Кто поедет в Гулунулу

                1
 
   С детства Саша любил ощущение свободного полета. Дом, в котором они жили, выходил на набережную, вернее он стоял наверху, у дороги, дальше которой шел обрыв, и начиналась Москва-река. Раньше на месте обрыва было еврейское кладбище, но со временем люди, как часто в те годы случалось, стали видеть в нем лишь опасное место с торчащими из земли плитами и арматурой. Обрыв действительно был утыкан остатками разрушенных могильных плит, на которые тогда по нашей безбожности и бесхозяйственности никто не обращал внимание. Зато зимой не было лучшего места для катания на санках, фанерках и просто пальто. Наезженные дорожки круто извивались, огибая могильные плиты, служившие иногда трамплинами, и несли детвору вниз до самой реки. Верно, иногда санки выносило за пределы дорожки, и дети возвращались домой с разбитыми коленями и головами. Наверно тогда и было решено сделать из заброшенного кладбища современную для тех дней набережную. Дело пошло быстро и через год по еще недавно ухабистому оврагу можно было кататься без опасения.
   Набережная стала любимым местом у подростков и собачников. Вторые бросали палки, беззаботно ожидая, пока их любимые питомцы скатывались до самого низа, а затем остервенело мчались наверх, скользя по осыпающемуся чернозему всеми лапами и преданно неся в слюнявых пастях ничего не значащую для хозяина палку.
   Летом, когда строили набережную, самосвалы вереницей привозили чернозем и засыпали им овраг, выравнивая склоны. Вскоре на месте кладбища была сделана высокая насыпь, превратившая его в ровный, но довольно крутой склон мягкой влажной земли. Для облицовки берега и строительства пешеходной зоны вдоль реки завезли много железобетонных плит и вразнобой сложили их внизу вдоль склона. В результате образовался длинный железобетонный лабиринт выше человеческого роста. Тот, кто это устроил, был большой выдумщик. Если раньше, катаясь на санках по кладбищу, дети разбивали себе носы, то теперь в рукотворных коридорах набережной происходили вещи посерьезней. На всем Кутузовском проспекте не было лучшего места выпить. Пили все: от подростков до стариков. Дамы не были исключением и украшали большинство компаний. Стали появляться на набережной не местные. Драки случались часто. Дрались скорее жестоко, чем жестко, иногда ножами или металлическими прутами, а однажды на плитах нашли утопленницу. Затаскивали туда девиц, чьи вопли будоражили воображения самцов и вызывали негодования добропорядочных граждан. Все это случалось, в основном, по вечерам, когда работы прекращались, а охрану на стройке не выставляли. Наблюдать жизнь плиточного лабиринта можно было из окон домов, выходящих на набережную. Именно в этих домах жили вершители судеб страны Советов и члены их семей.   
   Саша с ребятами часто гулял на набережной, где всегда можно было найти интересное занятие. От природы он был очень спортивным и любил летать с обрыва. Чем сильнее разбег и дальше прыжок, тем дольше находишься в свободном полете, пока не приземлишься в мягкую рыхлую землю. Саша прыгал дальше всех. Многие боялись прыгать сильно, но Саша стремился оттолкнуться выше и дальше. Земля уходила вниз, давая ощущение полета, и истомно замирало сердце. Увлеченность прыжками с обрыва сыграло определенную роль в Сашиной судьбе.
   Как-то вечером он вышел погулять и оказался на набережной. Ребят еще не было, и Саша решил заняться любимым делом, пока кто-нибудь не подойдет. Он начал разбегаться и увидел двух боксеров, устремившихся за ним. Относясь с опаской к собакам и подгоняемый желанием оторваться от преследователей, Саша рванул к обрыву. Собаки уверенно его догоняли, но вот толчок и долгий затяжной полет почти до середины склона. Боксеры резко остановились у края, явно не зная, что предпринять – они не были готовы к такому повороту. Но когда Саша приземлился и по инерции  проскакал два раза вперед, собаки бросились вниз. Саша в ужасе взлетел на вершину лабиринта и понесся вдоль берега, расчетливо перепрыгивая с плиты на плиту. Боксеры преследовали его по земле. Он слышал их хриплое дыхание внизу, а они - аритмичный звук его шагов наверху. Вдруг Саша перестал слышать собак, он остановился, стараясь подавить тяжелое дыхание, и прислушался. Никого. Он подошел к краю плиты и заглянул вниз. Обе собаки стояли  и смотрели на него, высунув языки, но дыхание их Саша не слышал. Темнело, и было страшно. Он постарался взять себя в руки и тихонько пошел назад, держа боксеров в поле зрения. Собаки безмолвно последовали за ним. Поравнявшись со своим домом, Саша остановился. Вдруг кто-нибудь увидит, как он бегает по плитам от собак – засмеют. Он решил сесть на плиты и переждать.
- Ты от них больше не бегай. Надо стоять на месте, они тебя не тронут! – неожиданно услышал Саша чей-то голос. Он посмотрел наверх и увидел хозяина псов.  Тот уже звал собак, отдавая короткие приказы:
- Вальтер! Лайма! Ко мне!
Боксеры резко сорвались с места и наперегонки понеслись вверх по склону к хозяину. Больше Саша их не встречал.
  Тот вечер остался в его памяти на всю жизнь. Он злился на себя за проявленную слабость, но главным впечатлением, захлестнувшим его до слез, было чувство свободы, которое Саша испытал в короткие секунды полета, когда гонимый животным страхом, он оттолкнулся с обрыва в темную бездну реки. Мгновения он парил в отрыве от реальности, но, возможно, именно тогда свобода стала для Саши его сутью.

               
                2

     Александр Борисович сидел верхом на лавке, подперев голову рукой, опирающейся о дощатый дубовый стол, и смотрел на сильно разгоревшийся в печи огонь. Мысли, словно прибой, волнами накатывали на уставший мозг и, ничем его не заинтересовав, отливом растворялись в пелене  разнозначных  воспоминаний. Глаза бесконтрольно закрывались и открывались, но голова твердо держалась на тренированной шее, не давая повода заподозрить ее хозяина в состоянии глубочайшей расслабленности.
   Дверь открылась и в натопленную избу, клубясь со свистом, ворвался морозный таежный воздух. Следом, кряхтя и топая, вошел Дед. Он положил рюкзак с ружьем на лавку и начал освобождаться от тулупа.
- Да ты не мучь себя, ложись, - сказал он, мельком взглянув на Александра Борисовича. – Ненароком лбом о стол ударишься, а он дубовый.
- Стол или лоб? – не меняя позы, флегматично спросил Шульгин.
- А по мне без разницы…, только стол жалко, - ухмыльнулся Дед.
- И откуда в тебе столько доброты, Дед? – разворачиваясь к столу спросил Александр Борисович.
- От Чингисхана, стало быть.
- Ну это ты хватил! Да и добрым он не был.
- А ты про него много знаешь, каким он был? – спросил Дед.
Шульгин хотел по привычке уверенно ответить, но сразу не нашелся. Его знания о Чингисхане не простирались дальше школьной программы, разбавленной историческими романами и кино про татаро-монгольское иго.
- Молчишь, -  сказал Дед, - Вот ты в больших начальниках ходишь. И он был большим начальником. А теперь скажи, может большой начальник быть добрым?
- Может, Дед, может… но не всегда, - произнес Шульгин.
- Хе, не всегда. Выходит доброта, она не про всех. Такая доброта не настоящая, она мимо души проходит. Для добра, мил человек, одной головы мало.
- Для большого начальника, Дед, неизвестно, что важней душа или голова. Одной добротой дела не сделать, а головой  много чего можно, - не покидая состояния блаженной задумчивости, произнес Александр Борисович.
- Так коль голова на месте – пускай, а еже ли голова дурная? Вот для этого-то душа и нужна, чтоб с дурной головы дел не натворить! – Дед закончил возиться с тулупом и по-хозяйски огляделся.
- Я чаю заварю, с травкой. После него спится сладко, - сказал он и принялся колдовать у печке. Мысль о чае мгновенно прогнала дремоту и Шульгин, зная, какой необычайно вкусный чай готовит Дед, уселся поудобнее. Он смотрел на неторопливые расчетливые движения старика и вспоминал их первую встречу.



                3

   Зима в тот год выдалась особенно снежная и мягкая. Шульгин открыл глаза ровно в 5 утра. Остальные еще спали. Прислушившись к тишине за окном, он всем телом ощутил прилив сил и, сев на кровати, громко скомандовал «Подъем!». В ответ заскрипели доски и дробью застучали по деревянному полу голые пятки. Собирались молча, сосредотачиваясь на охоте. Никто до этого не ходил на шатуна и, понимая важность момента, каждый думал о своем, не давая азарту выплескиваться в малозначащих фразах – все нужное было сказано вчера.
   Тайга манила глухой обманчивой тишиной. Их было четыре друга и молодой егерь. Дойдя до условленного места, группа развернулась в шеренгу и не спеша двинулась к оврагу, где по расчету егеря нужно было сесть в засаду. Уже наполовину были опорожнены термосы с бодрящим чаем, когда появился медведь. Он вышел ровно в том месте, где его поджидали охотники. Остановившись, шатун начал вертеть головой и втягивать носом морозный  таежный воздух. Затем он встал на задние лапы и гортанно зарычал. Даже сверху было видно, насколько огромно его несуразно длинное тело. Слева на фланге заскрипел снег. Егерь поднес палец к губам, предостерегая от каких-либо действий, но обостренные зимним бодрствованием чувства медведя уловили присутствие посторонних, и голод погнал его наверх. С этого момента много раз оговоренный план начал рушиться. От волнения один из друзей выпрямился во весь рост и стал целиться в приближавшегося зверя. Медведь уверенно взял курс на него. Остальные охотники также, пытаясь взять его на мушку, вылезли из укрытий. Шатун быстро сокращал расстояние до выбранной добычи. И тогда  Шульгин вдруг оттолкнулся от края обрыва и со знакомым чувством свободы направил лыжи наперерез медведю. Поравнявшись со зверем, он вызывающе по-юношески крикнул в его сторону  «Слабо догнать, гад мохнатый!», и покатил дальше под уклон. Медведь от неожиданности остановился в явной растерянности и, потоптавшись, с рычанием бросился за Шульгиным. Егерь чертыхнулся и, выскочив на край обрыва с криком «Не стрелять!», побежал вдоль откоса вслед за медведем.
   Широкие и короткие охотничьи лыжи легко катили по мягкому снегу. В груди стучало, свежий морозный ветер заливал слезами глаза, размывая очертания предметов. Шульгин уверенно держался на лыжах, не давая им сильно разгоняться, и старался выбирать безопасный путь. Слезы сосульками застывали на лице, мешая видеть дорогу. Неожиданно перед глазами появились ветки деревьев, от которых Шульгин умело увернулся, но ружье за плечами зацепилось за них, и ноги по инерции пролетели вперед. Тело на мгновение повисло в воздухе и рухнуло в снег. Лыжи сиротливо продолжали скользить по тонкой корки заледенелого снега, не оставляя следов.
   Медведь быстро ковылял по склону вслед за охотником. Из его пасти вырывалось хриплое рычание, и с желтых клыков сочилась липкая слюна. Загребая под себя снег, мохнатая туша вприпрыжку приближалась к Шульгину, который уже стоял на ногах и судорожно очищал ружье от снега. Когда он прицелился, шатун был совсем рядом. Он встал на задние лапы, готовясь к нападению, и замотав головой, протяжно зарычал. От вида огромной мохнатой фигуры, занесшей над ним лапы с длинными черными когтями-кинжалами, Шульгина парализовало. Он боялся пошевелиться и упустить из поля зрения медведя. Первая попытка шатуна дотянуться до охотника не удалась – лапа рассекла воздух перед лицом Шульгина, выведя его из оцепенения. Не задумываясь, он нажал на курок. Звук выстрела потонул в раскатистом рычании зверя. Медведь опустился, страшно заревел и занес над Шульгиным лапу с неестественно длинными когтями. С недоумением и ужасом Шульгин подумал, что промахнулся и разрядил второй ствол в рычащее чудовище. Он не сомневался, что пуля достигла цели, но в ответ шатун вновь встал в рост, целиком накрыв тенью безоружную фигуру охотника. Лишь на миг в голове Шульгина мелькнула мысль «это конец», но в следующее мгновение он оттолкнулся и, раскрыв руки словно птица, полетел в сторону, вновь испытав чувство свободного парения. Рухнув в снег, он быстро покатился в сторону от медведя.
   Он катился, пока не обессилел. Тяжело дыша, Шульгин перевернулся на спину и замер, устремив в небо напряженный взгляд. Он понимал, что почему-то медведь не преследует его. Может быть, второй выстрел был более удачным? Он приподнялся на локте и посмотрел в сторону их недавней схватки – зверя нигде не было. Шульгин встал и огляделся. Метрах в двадцати лежала огромная бурая туша, от которой к нему вела слегка извилистая широкая дорожка. Вдруг он услышал хруст снега и увидел приближающуюся фигуру на лыжах. Человек сначала подъехал к медведю, осмотрел тушу и, подобрав ружье, направился к Шульгину.
- Какими судьбами, мил человек? – буднично спросил он.
- Охотник, - коротко ответил Александр Борисович, приходя в себя.
- Видать бывалый, - кивнул головой Дед.
- Уж какой есть, - ответил Шульгин, - однако, зверя-то завалил.
- Ну да, это у меня второй мишка, - с сожалением сказал старик. – Сорок лет охочусь, а мишка второй. Ты забирай свою пушку-то. – Он протянул поднятое ружье.
- Погоди, второй у тебя? – удивился Александр Борисович. – Я ж в него дважды попал.
- Медведь очень сильный зверь, а зимой злой. Такого можно свалить только правильным выстрелом, а ты его, мил человек, лишь раззадорил.
- Так он же мертвый!? – искренне удивился Шульгин.
- К сожалению, так, - согласился Дед.
- Значит, выстрел был правильный?
- Правильный, только если б я рядом не оказался, ты б про это не узнал.
Шульгин пристально посмотрел на охотника.
- Что-то я тебя не пойму. Это ты что ли его убил?
- Выходит я.
- Ты, дед, вроде не рад, что медведь меня не задрал? – ухмыльнулся Шульгин. – Тогда зачем стрелял?
- Зверя уважать надо. Тайга – его дом, а в доме хозяина не убивают.
- Тогда он бы меня убил! - возмутился Александр Борисович.
Дед помолчал и ответил:
- Потому и стрелял. Это второй случай в моей жизни.
Наступила пауза. Затем Шульгин спросил:
- Получается ты меня от смерти спас? Теперь я твой должник?
- В таких делах долги не отдают, - ответил дед и, посмотрев на тушу, добавил:
- Он твой, мне без надобности.

                4

   В последствии Александр Борисович не мог точно объяснить, что заставило его так поступить у обрыва, и какая сила оторвала его от земли, чтобы увернуться от нависшего над ним дикого зверя. Однако вспоминая тот случай, Шульгин  переживал те же ощущения, что и в юности на набережной, когда чувство свободного полета спасло его от двух злобных псов.
   С того раза Александр Борисович наведывался в тайгу два раза в год. Приезжал он один и, договорившись с Дедом заранее, всегда останавливался в его охотничьей избе. Там было тепло, чисто и уютно, а главное - Дед был во всем сам по себе, что позволяло Шульгину тоже быть самим собой. Охота интересовала его все меньше, и все больше хотелось сидеть в натопленной избе за огромным старинным самоваром, растапливаемым сухими щепками, и беседовать с этим старым, добрым, необычным человеком. Кроме того Шульгин чувствовал себя обязанным Деду за случай с шатуном и, стараясь скрывать это чувство, пытался понять,  чем можно  быть ему полезным.
   Дед поставил на стол корзинку с сушками и две кружки, затем налил в них темную жидкость из чайника и долил туда кипятка из самовара. Чай был готов. Ради этого момента Шульгин оставлял дела в Москве и летел за тысячи километров в затерянную в таежной глуши избу, где он мог по-настоящему почувствовать себя свободным.
- И чтобы я, Дед, без тебя делал? – сказал он, пододвигая к себе кружку и втягивая с шумом чайный аромат.
- Да что-нибудь хорошее, - неспешно ответил Дед.
- Почему хорошее? Думаешь, я плохого не делаю?
- Это ты сам должен решать – что плохо, что хорошо.
Александр Борисович отхлебнул из кружки, с наслаждением закрыл глаза и, запрокинув голову, осмысливал услышанное.
- Выходит, я сам судья своим поступкам? – спросил он.
- Выходит так, - ответил Дед.
- Интересно. А законы, суды, общественное мнение?
- А это другая правда. Одной единственной для всех не существует. У каждого  правда своя, - сказал он.
Шульгин задумался. В сущности он с Дедом был согласен, только жить по этим понятиям не получается, люди вынуждены подчиняться единому принятому порядку, в противном случае будет хаос.
- Наверно ты прав, только это не для нашей жизни, у нас так нельзя, не дадут, - ответил он.
- В тайге все так живут. Здесь нет ни судов, ни мнения, а порядка больше. - Дед говорил спокойно, не спеша. – Вот зачем ты на медведя пошел?
- Так это же охота. Люди испокон веков ей занимались.
- Пока есть надо было, занимались, а потом ради удовольствия стали убивать, - продолжал Дед. – В природе сильные убивают слабых, чтобы с голоду не помереть, а коль сыты, убивать не станут. Такую правду в законах прописывать не надо, она и без законов существует, а людям законы подавай, иначе не могут.
Шульгин поразился столь очевидной мысли. Можно было объяснить существующий порядок вещей общественной целесообразностью или генетической предрасположенностью, но на фоне простых неспешных рассуждений Деда любая попытка вступить в спор казалась ненужной возней.
- Но люди не могут жить по законам природы, где сильные убивают слабых на обед. Тогда жизнь превратится в сплошную охоту, - сказал Шульгин банальность, чтобы спровоцировать Деда, и ему это удалось. Дед посмотрел на него внимательно и сказал:
- Так чтоб жизнь в охоту не превращалась, голова дана, а то  жрут друг друга без надобности.
- А по надобности, выходит, можно? – продолжал игру Александр Борисович.
- Хитришь, мил человек, - без обиды ответил Дед, - Голова на то и дана, чтоб человек в зверя не превратился, а он, вишь, божьим даром не правильно пользуется.   
    Дед сделал паузу, и бесшумно отхлебнув из кружки, продолжал:
- Вот твой медведь, не окажись меня рядом, тебя бы достал. Бить надо в глаз или сердце, иначе не завалишь, а раненый, он еще опасней. Случись что, остался бы калекой, коль уцелел. И медведь тут ни при чем, он шатун и поступал по природе, а ты, мил человек, поступал по прихоти. Люди приходят в тайгу с ружьем убивать. Не припомню случая, чтоб без ружья. – Он еще прихлебнул и долил кипятка. Шульгин тоже долил себе чая и спросил:
- А разве можно в тайге без ружья, Дед? Ведь ты тоже с ружьем.
- Я живу в тайге,  а они здесь люди случайные. Если бы у меня ружья не было, и тебя не было. Мое ружье стреляет по крайней надобности, а они это делают ради забавы. А тут еще придумали с вертолета палить. В тайге-то опасно бывает да хлопотно, вот они малину себе распрекрасную и устраивают – даже зад отрывать не надо.
   Шульгин слушал Деда и не находил возражений. В молодости он тоже не любил охоту, но никогда не задумывался почему. Со временем душа черствела, и однажды, приняв приглашение друзей, он поехал на кабана. С тех пор они раз или два в год всей компанией ездили в тайгу поохотиться. Шульгин не сильно преуспел в этом занятии, но ездил с удовольствием, скорее, чтобы сменить атмосферу и расслабиться. Сейчас же спокойные и простые рассуждения Деда все больше находили отклик в душе Александра Борисовича, и все чаще он оставался в избе или бродил один или с Дедом, по лесу, верно, всегда брал с собой ружье, которым ни разу так и не воспользовался.
- Вот и получается, мил человек, что правда у каждого своя, а законы пишут для дураков и духом слабых, которым путь красными флажками помечать надо, чтоб глупостей не делали, коль опереться не на что, - продолжал неспешно Дед, выводя Шульгина из задумчивости.
- Пусть так, но выходит без законов все-таки нельзя? – спросил он улыбаясь.
- Конечно нельзя, дураков да слабых еще сколько по миру ходят! – согласился Дед. В очередной раз Шульгин удивился простому и верному взгляду, которым Дед смотрел на жизнь. Он понимал, что лучше того, что есть, не придумано, но не хотел спорить с  Дедом, за которым стояла глубокая и правдивая простота, значительно глубже наших не совершенных попыток улучшить мир.
- А что, Дед, согласился бы ты страной руководить, чтобы все по-твоему устроить? – спросил он. Старик хитро сузил небольшие глаза, отчего стал действительно сильно похож на потомка Чингисхана, и, прихлебнув из кружки, задумчиво ответил:
- Это, смотря какой.
- Да хоть нашей.
Дед еще прихлебнул и закачал головой:
- Нет, нашей не смог бы, велика слишком, а вот слышал я, есть где-то такая маленькая страна с чудным названием Гулунулу, вот там бы попробовал.
Шульгин невольно улыбнулся. – Это город такой на острове в океане – Гонолулу. У тебя хороший вкус, Дед, - сказал он.
- Значит, тайги там нет. Жаль, с тайгой было бы проще, - заключил Дед.
- Зато там океан, пляжи и джунгли почти как тайга, - исправил положение Шульгин. – И дураков, думаю, хватает. Так что пакуй чемоданы, Дед.
   Старик отставил кружку, встал и прошелся по избе. Александр Борисович никогда раньше его таким не видел. Он подошел к окну, постоял, вглядываясь в темноту тайги, и вернулся на свое место.
- Ты, мил человек, серьезно иль шутишь? – прямо глядя на Шульгина, спросил Дед.
- Серьезно.
Наступило молчание, которое Шульгин не решался нарушить - слишком важным вдруг оказался для старика этот разговор.
- Мне-то что нужно делать? – наконец спросил Дед, и Шульгин вдруг почувствовал глубокую привязанность к этому старику. Он был рад, что так неожиданно появилась возможность сделать Деду приятное и хоть как-нибудь отблагодарить за свою спасенную жизнь.
- Да ничего особенного. Возьми паспорт и самое необходимое, завтра вылетаем в Москву.
  Шульгин встал рано, но Деда уже не было. Он  собрался и сел ждать. Вскоре вернулся Дед: Он был одет в короткую выворотку на меху, лисью шапку, а вокруг шее в несколько колец лежал черный вязаный шарф. За плечами висел кожаный баул. Ватные стеганые штаны и валенки завершали общую картину. Шульгин сделал усилие, чтобы не улыбнуться, но Дед, почувствовав настроение, вызванное своим видом, пояснил:
- Ездил со своими проститься, ну и прихватил кое-что для случая.
Александр Борисович знал, что у старика никого из близких не осталось, и понял, что он ездил на могилу.
- Дед, я тебе обещаю – мы вернемся и о многом еще поговорим. Мир – очень интересная штука, и на него стоит посмотреть.
Шульгин взглянул на часы и спросил:
- Ну что, в путь? – Он все больше чувствовал ответственность за этого дорогого ему старика, который впервые ради мечты решился изменить во многом уже понятную и такую привычную для себя жизнь. Шульгин смотрел на Деда, и ощущал, как давно знакомое чувство свободного полета заполняет его грудь.
   Дед молча кивнул, и они вышли из избы.