Глава 1. Пожар

Афанасию Игнатьевичу Калачёву было пятьдесят восемь лет от роду. Росту он был самого ординарного и с недавних пор начал полнеть, а местами даже и слишком. Полнота, впрочем, никоим образом его не уродовала и уж совсем не тревожила, потому как, по его собственному разумению, служила под стать накопленному капиталу. Вместе с тем с полнотой и возрастом Афанасий Игнатьевич обзавёлся известной ворчливостью и стал раздражителен от всякого пустяка, чего ранее за ним не водилось.
Большую часть жизни Калачёв провёл в Москве, где теперь проживал с женой Ольгой Петровной и с почти глухим отцом — отставным полковником-артиллеристом. Детей у супругов не случилось по причине болезненности Ольги Петровны, и посему быт их был крайне размерен, и в нём не оказалось места детским шалостям.
Капитал, накопленный Афанасием Игнатьевичем, состоял из доходов от небольшой лавки сладостей, доставшейся в наследство от покойного тестя. Сказать по правде, лавка была завещана самой Ольге Петровне, но та была до того меланхолична и не приспособлена к подобным занятиям, что с невероятной энергичностью управляться с торговлей принялся муж. Следует отдать должное его деловой прыти и расторопности: оставив канцелярскую службу, Калачёв открыл в себе неизвестные таланты, позволившие с успехом продолжить дело преставившегося тестя. Кстати, другое скорбное событие в семье — кончина матушки — в своё время послужило знакомству Афанасия Игнатьевича и Арсения Андреевича Неглинского, доктора, который лечил покойную родительницу, равно как и его самого с недавних пор.
Неглинский искренне содействовал выздоровлению матушки Калачёва, но болезнь взяла своё, и он оказался бессилен. Тогда Афанасий Игнатьевич ещё служил в канцелярии, не унаследовал предприятие и был крайне стеснён в расходах. Арсений Андреевич душевно сопереживал ему и принял разумное участие в похоронах новопреставленной. Он же впоследствии способствовал и в поиске помощника для Калачёва, когда тот неожиданно принял на себя дела тестя, посоветовав недавнего гимназиста Александра Лаврова — юношу в высшей степени порядочного и богобоязненного. За Александра просил один из давних пациентов Неглинского, что являлось самой лучшей рекомендацией.
Лавка обеспечивала безбедное существование Калачёву и его семье долгие годы. Всё в его жизни, как и в лавке, было разложено по полочкам да прилавкам. Впрочем, отсутствие детей вносило известную скуку в его существование, и порой Афанасий Игнатьевич от этой хандры предавался незначительным авантюрам. Так, последние три месяца он с трепетом принялся экспериментировать со своим обликом, решив обзавестись усами и бородою на купеческий манер. По его разумению, пышная борода должна была скрасить скудность волос на голове, да и в общем придать должной солидности, необходимой его положению и возрасту.
Надо сказать, что Калачёв не ошибся, и пышная борода самым гармоничным образом соотнеслась с его телесной дородностью. Неглинский при всякой встрече положительно отмечал результат этих хлопот и тотчас же напоминал о вреде излишнего веса, хотя, впрочем, делал это ненастойчиво, разумея, что владелец кондитерской лавки своей худобой отвадит всех покупателей.
Размеренный распорядок Калачёва был нарушен неделю назад одним вызывающим и, в некотором роде, мистическим событием, о котором он, к слову сказать, ни с кем делиться не стал в силу своей мнительности и откровенной растерянности от пришедшей новости.
Всю неделю Афанасий Игнатьевич размышлял и был непривычно замкнут. Ему всячески не терпелось обсудить дело с Неглинским, как с человеком образованным и самым трезвым в размышлениях из всех, кто был ему знаком, но вдруг случилась настоящая беда, которая и перевернула ход его жизни…
Первого июля 1864 года, в глухую полночь, в лавке Афанасия Игнатьевича случился пожар. Едва загудел набат и в ворота заколотил посыльный от околоточного, как Калачёв с Александром бросились на извозчика и всю ночь прометались на пожарище в крайнем возбуждении. Афанасий Игнатьевич постоянно что-то кричал и беспомощно размахивал руками. Он шумел на всех подряд, остервенело хватая сбежавшихся мужиков, заставлял их тушить огонь, суля каждому по целковому и не считаясь ни с какими тратами. Не владея более собой он до того разбушевался, что мужики плюнули на хозяина и разбежались по домам, оставив тлеющую лавку пожарным.
К утру Александр привёз Афанасия Игнатьевича, выбившегося из сил и вконец потерявшего голос, хотя на последнем издыхании он ещё что-то бессвязно бормотал. Перепуганные домочадцы уложили больного в постель, и юноша поспешил к Неглинскому.
Александр примчался к дому доктора в шестом часу утра и принялся отчаянно дёргать ручку звонка, оставив хорошие манеры для иного случая. Дверь открыл Степан, длинный и худой лакей Арсения Андреевича.
— Степан, мне нужно срочно повидаться с Арсением Андреевичем! — возбуждённо выпалил Александр, вытирая рукавом закоптелой рубахи пот со лба.
— Шестой час только. Он, верно, спит ещё, — ответил заспанный Степан.
— Буди, буди его! Беда случилась! Настоящая беда! Афанасий Игнатьевич умирает! — нервничал Александр.
— Ох, Господи! Что же вы сразу… Ах! Сейчас, Александр Сергеевич, подождите в гостиной, я мигом! — Степан удалился в недра спавшего дома, и уже через минуту в гостиную выбежал Неглинский.
— Что случилось?! — спросил он, наспех завязывая пояс на халате и разглядывая взъерошенного Александра.
— Арсений Андреевич! Господи, несчастье случилось! Пожар! — Александр говорил сбивчиво, нервно всплёскивая запачканными руками. — У Афанасия Игнатьевича лавка сгорела! Мы всю ночь… мы… — юноша свалился в кресло, обхватил голову руками и заплакал. — Мы всю ночь пытались… мы прямо мигом на извозчике, а там уже пламя. Городовой бранился на чём свет стоит, пожарные… Мужики какие-то пьяные… Афанасий Игнатьевич в истинном исступлении был: хватал кого мог и по целковому обещал, будто целковым что-то спасти можно было.
— Полно вам, дорогой мой. Успокойтесь! — Неглинский кликнул Степана и попросил принести стакан воды. — Объясните, как сгорела, когда?
— Сегодня ночью, — жадно глотая воду, принесённую Степаном, молвил Александр, — буквально час назад уже всё выгорело.
— Как же так вышло? — спросил Неглинский, положив руку на плечо юноши.
— Не знаю, ещё ничего неизвестно. Я к вам за помощью. С Афанасием Игнатьевичем…
— Что с ним? — встревожился Арсений Андреевич.
— Не могу описать, но он очень плох. Я боюсь за него, Арсений Андреевич. Он едва живой. Хрипит в бреду и за сердце держится, — растерянно произнёс Александр. — Могу ли я вас просить проехать со мной? Удобно ли это? У меня вот тут за углом извозчик стоит. Я ему два двугривенных дал.
— Удобно?! — воскликнул Неглинский. — Что за церемонии в такой момент! Подождите меня здесь. Я только оденусь, и мы тотчас отправимся.
У Калачёва они были уже через четверть часа. Бледный Афанасий Игнатьевич лежал в постели, едва шевелясь. Вид у него был крайне плачевный. Он молча смотрел в потолок, совсем не моргая и, казалось, не дыша. Неподалёку от кровати на столе стояли склянки с лекарствами, наспех принесённые его женой.
— Александр, оставьте нас, — вежливо попросил Неглинский.
— Да, да, конечно, извините. Я здесь за дверью буду, если что-нибудь потребуется… — Александр покинул комнату, аккуратно прикрыв дверь.
— Что случилось, Афанасий Игнатьевич?
— Арсений Андреевич, в лавке пожар случился. Пожар! Ужасный, непоправимый пожар, дорогой мой друг. Всё, всё сгорело дотла… — чуть слышно произнёс Калачёв. — Страшное пламя было, не подступиться. Тушили, тушили, а оно всё ярче и ярче. У меня прямо перед глазами огонь так и стоит. Всё прахом, всё… Вся жизнь насмарку…
— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Неглинский, щупая пульс Калачёва и держа в другой руке часы.
— Я себя не чувствую, — сказал Калачёв. — Я очень устал, наверное. Мы там с Александром всю ночь пробыли… — Калачёв освободил свою руку из руки доктора, перевернулся на бок и замолчал. — Одно к одному. Мистика какая-то, фантасмагория, не иначе. Завещание ещё это теперь, и вот всё в огне, прахом сгинуло. Кто они… зачем так случилось…
— О ком вы говорите? — удивился Неглинский и, решив, что Калачёв совсем бредит, достал из саквояжа тёмный пузырёк с притёртой пробкой. Откупорив его, он отсчитал пятнадцать капель в стакан с водой. По комнате тотчас разлился резкий, специфический запах валерианы. — Вам следует поспать. Вот, примите, Афанасий Игнатьевич, вам станет полегче.
Калачёв недоверчиво покосился на мутноватую жидкость, но, встретив твёрдый взгляд доктора, покорно взял стакан. Он выпил микстуру разом и тут же сморщился, словно проглотил что-то горькое и противное.
— Тьфу! — прокряхтел он, вытирая усы тыльной стороной ладони. — Арсений Андреевич, да это же чистая отрава!
— Вкусных лекарств, к сожалению, не бывает, — невозмутимо парировал Неглинский, забирая пустой стакан. — А теперь ложитесь и не рассуждайте.
— Как думаете, Арсений Андреевич, надо мне сейчас туда поехать? — спросил Калачёв, и голос его уже стал чуть тише, чуть мягче. — Быть может, моё присутствие теперь там необходимо?
— Вам ехать никуда не надо. Вам отдохнуть и успокоиться следует. Поберегите себя, — строго сказал доктор. — Вы сейчас лучше поспите, а я к вам после обеда наведаюсь, и мы обстоятельно всё обсудим. Хорошо? Афанасий Игнатьевич, вы меня слышите?
— Хорошо, — ответил Калачёв после некоторой паузы и снова повернулся к Неглинскому спиной, продолжая бурчать себе под нос что-то едва различимое.
Арсений Андреевич не стал более тревожить Калачёва и вышел из комнаты. Сразу за дверью в кресле дремал уставший Александр. В самом углу гостиной тихо сидела Ольга Петровна, словно ожидая указаний Неглинского. Она заметно нервничала и то и дело вытирала слёзы платком.
— Ольга Петровна, прошу вас не беспокоить Афанасия Игнатьевича. Поверьте, теперь это совсем ни к чему. Я дал ему немного успокоительного, и, кажется, он заснул. Он, по всей видимости, на грани настоящего удара был. Не в себе совсем. Говорит о каких-то людях, завещании… н-да, — Неглинский заметил во взгляде Ольги Петровны настороженность и продолжил более мягко: — Дорогая моя, поверьте, я понимаю, что вы испытываете, но покой теперь прежде всего. Позвольте ему выспаться… а обо всём остальном давайте уже позже переговорим.
— Хорошо, — тихо произнесла Ольга Петровна.
— После обеда, скажем, часа в три я буду у вас, если позволите.
— Конечно, Арсений Андреевич, как скажете. — Ольга Петровна ответила так же тихо, как и в первый раз.
По уходе Неглинского в доме воцарилась тишина. Александр заснул в кресле, Калачёв спал в своей комнате, а Ольга Петровна, неподвижно просидев на диване в гостиной с получаса, проникла наконец в комнату к мужу и села на стул возле его кровати.
Когда Калачёв открыл глаза, за окном переливался праздничный колокольный трезвон — в соседней церкви Космы и Дамиана отмечали престольный праздник. Солнце уже хозяйничало во всей спальне, и шумевшие за окном птицы возвещали о прекрасной летней поре. Афанасий Игнатьевич готов был отдать всё на свете, чтобы только узнать, что вчерашний пожар не более, чем страшный сон.
Он посмотрел на сидящую рядом жену так, словно хотел услышать от неё подтверждение своим мыслям, но скорбное лицо Ольги Петровны уничтожило в нём последние надежды. Лишь на мгновение он заглянул ей в глаза и тут же отвёл взгляд, уставившись в потолок.
Тёплый солнечный свет блеснул на её ресницах Ольги Петровны, и она заплакала, закрыв лицо измятым платком. Всхлипывания супруги вернули Афанасия Игнатьевича к мучительным воспоминаниям о пожаре.
В два часа пополудни явился Арсений Андреевич. В отличие от раннего утреннего визита, на сей раз он предстал во всём своём привычном блеске — высокий, стройный брюнет лет сорока пяти, с гусарской выправкой, аккуратными усами и небольшими бакенбардами. Одетый, как всегда, с иголочки — в тёмно-синий сюртук, безупречно белый воротничок и светлые замшевые перчатки, с цилиндром и кожаным врачебным саквояжем в руках, — он внёс в тихую, придавленную горем гостиную живую струю бодрости и деловой энергии. В его улыбчивых, но мудрых глазах светилось спокойное участие.
Доктор сразу подошёл к Александру, который ещё не покидал дома Калачёвых и, не имея возможности переодеться, предстал к обеду потрёпанным и насквозь пропахшим гарью.
— Александр, как вы? — бодро спросил Арсений Андреевич, делая вид, что совершенно не замечает плачевного вида собеседника.
— Как я могу быть теперь? Скверно…
— Ну-ну, Александр, не следует так драматизировать. Никто ведь не умер, слава Богу, а вы с такой гримасой. Припасите её на другой день. Как теперь Афанасий Игнатьевич?
— Право, не знаю. Я его с раннего утра не видел. Я вот тут в кресле заснул. С ним, кажется, Ольга Петровна находится.
— Ну что ж, давайте-ка проведаем его, — Арсений Андреевич постучал в дверь спальни, на ходу бросив юноше: — А вы, Александр, умылись бы да попросили у прислуги чего-нибудь чистого переодеться, а то на вас лица нет. Не дожидаясь ответа, доктор вошёл в спальню.
— Арсений Андреевич. Всё как в тумане, в дыму, если хотите. — Калачёв жестом попросил Ольгу Петровну оставить их наедине.
— Удалось ли поспать? — нарочито будничным тоном продолжал Неглинский.
— Да, самую малость. Трудно, знаете ли, с такими мыслями спать.
— Понимаю… — Неглинский замолчал, наблюдая за Калачёвым.
— В один миг из князей в грязь… в один миг! — говорил Калачёв. — Столько лет труда, и всё впустую, как будто и не было ничего. Понимаете, Арсений Андреевич, вмиг ничего не стало. Пепелище, дым, так сказать. Вот вчера было, а сегодня — нет, — Афанасий Игнатьевич нервно засмеялся, но тут же затих. В дверь вдруг раздался стук, и в комнате появился Александр.
— Арсений Андреевич, Ольга Петровна спрашивает, не угодно ли вам будет отобедать с нами? — выпалил Александр и смутился, понимая, что появился совсем не вовремя. Ожидая возмущения хозяина, он опустил голову, но, на его счастье, первым ответил Неглинский:
— Замечательное предложение, Александр. Принимаю его с удовольствием, да и Афанасию Игнатьевичу пообедать не мешало бы.
— Какой же теперь может быть обед? — возмутился Калачёв.
— Самый обыкновенный. Вам необходимо восполнить силы, дорогой мой. Хандрить и убиваться вам совсем ни к чему. Что вы, право, как девица лежать и страдать собираетесь?
— Но… — удивлённо протянул Калачёв, ожидавший совсем иных слов утешения.
— И потом, на обеде я настаиваю как врач.
Последние слова Неглинского убедили Афанасия Игнатьевича подняться и отправиться к столу. Через пятнадцать минут всё семейство Калачёвых вместе с Александром уже сидело за столом. Обед прошёл тихо, и только погорелец выглядел потерянным, чувствуя совершенное отвращение к еде.
Обед закончили чаем — всё в той же гнетущей атмосфере. После чая Неглинский наконец изъявил желание всё обсудить. Пройдя в кабинет к Афанасию Игнатьевичу, доктор сразу уселся в кресло возле письменного стола, достал из кармана портсигар и вынул папиросу.
— Афанасий Игнатьевич, позволите?
— Что? — переспросил Калачёв, нервно ходивший по комнате в наспех надетом домашнем сюртуке и что-то бурчавший себе под нос.
— Я говорю, позволите? — повторил Неглинский, показывая папиросу.
— Да, да… пожалуйста, — быстро ответил Калачёв и снова погрузился в размышления.
Доктор чиркнул спичкой и закурил, а Калачёв через мгновение внезапно остановился и бросился к письменному столу, с нетерпением выдвигая ящики. Уже через минуту их содержимое, состоявшее в основном из бумаг, покрыло зелёное сукно под пристальным взором хозяина. Калачёв лихорадочно рылся в листах, совсем не обращая внимания на удивлённого гостя.
— Ах, да где же оно! Чёрт бы его побрал! Да где ж ему быть теперь! Вот оно! — вскрикнул Афанасий Игнатьевич, держа в руке конверт.
— Что это? — спросил Неглинский, с настороженностью наблюдая за неожиданно засиявшим в болезненной улыбке лицом Калачёва.
— Это, Арсений Андреевич, судьба! Как ни крути, а Бог всё-таки есть, точно вам говорю! Определённо! — Калачёв быстро перекрестился.
— Право, не понимаю… О чём речь?
— Арсений Андреевич, — остепенившись, произнёс Калачёв, — скажите, могу ли я попросить вас об одной незначительной услуге?
— Всё, что вам будет угодно, Афанасий Игнатьевич. В чём, собственно, дело?
— Нет, вы постойте так сразу соглашаться, — Калачёв принял таинственный, но не менее болезненный вид. — Вы ведь ещё не осведомлены об обстоятельствах моей просьбы.
— Вы меня, право, озадачили, Афанасий Игнатьевич, — удивлённо ответил Неглинский.
— Всё-таки подумайте прежде.
— О чём же тут думать, Афанасий Игнатьевич? Что же такое вы мне можете предложить, что я с опаской должен это обдумать?
— Ничего такого я вам, конечно, не предложу, но…
— Так что же я всё-таки могу для вас сделать?
— Дорогой мой друг, позвольте мне вас так называть, ибо вы, как никто другой, достойны именоваться подобным образом. Нас с вами связывают уже многие годы. Вы были со мной в самые печальные дни — я говорю о кончине матушки моей — и сейчас в очередной раз доказываете свою преданность нашей дружбе. И хоть поутру вы здесь были по случаю исполнения врачебного долга, теперь я ценю ваш визит как визит настоящего друга и…
— Полно вам, Афанасий Игнатьевич, меня хвалить… — смутился Неглинский.
— Арсений Андреевич, — продолжил Калачёв, не слушая доктора, — вы стали свидетелем моего разорения, и рассчитывать я могу только на вашу помощь. Более искать поддержки мне негде, — Калачёв на мгновение замолчал и закрыл глаза, словно невероятная боль стесняла его грудь. — Можете ли вы помочь мне в одном очень странном и запутанном деле? Подождите… — Афанасий Игнатьевич сделал жест рукой, прося не перебивать его. — Когда я расскажу вам о нём, оно покажется вам фантастическим или, быть может, глупым. Однако в связи с последними происшествиями мне оно уже таковым не кажется, — Калачёв снова заходил по комнате. — Мне бы надо было об этом рассказать вам раньше, но я не подумал. Не увидел в том надобности… Струсил, смалодушничал, — каялся он. — Вот ведь надо было ранее вам открыться, совета вашего спросить, участия…
— Да что же это за событие такое, Афанасий Игнатьевич? Вы совершенно запутали меня, — обескураженно произнёс Неглинский, наблюдая за совсем незнакомым ему Калачёвым.
— Впрочем, раньше было бы и невозможно. Вышло бы какое-нибудь сущее недоразумение, а дело до того щепетильное, что я не мог допустить вашего пренебрежения. Однако теперь, неделю спустя, и сам вижу всё в ином свете, — Калачёв остановился и самым решительным образом продолжил: — Но сегодня может статься, что я не совсем собой владею. Вам, как доктору, конечно, виднее, но я чувствую, как мне сейчас даже легче говорить обо всём этом. Вот вы, Арсений Андреевич, меня, должно быть, иными глазами теперь видите, что даёт мне особую решимость поделиться с вами самым сокровенным и тревожащим… Так что потерпите меня ещё с полчаса и будьте снисходительны, если меня вдруг куда понесёт.
— Слушаю вас, Афанасий Игнатьевич…
Калачёв тяжко вздохнул, подошёл к креслу доктора, протянул ему извлечённый из конверта сложенный вчетверо лист писчей бумаги и, опустившись напротив, начал свой удивительный рассказ.

Продолжение следует...


Рецензии