Стихира-2

Что она видела за годы, прожитые с мужем? Почти ничего. Лишь в самом начале — недолгий светлый отрезок, года два или чуть больше. Тогда ещё казалось, что это любовь: были и тёплые слова, и единственная поездка на юг, когда Наденьке, их дочери, едва пять исполнилось.

А потом — каждое лето дача. Огурцы, которые никогда не вырастали как надо: скрюченные, хилые, похожие на червячков, они увядали, не успев окрепнуть. Дни сливались в монотонный поток: вскопать, посадить, прополоть, снова вскопать. Спина болела от постоянного наклона, а в душе росла тихая тоска. Зачем всё это? Чтобы к вечеру упасть без сил, а утром начать заново?

Когда ей перевалило за сорок, пришло прозрение — резкое, болезненное. Жизнь не кончилась, но молодость ушла. Половина пути уже позади, а что осталось в памяти? Мгновение. Моргнула — и вот уже пятый десяток.

Теперь пора подводить первые итоги. И главный вопрос — не «как жить дальше?», а «с кем?».

А что теперь? Жизнь текла монотонно, назойливо отсчитывая серые будни, будто искала, к какому углу приткнуться, да так и не находила.

Единственное утешение — Надежда. Дочь выросла серьёзной, ответственной девушкой, хотя подростковый возраст всё же оставил свой след. Лена до сих пор помнила ту ночь, когда Надя не пришла домой. Она не сомкнула глаз, металась между кухней и окном, вслушивалась в каждый шорох. А утром, увидев мать — заплаканную, с лицом, искажённым от бессонной ночи, — дочь мгновенно осознала, что натворила. Больше такого не случалось.

Потом в жизни Нади появился друг. И сразу стало легче: он встречал её после учёбы, провожал до дома, был той самой каменной стеной, за которой спокойно. Они до сих пор вместе — без пышных церемоний, без штампа в паспорте, но с тихим, выстраданным уютом.

А сейчас — стихи. Они заполнили пустоту в душе, подарили ощущение востребованности. Нет, она никогда не считала себя поэтом и не стремилась к этому. Но зато — о, чудо! — они помогали побеждать тоску.

Бывало, проснётся на рассвете, когда за окном ещё темно. Полусонная, едва приоткрыв глаза, она уже слышит, как стихи струятся строчкой — неудержимо, словно ручей. Тогда — вскочить, сесть за рабочий стол, схватить ручку: бумага и пишущие принадлежности всегда наготове. Главное — уловить первые две строки, а дальше слова льются сами, будто давно ждали своего часа.

Какое это наслаждение — опубликовать написанное! Не успевает она выложить стихотворение, а первые читатели уже здесь. И в душе разливается тихая радость, тёплая, как солнечный луч. А если кто-то оставляет комментарий — это и вовсе ни с чем не сравнимый восторг, словно сердце наполняется светом.

Как она нашла его? Почти случайно — листая чужие страницы без особого интереса, не задерживаясь ни на стихах, ни на их авторах. И вдруг — резкий толчок в груди: «Это Он».

Ничего выдающегося в его облике не было. Но Лена, женщина с тонким чутьём, сразу уловила главное: от его фотографии словно исходил тихий свет. Не броский, не кричащий — но ощутимый.

С тех пор не проходило и дня, чтобы она не заглянула на его страницу. Он не разочаровывал: каждый день — новые стихи, аккуратные, выверенные, будто маленькие подарки. Лена щедро рассыпала восторженные отзывы, старательно подчёркивая каждую удачную метафору, каждый точный эпитет. Ей казалось — он ценит её внимание. Особенно когда в ответ приходили эти сдержанные, почти старомодные фразы:

«Спасибо», «С уважением», «Наилучших пожеланий», «Да хранит вас Бог».

Каждое такое послание согревало душу. Когда от мужа дождёшься подобного? Жизнь пройдёт — и то вряд ли услышишь.

Она написала ему напрямую — сначала спросив разрешения. Получив краткий, но благожелательный ответ, обрушила на него поток сообщений: о стихах, о мелочах быта, о его здоровье. Беспокоилась, чтобы не перетрудился, чтобы берег себя.

Да, она не его жена. Но разве женщине обязательно быть женой, чтобы заботиться?

Юрий Смолов — псевдоним, но какой изящный! Она влюбилась даже в это сочетание звуков. Пусть ему уже под шестьдесят, но стихи его — молодые, ясные, порой дерзкие. Он женат, у него, наверное, дети и внуки. Для неё он — наставник, старший товарищ. А то, что в Москве живёт, венчало его образ ореолом загадочности.

Его ответы скупы:«Спасибо», «Благодарен за тёплые слова», «Не стоит, право…»

«Не стоит?» Откуда эти дореволюционные обороты в мире, где царит грубость и мат? Именно эта сдержанность подкупала Лену. Она плыла в придуманном мире, где каждое его слово становилось событием.

Но куда вынесет её это течение? Она не знала.

— Мать, ты со своим компьютером совсем «поехала», — начала Надя, едва переступив порог материнской квартиры. — Знала бы, что так пойдёт, не стала тебе помогать. Я смотрю, у тебя тут всё в запустении: пыль кругом, грязь. Ты когда последний раз убиралась? В холодильнике — шаром покати, одни несвежие пельмени. Ты чем отца кормишь? Как он это всё ещё терпит? Я приезжаю поесть вкусненького, а тут… Давай я в магазин сбегаю, куплю чего-нибудь.

Лена молча слушала. Она давно привыкла к этим упрёкам — с тех пор, как дочь переехала к своему жениху Фёдору. Раньше Надя даже яичницу приготовить не умела, а теперь вдруг превратилась в блюстительницу порядка.

Слова дочери скользили мимо. Лена пребывала в другом мире — тихом, светлом, доступном лишь ей одной. Никто не мог туда проникнуть, никто не имел права нарушать эту хрупкую гармонию.

Пока Надя говорила, лицо Лены озаряла едва заметная улыбка. Она знала: это не злость, а просто выплеск накопившихся эмоций. Фёдор, с его железной дисциплиной и строгими правилами, держал Надю в жёстких рамках. Не позволял выходить из дома без разрешения, но и замуж не звал… Дочь металась, как птица в клетке, но не решалась вырваться.

— Я много раз звала тебя домой, — тихо сказала Лена, когда Надя наконец сделала паузу. — Мы могли бы вместе проучить Фёдора, показать ему, что так нельзя.

— Не могу я с тобой жить, мама! — вспыхнула Надя. — Мы только и делаем, что спорим. Я хочу свободы!

Лена вздохнула. Свобода… Где её взять в этом мире, где все мы так или иначе зависим от обстоятельств? Бабушка Нади когда-то сказала: «Свобода, Леночка моя, это только на кладбище. Там все свободны будем».

Лена шла по набережной. Слева безбрежной гладью уходила вдаль Волга — спокойная, равнодушная, вечная. Справа вспыхивали разноцветные огни города, будто пытались её окликнуть, но она молчала.

В голове снова и снова звучали одни и те же строки:

Город, огни потуши,
Здесь я одна, ни души.
Черпаю море забвенья,
Треснула чаша терпенья…

Она повторяла их монотонно, словно заклинание. Больше ничего не шло в голову. «Нужно запомнить эти строчки. Дома допишу остальные», — думала она.

Но дело было не в стихах. Дело было в том, что терпение действительно подходило к концу. Она больше не могла так жить — между долгом и мечтой, между привычкой и желанием дышать полной грудью.

«Что дальше?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как предгрозовая туча.

И вдруг — словно вспышка: «Надо проситься в командировку в Москву. А там — будь что будет».

Мысль ударила с такой ясностью, что Лена даже остановилась. Ветер с Волги обдал её прохладой, будто подтверждая: да, это выход.

Москва. Другой ритм, другие люди, другая жизнь. Возможно, шанс начать заново. Или хотя бы — просто почувствовать, что живёшь.

Она глубоко вдохнула, будто пробуя на вкус это новое решение. Огни города мерцали, Волга катила свои воды — а где-то впереди уже маячила неизвестность.

И впервые за долгое время это не пугало...

                (продолжение следует))