Вдвоем

   В воскресенье  после обеда по заданию редакции я приехала в соседний маленький городок, чтобы поговорить  с 89-летней старушкой.
Старушек на свете пруд пруди, но эта, как я уже знала, особенная. Она, несмотря на возраст, не состарилась: держит на себе весь дом, оставаясь энергичной и общительной, словно  время ей нипочем. Чем не повод познакомиться и  написать в газету?...

   Машина затормозила возле небольшого опрятного домика. Остановившись у легкой металлической калитки, я не стала проходить дальше – во дворе строго лаяли дворняжки. Подумала: «Хозяева обязательно выйдут на лай, я позвонила, что еду».
   Однако время шло, а никто не выходил. Поеживаясь от мороза, я прошлась под окошками раз, другой, третий... Собаки лаяли пуще прежнего.  И вот в одном из окон показалась старенькая женщина в черном. Отодвинув тюль и  близоруко прищурившись, она без улыбки холодно смотрела, кто же пришел. В женщине было нечто необычное, приковавшее мое внимание. В легком движении руки, посадке головы и взгляде чувствовалась порода, словно это женщина голубой крови, не крестьянка. Все это я тотчас с удивлением  отметила. «А какая  старая, в жизни таких не видела,- охнула  в душе, заметив также, благо дом у самой пешеходной дорожки, и исхудавшее донельзя, бледное, как полотно, лицо, и ввалившиеся строгие глаза с черными кругами, и заострившийся нос. –Кому же тут по дому работать... Она наверняка ничего уже не помнит... И как странно одета – монахиней... Совсем высохшая... А смотрит отстраненно, будто не от мира сего...»

   Но делать нечего, раз приехала, надо хотя бы зайти. По привычке я  заулыбалась и слегка поклонилась старушке, здороваясь. Та с достоинством приветливо кивнула в ответ и улыбнулась неожиданно молодой белозубой улыбкой.
 - Какая красивая улыбка,- отметила я про себя с еще большим удивлением,- как у молодой. Может, и получится разговор...
   Старушка не спеша скрылась в окне, изящным движением  поправив тюль. А от дома к калитке уже шли две женщины: одна в зимнем пальто, лет пятидесяти, и вторая, немного постарше, в легком свитерке и шерстяном зеленом сарафане. К той, что постарше, я и обратилась, приняв за жительницу дома.
 - Здравствуйте! А я к вашей свекрови приехала.
Я  знала, что 89-летняя Ольга Максимова  живет с сыном, и решила, что вижу жену сына.
   Женщина, судя по выражению лица, ничего не поняла. Она наскоро попрощалась с той, что помоложе, и вновь с удивлением  молча посмотрела на меня.
 - Ольга Максимова здесь живет? – терпеливо спросила я.
 - Здесь.
 - Она ведь живет с сыном?
 - Да.
 - Вы, наверно, жена ее сына?
 - Нет, - с большим удивлением ответила женщина.- Я и есть Ольга Максимова.
 - Ах…
   Потеряв на мгновение дар речи, я долго не могла справиться с изумлением. Так и пошла с округлившимися глазами за хозяйкой. А когда мы, уже в доме, сели в небольшой теплой комнате за стол, забыв все свои «заготовки», стала расспрашивать Ольгу Петровну, в чем секрет ее молодости. Я впервые встретила женщину, которая в восемьдесят девять лет выглядела от силы  на шестьдесят.
   
   Моя собеседница, которую язык не поворачивался назвать бабушкой, рассказала, что всю жизнь много и тяжело работала, хотя без надрыва. Выросла в многодетной семье, и поскольку была старшей, помогала матери нянчить  малышей, вместе с отцом делала на поле всю мужскую работу. Замуж вышла поздно, на двадцать девятом году. Ольге Петровне повезло: муж попался незлой, ее жалел, только за работу особо не хватался, больше оглядываясь на жену. Однако хоть и берег себя, умер от болезни в шестьдесят лет.
   Жили они в ту пору давно уже в городе, потому что их крестьянское хозяйство в свое время посчитали кулацким и забрали вместе с домом в колхоз. Хозяев собирались даже отправить в Сибирь -  за то, что  много сумели  заработать. Но Максимовы поспешили уехать от завистливых соседских глаз в город, и от них каким-то чудом отстали. А в 50-е годы городские власти начали продавать в рассрочку дома евреев, убитых в годы войны. Максимовы купили один из таких домов и очень долго ремонтировали заброшенное строение, прежде чем там стало можно нормально жить.
Обустроив новое гнездо, завели корову, поросят, кур - нешуточное хозяйство, которое помогло им рассчитаться с долгом государству. Однако на это ушли многие годы.

   Похоронив мужа, Ольга Петровна хозяйство не распродала. Место мужчины в доме занял взрослый сын. Теперь на нем были и покос, и прочая тяжелая работа.

   Род Максимовой - крепкий. Мать и отец Ольги Петровны дожили до старости, живы еще брат и сестра. Моя собеседница за все почти девяносто лет  лишь раз серьезно болела, в войну, и то рожей, которая привязалась от страха, пережитого во время бомбежки. Да недавно, рассказала, упала от головокружения. Наутро пошла к врачу, а тот выслушал и удивился: »Чего же вы хотите?! Без малого сто лет!»  Ольга Петровна немного обиделась на врача: порадовался бы, что человек долго живет и не докучает медикам, а он словно в вину ставит ей долголетие. И решила больше к врачам не ходить, что бы ни случилось.

   Только пару лет назад она перестала держать поросят. А за коровой до сих пор сама ходит – даже сыну не доверяет свою красавицу. Часть молока с удовольствием покупают знакомые. Есть, конечно, курочки, большой огород, две собаки и два кота.

 - Вы, наверно, мяса не едите, только овощи и фрукты, оттого лицо без морщинок,- предположила я в надежде узнать секрет ее моложавости.
 - Да нет,-возразила моя собеседница,- всю жизнь мясо ем, и молочное люблю. А в пост – овощи, я ведь верующая. Каждое воскресенье в церковь хожу. И сейчас только что оттуда пришла.
   
   Оказалось, церковь осталась  едва ли не единственным местом общения Ольги Петровны с чужими людьми. Все ее ровесницы – приятельницы и соседки – умерли. Давно ушли сослуживцы по заводу. Но это не сильно ударило по Ольге Петровне:  посиделки с пересудами она и раньше  недолюбливала. К тому же всегда находится работа по дому.

- Ну отчего же вы тогда не состарились так, как другие? – почти умоляюще вопрошала я.
- Наверно, оттого, что никогда никого не осуждала и не злилась.
- И что, не держали зла на тех, кто отнял у вас дом и землю? – не верю я.
- Нет. Тогда все перепуталось, люди толком не понимали, что делали. От Бога отошли. Хоть и сейчас не лучше. Мы в этом доме пятьдесят лет отжили, а теперь, не ровен час, придется уехать.
- Это почему же?
- Не так давно по нашей улице  ходили незнакомые люди. Приехали из Израиля. Спрашивали, какие тут дома принадлежали  до войны евреям. Сказали, наследники. А хозяевами нашего дома были Либерманы, их  на базарной площади расстреляли.
Но я не переживаю. Если что, поедем с сыном назад в деревню.  Правда, от нашего дома только каменные стены да крыша остались. Но волость поможет отремонтировать. И станем жить. Не пропадем. Хозяйство побольше разведу, возьму к себе брата – он в деревне после смерти жены один живет, скучает. В город тоже ни в какую не соглашается ехать.
- А ваша семья кто да кто?
- С сыном живем. Ты его видела. (Действительно, пока мы говорили, в комнату заглядывал немолодой мужчина). С женой давно разошелся. Как раз я ее провожала, когда ты пришла, - мы дружим. Правда, он целыми днями работает – лес подрядился валить, только по субботам приезжает. Так что почитай  все время я одна.
- А что за старушка из вашего окна выглядывала? Мы с ней еще поздоровались...
- Какая старушка?- сильно удивилась Ольга Петровна.- Никого у нас больше нет.
- Старенькая совсем, худенькая...
- ???
-... Что, и сейчас, кроме нас, в доме никого нет???
- Нет. Сын-то пошел  в сарае крышу поправить.

    Ольга Петровна смотрела на меня в недоумении и даже с холодком. Я оторопело молчала. Но потом, чтобы хоть как-то скрыть растерянность, постаралась поправить неловкость и словно припомнила:
- Точно, перепутала, это в соседнем доме из окошка выглядывали.
Хоть отлично помнила: до ближайшего дома метров сто, и я туда не ходила точно. Но теперь совсем по-другому взглянула на свою собеседницу и все вокруг. А чтобы собраться с мыслями, исподволь продолжала ее расспрашивать:
- Ну и как у вас в церкви, посидеть можно? 
- Да, конечно, скамейки есть. Старым ведь тяжело отстоять всю службу.
- И в чем вы в церковь ходите? Платочек, наверно, покрываете на голову...
- Летом покрываю, а зимой – в шапке, как сейчас,- вновь удивляясь вопросам, отвечала женщина.
- А монахини есть в приходе?
- Да откуда же им быть? Монахини в монастырях живут, а из наших краев только сестра отца Никодима, Надежда, постриглась. Но ее, слышала, давно схоронили. Да и самого батюшки уже лет пятнадцать нет на свете...

   Я вдруг припомнила, сколь странной, «не от мира сего» была та женщина в окне… Да ведь это вовсе и не женщина… Как же я сразу не догадалась…
Совсем случайно мне, похоже, приоткрылась Тайна… Подумалось:» Сейчас мы сидели в комнате, говорили о прошлом и будущем, и даже не знали, что мы здесь не одни. Наверно, Она тоже сидит где-то рядом, может, на том деревянном стуле у окна. Слушает и в каких-то местах разговора снисходительно улыбается  своей красивой  холодной улыбкой. Снисходительно, потому что в отличие от нас  знает будущее...

   Простившись с хозяйкой, притихшая и растроганная, я села в машину. И всю дорогу думала об увиденном. «Сын ушел во двор работать, а они опять остались вдвоем. Ольга Петровна занимается делами и, может, вспоминает наш разговор. А Она спокойно невидимо присутствует  рядом. И ждет. Ждет своего часа.
Наверно, Смерть, как и Ангел – хранитель, в этом мире  незримо рядом с каждым из нас. Просто мы об этом не догадываемся».
   Вдруг я поняла, что Она не похожа на зло, хоть несет зло. Она – исполнитель своей вечной миссии. Бесстрастный  исполнитель, а не меч карающий. Однако приближение ее приводит в трепет  любого человека.
   Я думаю, хоть раз в жизни ее видит каждый человек. Скорее всего, перед кончиной. Причем  видит ее облик подстать своей жизни. Эта встреча лицом к лицу неизбежна. И, наверно, особенно тяжела она для того, кто жил нехорошо. Недаром ведь у сильно нагрешивших людей в момент расставания с жизнью, бывает, на лице застывает гримаса ужаса, но не умиротворение, как у чистых сердцем.
                ***
   С того памятного мне дня прошло несколько лет. Изредка я справлялась об Ольге Петровне у своей знакомой, которая живет в одном с ней маленьком городке.  Максимова по-прежнему занималась хозяйством, словно и сносу ей не было. А тут весной вдруг слегла и больше не встала, проболев недели две. Ушла на глазах у сына: взяла его легонько за руку, потом с удивлением взглянула в сторону, словно что-то неожиданно увидела, тихо вздохнула и застыла.