Хаим и филиппинка

 
  Если неторопливо пройтись по залитым солнцем израильским улочкам, среди вечного южного шума и суеты обязательно заметишь одну трогательную, почти библейскую картину. По тенистым аллеям неспешно катятся инвалидные кресла, а рядом с ними тихо ступают улыбчивые, хрупкие женщины с мягким восточным прищуром. Короткая строчка «Требуется метапелет» давно вплетена в саму ткань нашей жизни. Кажется, на своих далёких тропических островах эти удивительные посланницы проходят какой-то особый, небесный кастинг на нежность, преданность и абсолютное, поистине ангельское терпение. Филиппинская метапелет в израильском доме — это не просто помощница. Это тихий хранитель очага, надёжный громоотвод для бурных семейных бурь и тот самый ласковый живой щит, который бережёт хрупкую старость, помогая нашим любимым упрямым старикам скользить по волнам почтенных лет, не теряя улыбки и достоинства.

В Иерусалиме, в моей шхуне Гиват Царфатит, среди трёхэтажных ноймановских строений, которые в последнее время идут на снос, выросло несколько новеньких высотных многоэтажек. Квартиры в них стоят как виллы в Техасе, но это отдельный разговор. Поскольку мы шутим, что здесь разговор с Богом не требует телефонов, то можно подумать, наш Творец решил, что за такую беспроводную связь нужно и платить валютой по-крупному... Так вот, в одной из таких многоэтажек, которые покойная мамина метапелет из Украины без стеснения называла «херами», жила почтенная семья выходцев из Одессы и Румынии. Я частенько прогуливалась там со своей собачкой Лялькой и изо дня в день наблюдала одну и ту же трогательную картину.

Миниатюрная филиппинка бережно выгуливала аккуратно одетого, благоухающего недешёвым одеколоном старичка, неспешно катя перед собой внушительного вида коляску. Дедушка был чрезвычайно оживлён и без умолку что-то ей доказывал, активно жестикулируя сухими руками. Говорил он на совершенно фантастическом коктейле из сочного одесского русского, идиша и напористого иврита.

— Ну ты понимаешь, майн кинд? — горячился дедушка, едва не выпрыгивая из коляски. — И тут этот шлемазл мне говорит: «Эйн бая!». Какое, к чёрту, «эйн бая», когда у меня там полный тухес вместо гешефта?!

Филиппинка катила коляску, преданно заглядывала ему в глаза и с мягкой, всепонимающей азиатской улыбкой согласно кивала:

— А-а-а, ес. Ес!

Прошло несколько лет. Старичка в коляске я уже давно не встречала — время безжалостно. Но как-то раз, снова прогуливаясь с Лялькой между теми же высотками, я вдруг замерла на месте. Навстречу шла та самая филиппинка! Но уже без коляски. Она шла под руку с импозантным, ухоженным мужчиной лет шестидесяти с гаком. Мужик буквально сиял, как начищенный медный таз, а на его лице читался абсолютный, безоблачный жизненный дзен.

Я удивлённо притормозила. Сидевшая на лавочке всеведущая соседка, заметив мой озадаченный взгляд, тут же поманила меня пальцем и заговорщически прошептала на пол-улицы:

— Вы тоже это видите? Ой, не ломайте себе голову, я вам сейчас всё расскажу! Старик-то умер... Но как прожил! Сто один год счастья! И умер, между прочим, с улыбкой на лице. А сын его, Хаим — вон тот, который под ручку сияет, — вовремя сообразил, что такую золотую женщину отпускать обратно в Манилу — это же преступление против семьи и здравого смысла. И что вы думаете? Он просто взял и женился на ней!

— Да ты что? Точно женился?

— Ну да! На Кипр летали, знаю точно. Номи, наша соседка напротив них живёт. Знаешь её?

— Не имею представления, — пожала я плечами. — Как я могу их всех там знать? Одна семья выгуливает двух собачек, похожих на медвежат. Они живут в соседнем подъезде... Моя Ляличка их любит.

— О, точно! — оживилась лавочная всезнайка. — Так это же Моня! Хозяин этих дорогущих «медвежат»!

Оказывается, накануне этой свадьбы у Хаима состоялся эпический разговор с его лучшим другом Моней — тем самым хозяином пушистых собачек, который пытался воззвать к его еврейской совести прямо посреди залитого солнцем иерусалимского дворика:

— Хаим, побойся Бога! — кричал Моня, картинно хватаясь за сердце. — Весь квартал уже неделю на ушах стоит! Объясни мне, зачем ты женился на метапелет своего покойного папы?

Хаим благостно прижмурился на горячее солнце:

— А почему нет, Монечка? Папу она довела до ста одного года в полном здравии. Я подумал: «Хаим, тебе всего шестьдесят с хвостиком, ты тоже хочешь жить долго!». До неё у меня была Яэль. Потом — Сара. А теперь в доме наконец-то тишина, порядок и... куркума.

— Нет, я не понял, — Моня аж подался вперёд. — А шо, Яэль у тебя дома не убирала?

— Убирала, — вздохнул Хаим. — Но не квартиру, Моня. Настроение. Она выметала из меня радость жизни профессиональным веником. А Сара? Сара вообще выносила всё: мозг, душу, печень и последнее терпение. Причём в коробках! И исключительно через балкон, шоб соседи видели, как мне плохо. А тут — готовая, проверенная государством женщина.

— Хорошо, с уборкой понятно. Но без фаршированной рыбы, без цимеса, без имберлех — это что, вообще жизнь? Ты же еврей, Хаим! Филиппинская еда — это же прямой удар по нашей генетической памяти!

— Слушай, я сначала тоже страдал, — доверительно прошептал Хаим. — Первую неделю мне ночью снился мамин борщ с пампушками. Но ко всему привыкаешь. Теперь у меня на обед суп с морскими водорослями. У него есть три неоспоримых плюса: в нём соль в норме, он не жирный и, главное, она на меня не орёт, пока я его ем! Жить можно.

— Хаим, ну это же абсолютно не кошерно! — Моня всплеснул руками. — И твоя филиппинка, хоть и сделала твоему папе красивую старость, но она же точно не Сара с её ямочками. Ты её хоть по имени зовёшь? Или так и обращаешься, как в министерстве соцобеспечения: «моя метапелет»?

Хаим на секунду завис, глядя в бездонное небо.

— Кого? Филиппинку? Ну... в её загранпаспорте написаны какие-то закорючки, похожие на схему эвакуации при пожаре. Но зачем усложнять людям жизнь? Я её так и зову — Филиппинит шели. И она отзывается! Причём с первого раза. Саре, шоб она отозвалась, надо было чуть ли не показать выписку из банковского счёта! Вечные кривляния и воображение принцессы.

В этот момент во двор вошла улыбчивая филиппинка с большим, шуршащим пакетом продуктов.

— О, легка на помине! — оживился Моня. — Хаим, можно я с ней поговорю? Я должен понять эту загадочную душу, которая перешла к тебе по наследству от Битуах Леуми.

— Конечно, чего бы нет? Говори. Она не кусается.

Моня подошёл ближе, откашлялся и заговорил громко, по-израильски активно помогая себе жестами:

— Шалом, гверет! Как вас зовут? Ма шмех? Вы... любить... Хаима?

Женщина мило улыбнулась во все тридцать два белоснежных зуба:

— Ааа?.. Вот?

Моня растерялся, но, зная, что старик говорил с ней на русском с добавлением словечек из идиша, не успокаивался и продолжил ещё громче и отчётливее:

— Хаим — тов? Любовь-морковь — делать?

— Ааа?.. — всё так же лучезарно ответила она.

— На каком языке вы вообще говорите? Иврит? Русский? Английский?

— Ааа?.. Литл англит, — ласково пропела она, нежно кивнула мужу и упорхнула в подъезд.

Моня повернулся к Хаиму с круглыми от изумления глазами:

— Хаим... Она же ни черта не понимает! Вообще ничего! Я чуть не подавился от её «литл англит»! Как она с твоим папой столько лет прожила?!

Хаим победно улыбнулся, поднял указательный палец вверх и заговорщически подмигнул:

— Вот! Монечка, золото моё! В этом же и был главный секрет долголетия моего папы! Она его просто слушала, со всем соглашалась, не вынимая мозг и не портя печень! Это же не просто достоинство, это — подарок небес! Понимаешь? Она не просит шубу, потому что в Бускалан не знают, шо такое норка. Она не требует новый холодильник, пока старый не взорвётся. И у неё — внимание! — за все годы в нашем доме ни разу не болела голова! Вообще! Ни в будни, ни в шаббат, ни в Судный день! Это не женщина, Моня, это лучшее наследство, которое мне досталось от отца!

Моня восхищённо покачал головой:

— Да-а-а, Хаим... Вижу, ты совсем двинулся по фазе. И на хрен норка в Израиле при нашей жаре? Я смотрю, у вас тут прямо любовь-морковь и полный дурдом, высокие отношения... мать вашу.

— Ещё какие! — гордо подытожил Хаим. — Я бы даже сказал — международный безвизовый симбиоз! Я ей не мешаю убирать, она мне не мешает жить. А если мне вдруг захочется поговорить и поскандалить... Господи, Монечка, зачем мне для этого жена, если у меня есть ты?

Н.Л.©