— О, гляди, какой сочувствующий нашёлся! Заплачь ещё! — грубо сказал Лёнчик. — Чё же ты тогда бабки взял и меня отмазываешь? А?! Или что, деньги не пахнут?
— Что?! — наигранно возмутился Мещерский.
— Да ты не рисуйся тут! Ты не девица, я не прокурор, — Лёнчик почувствовал, что окончательно взял Мещерского за живое. — Ты чё думал, я лох беспонтовый и ты меня разведёшь? Не-ет, ошибаешься. Я с такими ворами сидел, что ты и представить не можешь. Тебе на районе каждая тварь скажет, кто такой Лёнчик. Не веришь? Иди спроси у кого хочешь!
— Ты что несёшь?
— Расскажи, как у тебя двое придурков один за другим зажмурились, а? Один повесился, а у другого сердце не выдержало. Так было? — Лёнчик, набычившись, посмотрел на Мещерского. — Чё, нечего сказать? Так, может, ты ему этот приступ сердечный таблетками своими и организовал, а второго подвесил? Из меня кочан капусты хотел сделать, а этих чертей так сразу на тот свет и отправил!
— Я не понимаю, о чём ты говоришь.
— Понимаешь, всё ты понимаешь. По глазам вижу, что понимаешь, — с ехидной улыбкой произнёс Лёнчик. — Думаешь, как я узнал? Сейчас за бабки в ментовке «авторитетным» людям любую справку дадут. Санитары-то твои уж два года как откинулись, но другие-то работают. В общем, ребятки мои с ними потолковали и… кстати, знаешь, какое у тебя промеж них погоняло?
— Какое?
— Галоперидол! — громко произнёс Лёнчик. — Теперь видишь, сколько я знаю. Продолжать?
— Что ты хочешь? — Мещерский выходил из себя, но старался сдерживать бурлившие эмоции.
— Я хочу, чтобы ты узнал: всё ли, что натрепал Замятин этому следаку, осталось между ними? — Лёнчик озлобился. — Чё он всё ездит к нему, если тот нихера не помнит? Допросы, расспросы… фуфло это всё, я чувствую! Когда эти два мента споются, поздно будет.
— Что значит споются? — спросил доктор.
— Слушай, святоша, — грубо сказал Лёнчик, — хватит из себя целку строить. Ща он тебя этому следопыту вложит, и ты по-другому запоёшь. Я-то, на крайняк, с ворами на зоне как дома буду. А ты? Ты чё, думаешь, будешь там вот таким фраерком в белом халате расхаживать и бабло с земли поднимать? Да тебя там пацаны ещё на прописке определят…
— Хватит! Ничего ему Замятин не говорил, сколько раз повторять?! Я беседовал с Нагатиным, он ни разу не интересовался тобой, — Мещерский внутренне задумался над словами Лёнчика, вспоминая историю с квартирами, которая неминуемо бы всплыла, начнись в отношении него расследование.
— Слушай сюда, лекарь, — лицо Лёнчика исказилось от злости. — Сейчас мои пацаны стараются, чтобы родня на мировую пошла, и мне лишние проблемы ни к чему. Если договорятся, я отсюда снимусь, и мы с тобой никогда больше не увидимся. А если Замятин всю мазу сорвет из-за тебя, то… ты только одно запомни: мы с тобой повязаны, и я тебя, сука, спалю первого, если что. Понял, Галоперидол?
— Леонид, — Мещерский наспех обдумал дальнейшие действия и продолжил в присущей ему спокойной манере: — У Замятина сейчас и без тебя проблем достаточно. Что он может рассказать, если ему самому светит десять лет? Кто ему поверит? Нагатин? Не думаю, он сам чудаковатый малый.
— Чудаковатый! — возмутился Лёнчик. — Эти чудаковатые и шьют потом дела! Ты не врубаешься?
— В конце концов, Леонид, ты же с ним в одной палате и прекрасно видишь, какое у него состояние. Да ему сейчас, не дай Бог, лишнее движение совершить или наклониться неудачно… считай всё, повторный инсульт и привет. Так что не приставай ко мне больше со своими навязчивыми подозрениями и поверь: Нагатин ничего не понял из моего разговора с твоим сыном.
— Повторный инсульт… — Лёнчик задумавшись повторил слова Мещерского и внимательно посмотрел ему в глаза, пытаясь понять истинный смысл сказанного.
— Можешь идти, на сегодня достаточно, — Мещерский был холоден.
Оставшись один, Мещерский встал из-за стола и подошёл к окну, размышляя о вероятных сценариях развития событий. Взвесив их возможный исход, он убедился, что остановился хоть и на спонтанном, но единственно правильном решении.
— Надеюсь, этот идиот всё понял, — сквозь зубы процедил он и вышел из кабинета, надеясь встретить Нагатина внизу.
Мещерский быстро спустился по лестнице и оказался на первом этаже больницы, где находилось мужское общепсихиатрическое отделение. Забежав к заведующему, он уже через несколько минут оказался в холле, встречая Нагатина с ключами от небольшого зала групповой терапии, который как раз пустовал.
Тем временем Лёнчик вернулся в палату и подошёл к лежащему в кровати Замятину. Близко наклонившись, он с ненавистью посмотрел на Владимира, который ещё спал. За всей этой сценой с удивлением наблюдал Лазарь, сидевший на своей койке и читавший Писание.
— Ты что, Ирод, задумал? — спросил Лазарь. — Не тронь его.
— Заткнись, не твоё дело, юродивый, — негромко ответил Лёнчик и присел на кровать к Лазарю. — Он тебе что-нибудь рассказывал про меня? Говори, сука! — Лёнчик сильно ткнул кулаком Лазаря в грудь.
— Что, совесть замучила? — Лазарь ответил не сразу, тяжело кашляя от боли в груди.
— Что-о? — процедил сквозь зубы Лёнчик, стараясь не разбудить Владимира, и замахнулся. — Да я тебя удавлю, тварь!
— Покаяться тебе надо, — тихо сказал старик. — Как же ты можешь так жить? Ведь невинные, чистые души на тебе, ангелы погубленные.
— Без тебя разберусь, придурок.
— Не ведаешь, что творишь. Смотри, стонешь уже по ночам. Какому Богу отмаливать себя будешь? У кого прощения просить?
— Прощения… — выкатив глаза, шёпотом повторил Лёнчик. — Слушай, архимандрит, ты мне лекций не читай! Говори, что рассказывал тебе Замятин?
— Ничего он мне не рассказывал. Уйди от меня, мне смрадом твоим уже дышать невмоготу.
— Невмоготу, значит? А этот твой мученик, что ли, святой? — Лёнчик указал пальцем на Владимира. — Порешил здорового мужика ни за что и бабе своей чуть башку не снёс! Этот, значит, хороший? Да?
— Не тронь его, тебе его греха не понять.
— Ах, не понять?! — слова Лазаря привели Лёнчика в ярость, и он соскочил с кровати, бешено глядя на старика.
В это мгновение дверь в палату открылась, и вошёл санитар.
— Приказ Алексея Павловича: Лёнчик — на уборку, Замятин — подъём! — санитар пропустил уходящего Лёнчика и подошёл к койке Владимира. — Замятин, подъём, я сказал!
— Что?.. — Владимир непонимающе открыл глаза.
— К Мещерскому, быстро!
Владимир тяжело поднялся, чувствуя дикую слабость во всём теле. Голова раскалывалась, кружилась, к горлу подступала тошнота. Он с трудом оделся и побрёл вслед за санитаром на первый этаж, в зал групповой терапии.
Лёнчик тем временем уже остервенело тёр тряпкой старый линолеум в коридоре. Увидев Замятина в сопровождении санитара, он мгновенно вспомнил слова Мещерского о слабости Владимира и его беспомощности.
«Сука, вот бы тебя с лестницы спустить, чтобы ты башку свою разбил. Тогда точно концы двинешь», — неожиданно проговорился вслух Лёнчик и испуганно огляделся, боясь быть услышанным.
Проводив их взглядом, Лёнчик бросил тряпку в ведро, подошёл к крутому лестничному маршу и посмотрел вниз.
— Моли Бога, волчара, — Лёнчик вернулся к уборке. — Лишь бы ты, сука, обратно без санитара пошёл. Лишь бы без санитара…
Мещерский встретил Нагатина и пригласил проследовать за собой.
— Максим, у нас в отделении карантин, поэтому вам с Замятиным придётся пообщаться здесь, — Мещерский открыл зал ключами и вошёл внутрь, пригласив следователя.
Почти сразу за ними в помещение вошёл подоспевший санитар и усадил Владимира за стол.
— Максим Дмитриевич, у вас ровно час, и прошу вас… — Мещерский сказал это таким тоном, словно между ними уже имелся негласный уговор. — Позвоните мне, как закончите, я зайду за Владимиром.
— Спасибо, Алексей Павлович, — следователь закрыл дверь, снял куртку и внимательно посмотрел на осунувшегося, небритого Владимира с серым лицом и рассеянным взглядом. — Владимир, здравствуйте. Я сегодня к вам в последний раз.
— Здравствуйте, Максим Дмитриевич, — тихо поздоровался Владимир.
— Неважно выглядите. Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Нагатин.
— Давление никак не отпускает. Голова раскалывается. Целый день на уколах… лежу в палате.
— Владимир, я встречался с Анастасией, — Максим достал из портфеля папку с делом и бланк протокола допроса. Разложив документы, он встал из-за стола и задумчиво подошёл к обрешечённому окну.
— И что? — спросил Замятин.
— Ничего, — Максим решил не пересказывать Владимиру услышанное от Анастасии, тем более что Мещерский просил его не волновать. — Аморальная женщина ваша Анастасия Юсупова.
— Не понимаю? — удивился Замятин. — Что значит — аморальная?
— Что тут непонятного? Аморальная — значит безнравственная. Эта женщина своим поведением довела вас до совершения преступления, и вы в состоянии аффекта, ничего не помня, совершили убийство Константина Авдеева.
— Что это значит?
— Это значит, что вы раскаиваетесь и полностью признаёте свою вину, — Максим не поворачивался, говорил уверенно и убедительно. — Вы заканчиваете игры с памятью…
— Но я действительно… — Владимир перебил Нагатина, пытаясь оправдаться.
— Хватит! — резко оборвал его Нагатин и, вернувшись за стол, пронзительно посмотрел на обескураженного подследственного. — Я сказал: ты заканчиваешь свои игры с памятью и даёшь мне показания, свидетельствующие о том, что Константин был не единственным мужиком у Анастасии.
— Но я не помню.
— Помнишь. Ты всё помнишь. Эту тему мы закрыли, и раз ты помнишь, то это именно так. Понял? — Нагатин сердился. — Придумывай что хочешь. Костик у неё был, ты был, Олежка, Витёк — похеру, кто там ещё! Вспоминай или придумывай любого мужика, которого видел когда-нибудь рядом с ней. Электрика, сантехника, соседа — без разницы!
— Не понимаю…
— Что ты всё не понимаешь?! Слушай меня. Сейчас составим протокол, где ты всё напишешь об убийстве, — Нагатин уловил на себе вопросительный взгляд Владимира. — Я тебе всё продиктую. Сделаешь, как я скажу, — пойдёшь по сто седьмой, понял? Осядешь где-нибудь в колонии-поселении лет на пять и будешь грехи замаливать до конца дней.
— Но я ведь не помню ничего, — Владимир продолжал с удивлением смотреть на Нагатина. — Я же…
— Слушай, Замятин, ты что, совсем тупой?! — следователь прервал Владимира. — Тебе все колени в кровь надо будет в молитвах стереть, чтобы по сто пятой не пойти! Ты понимаешь, что тебе червонец строгого режима пропишут? Как ты будешь на зоне сидеть? У тебя полрожи нет и здоровье ни к чёрту, посмотри на себя! Давление подскочило — так ты уже неделю пластом лежишь. Ты что, бык, что ли, здоровый? Ты там и года не протянешь!
— Правильно всё вы говорите, — Владимир опустил голову. — Зачем вы это делаете?
— Сейчас не об этом, — Нагатин не стал распространяться и протянул бланк протокола Замятину. — После того как напишешь, я тебе покажу показания свидетелей, протокол осмотра места преступления, протокол осмотра трупа, фотографии — в общем, всё, что нужно, раз ты не помнишь нихрена. Но знай: твоя тема с памятью в суде не прокатит. Тебя обвинитель размажет, да ты и сам знаешь, как судья расценит твоё поведение. Что я тебе, менту, всё объяснять должен? Никакая бумажка из дурдома тебя не спасёт, не надейся.
Владимир ошеломлённо смотрел на Нагатина всё время, пока Максим говорил.
— Я буду писать обвинительное заключение по делу, и ты не должен допустить ошибок. Запомни хотя бы те материалы, которые мне удалось собрать. Поправишься — проведём следственный эксперимент.
— Спасибо, — дрожащим голосом ответил Владимир и закрыл лицо руками.
— Потом отблагодаришь, — Максим замялся перед следующим вопросом, но всё же спросил: — Почему ты её не убил? Ты же с дежурства примчался её убивать.
— Я не помню, правда, не помню. Может, потому что любил её сильно, не знаю… Может, испугался.
— Любил?
— Сейчас всё кажется совершенно другим. Мне, наверное, надо было с ней поговорить или как-то… не знаю, — вздохнул Замятин. — Как-то надо было по-другому. Я понимаю, что многое сделал неправильно: убил человека и… вообще не нужно было начинать с ней встречаться.
— Она сказала, что просто хотела счастья с тобой.
— Счастья? Но разве мы не были счастливы, если были вместе несколько лет?
— Не были. У тебя с ней счастье в разных единицах измерялось, — Нагатин решил перевести тему. — Ладно, сейчас не это главное. Что-нибудь осталось в голове?
— Всё обрывается, как только в дом к ней вхожу.
— Значит, не только баней у тебя воспоминания заканчиваются? — усмехнулся Нагатин.
— Есть ещё что-то несвязанное, какие-то обрывки, — Владимир волновался и нервно потирал руки. — Я примчался, заглянул в окно, а они… В общем, у меня и снесло крышу окончательно. Дашка-то, наверное, у соседки была, ну я и…
— Примерно так и было, — подтвердил воспоминания Замятина Максим. — У тебя были ключи от дома. Поэтому ты вошёл почти без шума и…
— Да, точно, ключи были… — Замятин замолчал и, обдумывая продолжение разговора, достал из кармана фотографию Анастасии. — Вот, мне это больше не понадобится.
— Что, так и не вспомнил? — Спросил Нагатин, забирая снимок.
— Это уже неважно, чувств совсем нет… даже ненависти. Ничего нет… Зачем я вообще? — Владимир снова закрыл лицо руками и захныкал, беспомощно трясясь всем телом. — Зачем это всё случилось…
— Не знаю, — ответил Нагатин и отвёл взгляд, не желая смотреть на терзания жалкого, изуродованного Замятина. — Плата за любовь…
— Что? — словно не расслышав, переспросил Владимир.
— Плата твоя за любовь, — Нагатин закончил беседу словами Лазаря. — Хватит убиваться. Бери ручку и давай писать, а то времени нет...
В течение получаса протокол был готов. По мере его составления Нагатин восстанавливал истинную картину происходившего, останавливаясь на деталях. Владимиру было нелегко, но он искренне пытался запомнить рассказ следователя. Время встречи заканчивалось, и Владимир пожаловался на невыносимую головную боль.
— Ладно, потерпи, — Нагатин позвонил Мещерскому и сообщил о завершении допроса. — Сейчас придёт доктор, а ты держись.
Мещерский быстро спустился со второго этажа и вошёл в зал. Максим уже собрал документы и, стараясь не смотреть на Владимира, надевал куртку.
— Так, ну что? — Мещерский вошёл без стука и выглядел непривычно возбуждённым. — Закончили?
— Да, спасибо, — ответил Нагатин и первым вышел в коридор.
— Пойдёмте, — Мещерский закрыл кабинет и вместе с Владимиром и Нагатиным прошёл по переходу, остановившись возле двери перед лестницей, ведущей на второй этаж, где находилось судебно-психиатрическое отделение. — Владимир, вы поднимайтесь, я сейчас буду.
Мещерский захлопнул дверь небольшого тамбура и повернулся к Нагатину.
— Надеюсь, он не сбежит, — Мещерский нервно улыбнулся. — Максим, я провожу вас, а то вы опять заблудитесь. Пойдёмте.
Нагатин вышел на улицу и с наслаждением вдохнул свежий воздух после удушливой, спёртой атмосферы лечебницы. С крыльца он заметил Лазаря, сидевшего на скамейке возле старых яблонь.
— Здравствуйте, Лазарь, — улыбнувшись, сказал Максим.
— Доброго здоровья, — Лазарь выглядел озадаченным.
— Я Нагатин Максим Дмитриевич, следователь, — Нагатин ещё раз улыбнулся. — Вы меня помните? Мы несколько дней назад с вами разговаривали.
— Разве всех упомнишь, — безразлично ответил Лазарь и, достав небольшую книжицу, уткнулся в неё, больше не обращая на Максима внимания.
Максим отошёл от старика, испытывая неловкость, и направился к автомобилю.
В это же время в корпусе больницы начался переполох.
— А ну отойди! — Мещерский грубо пихнул одного из санитаров и склонился над Владимиром. — Как это случилось?!
— Я не знаю, Алексей Павлович! Я спускался по лестнице, смотрю — а он лежит возле батареи, — оправдывался растерянный санитар. — Я его ещё когда к вам вёл, он на ногах еле стоял!
— А ты чего стоишь?! Быстро за носилками! — Мещерский фыркнул на другого подчинённого и аккуратно дотронулся до глубокой, кровоточащей раны на лбу Замятина. — Он о батарею, что ли, ударился?!
— Не знаю, — ответил санитар, разводя руками.
— Что ты вообще знаешь?! — нарочито громко прикрикнул Мещерский. — Что, никто не видел, как он упал?!
— Никто. Я его первый нашёл, и мы сразу вас позвали.
— Вот носилки! — запыхавшись, сообщил вернувшийся санитар.
— Аккуратно! Не трясите его! — негодовал Мещерский. — Давайте его в палату. Быстро!