Глава 8. Спаситель

Максим был воодушевлён поездкой в больницу и тем, что Замятин начал давать необходимые показания, которые он сам ему и продиктовал. Навязчивая идея спасения Замятина и облегчения его участи за счёт фальсификации дела наконец-то начала обретать форму. Расчёт Максима оказался правильным, поскольку прежде он никогда не позволял себе вольностей в профессиональной деятельности.
Впервые ознакомившись с материалами дела, Нагатин удивился тому, что Замятину в целом были даны положительные характеристики. Такая непредусмотрительность со стороны руководства и сотрудников ОВД могла быть допущена только в одном случае — никто из свидетелей и сослуживцев Замятина не верил, что Владимир выживет. Действительно, впавший в кому Замятин провёл в ней больше месяца, и даже врачи не оставляли ему шансов. Останься Владимир в сознании, никто бы не дал таких показаний — скорее всего, на него бы сразу нарыли компромат, желая откреститься от такого сотрудника, что не позволило бы Нагатину предпринять попытки вытащить его. Однако свидетели просчитались, и теперь Максиму надо было придумать хоть что-то, что позволило бы ему оправдать Замятина. Он долго размышлял в поисках смягчающих обстоятельств, пока не пришёл к идее аморального поведения Анастасии.
Некоторое время он сомневался в своей правоте, но, проанализировав положение полицейских чинов, которые стали заложниками собственных слов, Максим мгновенно принял решение выставить Анастасию в безнравственном свете, что было выгодно всем.
«Они точно не могли знать, что Замятин выживет, поэтому и сказали о нём правду. Скорее всего, и врачи никаких надежд не давали. Несколько выстрелов в голову! Кто бы мог подумать? — размышлял Нагатин, расхаживая по кабинету несколькими днями ранее. — Этим надо воспользоваться… Как им теперь отказаться от показаний? Они могут выйти на меня, но до сих пор этого не случилось. Менты просто так в следственный комитет не полезут. Скорее всего, и в психушке Замятина признают невменяемым. Решили, что помрёт в коме и делу конец. Хм, неужели никто не стал лить грязь из сожаления? Спасибо, ребята. Вы даже не представляете, что вы для него сделали… Теперь я вытащу его, а эта сука Юсупова у меня ещё помучается».
Максим всё обдумал, прежде чем решиться поехать к Владимиру в больницу на допрос и требовать от него липовых показаний. Последнее, что оставалось сделать, — это провести ещё одну неприятную встречу с Анастасией. От этой встречи он не ожидал ничего хорошего, учитывая тот унизительный допрос, который устроил ей на прошлой неделе. Максим уже понимал, что неминуемо столкнётся с адвокатом Юсуповой и всё сказанное Владимиром будет поставлено под сомнение, но… свидетельства Владимира и вновь появившиеся «мужчины» Анастасии станут неопровержимым доказательством его искреннего раскаяния и позволят судье иначе оценить мотивы преступления. Тем более что мужчины действительно были, о чём на второй встрече сообщила соседка Анастасии и их настоящая роль в жизни её оставалась неизвестной ни Максиму, ни Замятину, ни адвокату.
— Если она так быстро оказалась в постели с Константином, то почему бы ей не оказаться в постели с другим мужчиной, помимо Костика и Замятина? — рассуждал Нагатин, лёжа дома на диване и представляя себе её лицо, когда он повернёт всё дело против неё. — Возможно, так и было. Я же точно не знаю. Надо будет тему этих мужиков раскрутить.
Подойдя к пробковой доске, где висели газетные вырезки по делу Замятина, Максим написал их имена на листе и приколол его кнопкой.
— Ну, ребята, не повезло вам, — злобно улыбнувшись, Максим отступил от листка, продолжая рассуждать вслух, представляя растерянные и озадаченные физиономии свидетелей: — «Дмитрий, в каких отношениях вы состояли с гражданкой Юсуповой? Что значит — не понимаете? Не помните, кто такая? Странно, а Замятин вас помнит. Вот, взгляните на фотографию, возможно, это вам поможет. Да что вы? — с наигранным недоумением произнёс Нагатин. — Видите, а говорили, что не помните. Значит, вы делали проект электрики в их новом доме? Интересно… И сколько раз вы виделись с Анастасией… четыре, пять? Больше… хм, часто, согласитесь. Кстати, у вас есть лицензия на проектирование и проведение данного вида работ? Нет? А вы женаты… двое детей, замечательно. Сколько стоят ваши услуги? Что? Недорого… Вы дали ей скидку, а почему? Вы же сказали, что она вам сразу не понравилась. Нелогично, правда? Кстати, вы зарегистрированы как индивидуальный предприниматель или… тогда как у вас дела с налогами? Затрудняетесь ответить? Ну, это вы судье расскажете. Да, вы не ошиблись, я всё заношу в протокол. Что? Несколько слов без протокола… Хорошо, я слушаю вас».
Максим уже представлял, как прижмёт каждого из них к стенке. И даже если ни у одного из них ничего с ней не было, судья вряд ли им поверит, поскольку сочтёт, что эти немолодые семейные люди просто врут ради сохранения собственных семей.
— Всё складывается как по нотам, — размышлял Максим. — Менты будут голосить своё и оправдывать Замятина, Анастасия… да хер с ней, пусть оправдывается как хочет. Чудно получается… хм, раб праведности, — ухмыльнулся Нагатин, вспомнив Лазаря, и продолжил рассуждать, словно разговаривал с ним: — Раб праведности… Какой нахрен праведности?! Что это вообще такое — твоя праведность? Нет никакой праведности, старик, очнись! Дожил до седых волос, а так и не понял, что ни чёрта, ни Бога… нихера в этом мире нет! Нет никакой веры, судьбы, нет твоего идиотского права на любовь, да и самой любви тоже нет… херня это всё. Судьба, грех, искупление, страдание… чушь собачья! Да кто вообще может знать правду? Что, Юсупова была судьбой Замятина или Замятин был её судьбой? Моей судьбой была эта сука Зоя? Как представить, что кому-то «там» было нужно, чтобы эта тварь появилась в моей жизни? Зачем? Чтобы я проклял её и хотел сейчас удавить?! Чтобы я примчался плакаться к Богу, как ты говорил, чтобы я искал в нём любовь? Какая глупость, старик, какая глупость! Извини, но поверить в то, что кто-то свыше заставляет нас страдать, чтобы мы пришли к нему за счастьем… поверить в это может только сумасшедший! — Максим засмеялся, прохаживаясь по комнате и прихлебывая виски из бокала. — Полный бред. Через пару месяцев я вытащу Замятина вопреки несуществующей судьбе и пустому божественному вмешательству. К сожалению, ты не узнаешь и не поверишь, что всё окружающее любого человека — это лишь другой человек, а не этот больничный маразм, который ты несёшь… Какие-то распутья, выбор, тьфу, ****ь… чушь! Смотри!
Максим подошёл к зеркалу, висящему на стене между кухней и коридором, и расстегнул ворот рубашки. Несколько секунд он смотрел на себя, а затем рывком снял нательный крест и небрежно бросил его в верхний ящик тумбочки.
— Надоело! Хватит!
Резко задвинув ящик, Нагатин замер напротив зеркала, вспомнив Зою и её уход, который был заранее спланирован. Максим понимал, что она созванивалась с Михаилом и виделась с ним украдкой в то время, как он сам продолжал любить её и каждый день жить мыслями о ней. На память ему пришли несколько коротких служебных поездок, во время которых Зоя могла близко общаться с Михаилом.
— Мразь, — выругался Максим, вновь погружаясь в сумерки своей оскорблённой души. — Сука, убил бы…
Впервые Нагатин так холодно и осознанно подумал об убийстве Зои, и мысль эта была рождена не жаром сиюминутной ярости, как это случалось ранее. Максим прошёлся по комнате, искоса глядя в зеркало, мельком замечая своё отражение, казавшееся ему чужим образом другого человека…
Спонтанное желание укрепилось в его сознании и показалось ему естественным и закономерным. Идея убийства Зои словно прорвалась наконец через ворох пережитых душевных смут и стала очевидным венцом той ненависти, которая управляла им. Он почувствовал холодное, приободрившее его превосходство над Зоей — словно в его руках была её жизнь и он мог распоряжаться ею… мог наказать или простить. В эту минуту Максим отстранился от всего, позволив себе самые страшные измышления.
— Тварь, я бы мог раздавить тебя в один миг. Прибить бы суку раз и навсегда, — Максим стиснул зубы. — Ты что же, думаешь, что вот так кинула меня и всё… думаешь, я прощу тебе это и буду просто обливаться соплями, пока ты будешь смеяться надо мной…
Максим почувствовал, что только смерть Зои смогла бы утолить его боль и насытить ненависть. Он попытался отторгнуть это желание, но ему захотелось дойти до предела этих мыслей, не стараясь разубедить себя в правоте своего решения, совершенно не страшась вольнодумства, на которое едва ли был способен несколько месяцев назад.
— Подожди, тварь… с одной сукой разберусь и вернусь к тебе, и тогда ты ответишь мне за всё, — прошептал Максим. — Забавно будет, если я удавлю эту тварь, а дело об убийстве попадётся ко мне…
Утро четверга для Нагатина началось с телефонного звонка Мещерского, который в девять часов сообщил, что у Замятина случился инсульт. Мещерский был по обыкновению сдержан и самыми дежурными фразами поведал о состоянии Владимира:
— Максим, к сожалению, Замятин, скорее всего, умрёт в ближайшие дни. Его здорово тряхнуло. Так что… конец истории.
— Умрёт? — растерянно переспросил Нагатин, никак не ожидая такого непредвиденного переворота. — Как же это случилось? Ведь мы только на днях виделись!
— Он упал с лестницы сразу после вашей встречи с ним, — Мещерский не собирался врать, поэтому рассказывал всё как есть.
— Упал с лестницы…
— Да, почувствовал себя плохо, закружилась голова… Собственно, вы видели, каким он был. При гематоме, кстати, это вполне возможно.
— Видел, но…
— Увы, при падении он ударился головой, и случилось кровоизлияние, — Мещерский бесцеремонно перебил Максима. — Максим, я не очень могу сейчас говорить… До свидания.
— Какая-то бессмыслица… Я же ведь мог вытащить его! Что за… бред, — Максим завершил вызов и некоторое время тупо осмысливал слова Мещерского, после чего схватил плащ и выбежал из кабинета.
К десяти часам утра он подкатил к въездным воротам клиники.
— Алексей Павлович, это я! — Нагатин позвонил Мещерскому, не выходя из машины, и сбивчиво продолжил: — Я мимо тут проезжал и… не мог бы я зайти?
— Максим, — удивлённо ответил Мещерский, — я же вам всё объяснил.
— Я хотел узнать про Замятина, — Нагатин почувствовал смущение, понимая, как глупо и нелепо выглядит его визит. Ему необходимо было выкручиваться, чтобы не оказаться в глазах Мещерского полнейшим идиотом. — Помните, я вам рассказывал, что в пятницу я встречался… Ч;рт! Конечно, не встречался, что я такое несу, извините… В пятницу я допрашивал Анастасию, и у меня есть к нему срочный вопрос. Буквально один вопрос!
— Максим Дмитриевич, ваше поведение выглядит странным, — Мещерский словно смаковал нелепое положение Нагатина. — Я бы даже сказал неадекватным.
— Хорошо, наверное, вы правы. Но если не сегодня, то когда я смогу его увидеть… переговорить?
— Максим, я думаю, что вы слишком увлеклись этим делом, — отрезал Мещерский.
— Что вы имеете в виду?! — возмутился Нагатин. — Я веду расследование и имею право на…
— Хорошо, я устрою вам встречу с Замятиным. Подходите к центральному входу, я вас буду там ждать, — Мещерский решился провести Нагатина в палату, полагая, что физическое состояние Замятина заставит следователя забыть о клинике, что, несомненно, было ему на руку.
Мещерский вышел из корпуса и уже через несколько минут оказался рядом с Нагатиным.
— Пойдёмте со мной.
— Что с ним? — спросил Нагатин, едва успевая за широкой, уверенной поступью Мещерского, который, следуя по коридору, подозвал кивком ещё двух санитаров.
— Сейчас увидите, — Мещерский подошёл к палате Замятина. — Только прошу вас помнить о том, что вы сами этого хотели. А я… я лишь врач и помогаю больным. Проходите.
Мещерский резко отворил дверь, и Нагатин тут же почувствовал стойкий, удушливый запах испражнений. Стены палаты были выкрашены масляной краской в бледно-зелёный цвет, переходивший в старую, пепельную побелку потолка. В шестиместной палате с зарешечённым окном, кроме Замятина, находились ещё двое: Лазарь и Лёнчик. Последние сидели на своих койках и молча наблюдали за вошедшими.
Нагатин и Мещерский подошли к Замятину. Следователь остолбенел: по всей длине кровати с обеих сторон к спинкам были привязаны две необрезные доски, так что перед глазами Максима возник отчётливый образ гроба. Нагатин на мгновение отпрянул, сделал шаг назад и столкнулся со стоящим за спиной санитаром.
— Чёрт! — вырвалось у Максима. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь отогнать навязчивый морок.
Владимир неподвижно лежал на грязной простыне и, не открывая глаз, прерывисто, тяжело дышал. Его бледное, исполосованное шрамами лицо было абсолютно лишено жизни и походило на восковую посмертную маску.
— Он в таком состоянии несколько дней, — невозмутимо держа руки в карманах халата, констатировал Алексей Павлович и обернулся к санитару: — Открой форточку, а то дышать здесь нечем! Что стоишь как истукан, сам не чувствуешь?
— Да он как в гробу у вас здесь лежит, — возмутился Нагатин, с ненавистью посмотрев на Мещерского.
— Не волнуйтесь, эти доски привязаны специально для того, чтобы он не упал. Мы его в таком состоянии даже в реанимацию не переводим, потому что… в целом, транспортировка может только навредить.
— Сколько же ему осталось? — Максим никак не мог собраться с мыслями. — Сколько он ещё проживёт?
— Думаю, день, может, два от силы, — Мещерский брезгливо откинул одеяло и, увидев огромные пролежни на обнажённом теле Замятина, сурово посмотрел на санитаров. — Здесь дежурная сестра когда последний раз была?
— Не знаю, — протянул крупный, нескладный парень. — Наверное, была когда-нибудь… вчера.
— Что значит — когда-нибудь! Я вам устрою каникулы! — выругался Мещерский. — Сами будете ему дерьмо подтирать!
— Мы-то здесь при чём, Алексей Павлович? — вяло оправдывался санитар.
Нагатин уже не слышал этой перепалки. Он просто смотрел на беспомощное, вздрагивающее тело ревнивого убийцы, изъеденное пролежнями. На память ему вновь пришли слова Лазаря о праве человека на любовь, которые теперь казались такой бессмыслицей, что Нагатина охватил страх. Следователь с отвращением наблюдал за умирающим и заживо гниющим Владимиром, так и не заслужившим этого права — ровно так же, как и он сам.
— Что он чувствует сейчас? — неожиданно для Мещерского спросил Максим.
— Медицине это неизвестно. После таких ударов люди уже не возвращались, чтобы рассказать нам об этом. А в целом… — Мещерский накрыл Владимира одеялом и методично продолжил: — В общем, я думаю, что он уже ничего не чувствует. Левая часть тела у него полностью парализована. Вот, посмотрите на лицо. Мозг практически не функционирует — по крайней мере, правое полушарие точно. И… и он просто умирает, как умрёт когда-нибудь каждый из нас. Что тут можно ещё сказать или придумать… Страшная смерть.
Следователь отступил от кровати Замятина и посмотрел на болезненно улыбающегося старика. Лазарь всё это время сидел тихо, аккуратно рвя на мелкие кусочки страницы из небольшой книжки. Вдруг старик засмеялся. Смех его становился всё громче, раскатистей. Сгорбившись, он надрывно хохотал и трясся всем телом. Санитары, Мещерский, Нагатин и притихший Лёнчик словно в оцепенении замерли, прикованные взглядом к обезумевшему старику, внимая его нарастающему истерическому смеху.
Старик зашелся в кашле, слёзы выступили на его глазах. Лихорадочно и безумно смеющийся Лазарь постепенно начал хныкать, всхлипывая и продолжая так же мелко трястись.
Нагатин посмотрел на грязное окно с решёткой, в открытой форточке которого едва различимо синело свободное небо. Ему до тошноты захотелось вырваться из этой зловонной клетки и вдохнуть живой осенний воздух.
Как раз в это мгновение старик побледнел, закатил глаза и повалился на пол как подкошенная кукла, выронив книжку. Падая, он с размаху ударился головой о стоящую возле кровати тумбочку и рассёк бровь. Из раны мгновенно хлынула густая кровь, несколько капель которой запачкали рукодельную обложку.
— Выйдите из палаты! — приказал Мещерский Нагатину и бросился к старику, который уже корчился на полу в жутком приступе эпилепсии.
На помощь доктору немедленно метнулся санитар, случайно пихнув ногой окровавленную книгу.
Нагатин резко отвернулся и сделал несколько быстрых шагов к выходу. Находясь с противоположной стороны от койки Лазаря, он почувствовал, как наступил на что-то. Наклонившись, поднял небольшую книжицу, из которой старик с таким остервенением вырывал страницы. Максим посмотрел на запачканную чужой кровью бумажную обложку, сняв которую прочитал название: «Новый Завет». Следователь ещё на мгновение задержал взгляд на тексте и, бросив книгу на кровать старика, вышел в коридор. Дело Замятина было закончено…
Некоторое время Максим сидел на дерматиновой лавке, прислонившись спиной к крашеной стене. Ожидая Мещерского, он на несколько минут прикрыл глаза. Затея со «спасением» Замятина вдруг показалась ему настолько смешной и нелепой, что он непроизвольно улыбнулся, не открывая глаз.
— Как же всё глупо… бездарно, — подумал Максим и глухо засмеялся в голос. — Бред. Настоящий бред… какой же это бред…
— Максим, что с вами? — Мещерский встряхнул Нагатина за плечо, выйдя из палаты. — Вы себя нормально чувствуете?
— Мне надо идти, у меня дела… Да, у меня ещё полно дел, — растерянно сказал Максим, глядя на врача снизу вверх.
— Пойдёмте, я вас провожу, — предложил Мещерский.
— Не надо, Алексей Павлович. Это уже лишнее. Прощайте.
Тяжёлый день окончательно опустошил и лишил Нагатина сил. Вернувшись домой только к вечеру, он привычно устроился в своём кресле, включил проигрыватель и налил бокал виски. В этот раз он дошёл до последней композиции диска, которую всегда старался перелистывать, не желая возвращаться к воспоминаниям о похоронах матери — именно там он впервые услышал Адажио Альбинони. Короткая пауза между треками — и траурная музыка зазвучала в пустой квартире.
Максим маленькими глотками пил виски, чувствуя бессмысленность своих поступков. Пустое полуторамесячное противостояние судьбе в истории с Зоей, навязчивая идея спасения Замятина, грязная правда жизни Анастасии, старик Лазарь, Мещерский…
«Всё это придумано мной, — размышлял Нагатин. — Всё это — мои страсти, мои глупые мечты и ожидания. Всё это моя жизнь, из которой только я сам не выпускаю себя… сам держу себя здесь, сам увяз. Я не могу справиться с этим хаосом, который окружил меня. Не могу эту жизнь преодолеть. Чего я жду? Вернётся Зоя и ... что я ей скажу, если она сейчас вдруг позвонит в дверь? Что?! Я же не смогу простить ей ни единого слова, ни одного дня. Да чёрт со всеми словами — как я смогу её обнять, зная, что она была с другим мужчиной в то время, как я сходил с ума и ждал её? Только вчера я искренне желал ей смерти… Хм, я уже забыл, за что любил её, и слишком хорошо знаю, за что ненавижу…»
Максиму до боли захотелось отбросить эти мысли, выбраться наконец из ямы низменных страстей и стать простым, обыкновенным человеком. Вернуться назад и посвятить себя чему-то обыденному, скучному и пусть даже банальному. Стать похожим на Рябкова с его тривиальными истинами, которые позволяют соседу беззаботно жить со своей Риткой. Забыть всё и начать заново, словно и не было этого ада. Но сделать это Максим был уже не в силах.
— Толя, привет, — Нагатин приглушил громкость музыки и заговорил с соседом по телефону. — Прости меня, Толь… И… Толь, зайди, если можешь.
— Сейчас зайду! — скупо ответил Рябков.
Нагатин открыл замок, зная, что Анатолий войдёт без звонка, и вернулся в комнату, полностью выключив музыку.
— Макс, ты дома?! — громко донеслось из прихожей.
— Толя, заходи, я на кухне, — Максим вернулся в комнату с нехитрой закуской. — Толя, слушай… прости меня за тот случай. Ну, ты понимаешь.
— Понимаю, — улыбнулся Рябков, проходя в комнату. — Ладно, проехали.
— Выпей со мной, Толь, — устало попросил Нагатин. — Я сегодня с Замятиным наконец-то закончил. Знаешь, как гора с плеч.
— Поздравляю, — разливая виски по бокалам, ответил Рябков. — Чем в итоге кончилось?
— Умрёт он со дня на день, — Нагатин выпил бокал целиком. — А может, уже умер… Забавно, что именно смерть подвела черту в этом деле.
— Да-а… — понимающе протянул Анатолий.
— Я, честно говоря, думал, всё иначе сложится, но... вышло, как вышло.
— Какие теперь планы? Поедешь к брату в отпуск? — поинтересовался Анатолий.
— Может быть, я ещё не решил, — Нагатин хлопнул себя по коленям и снова потянулся к бутылке. — Давай, Толя, выпьем, что ли… за любовь да за жизнь!
— Давай, — Рябков охотно поддержал его. — За любовь я всегда, ты же знаешь.
— Как там Риткина подруга поживает? — как бы между прочим спросил Максим.
— Какая? — Рябков на секунду замешкался. — Верка, что ли?
— Да, Верка, — ответил Нагатин и безразлично, тускло улыбнулся.
— Что ты! Верка — класс! Я тебе говорил, что она полновата немного, но это кому как. По мне, так она настоящая конфетка, я тощих баб вообще не признаю, — Рябков заметно обрадовался тому, что Максим сам вспомнил про неё. — У нас ведь на следующей неделе юбилей. Мы уж с Риткой пятнадцать лет вместе. Да-а, стеклянная свадьба получается. Ритка смеётся, говорит — хрустальная. Хочешь, мы вас с Веркой познакомим? Устроим посиделки?
— Спасибо, Толь, — Нагатин тяжело положил руку ему на плечо. — А то устал я один, понимаешь? Очень устал. А так хочется чего-то простого… Без всяких вот этих вот историй…
— Да я вообще не знаю, чего ты с этой Зойкой столько маялся? Не вернётся она к тебе уже никогда… — Рябков заметил, как уставший друг стремительно хмелеет от спиртного. — Никогда она не будет с тобой, никогда ты её больше не встретишь. Что теперь, всю жизнь, что ли, страдать?
— Прав ты, Толя. Знаешь, я это только сегодня понял. Вот всего несколько часов назад. Веришь? — Нагатин плеснул себе ещё виски. — Толя, а я ведь узнал, что означает имя Зоя. Помнишь, ты спрашивал на пороге?
— Помню, — кивнул Рябков.
— Зоя по-гречески — «жизнь», — Максим, окончательно обессилев, засыпал в кресле. Он откинул голову и закрыл глаза, разговаривая уже едва слышно, одними губами: — Вот и получается, Толя, что жизнь от меня ушла… И не вернётся она ко мне никогда… Ладно, Толь, спасибо тебе за всё… И… черкани телефон этой Веры… я ей обязательно позвоню… Я тощих баб тоже теперь не люблю…


КОНЕЦ