Тринадцатый... глава 27

27
     Весна в том году выдалась тёплой и быстро просохшей от остатков снега. Он отпросился у Наташи до деревни, к бабке на могилу, и теперь уверенно гнал машину: ему нужно было вернуться к вечеру домой. Накануне, к нему за компанию пытался присоседиться Пашка, чтобы не было скучно, но он извинился и откровенно ответил, что к бабке в гости хочет съездить один. Прохладное утро нашёптывало хорошую погоду. Падая яркими лучами в боковое стекло, солнце по-летнему слепило глаза и приятным теплом лезло в машину. И даже под кожу, давая прилив бодрого настроения.
     Давно он в деревне не был, с самого прошлого мая: осенью съездить до бабки не получилось. Теперь он ездил в деревеньку с ностальгией, словно возвращался в далёкую детскую мечту, припорошенную сизым дымом из деревенских труб. Въезжая в деревню, он сразу заметил, что во многих ещё домах топились печи. Кособокие и старые домишки стояли вдоль улиц вперемешку с пока ещё добротными домами, ничуть не стесняя другу друга. Простор! Так и будут они стоять до поры до времени, год от года погружаясь землю от старости. Кто и что будет строить тут новое? А может и будут.
     Вот и его родной бревенчатый дом, немного почерневший, но всё-таки ухоженный, с раскидистой черёмухой под окнами и палисадником. Он вспомнил, что в нём росла когда-то небольшая яблонька, усыпанная вкусными рассыпчатыми яблочками. А на соседней через огороды улице прикорнула маленькая бабкина избушка, всего-то на одну комнатёнку, но её, почему-то, всегда хватало. Маленький кухонный закуток был отгорожен от комнаты печкой-голландкой, сложенной без всяких выкрутасов - топка да плита. Бабка, как-то умудрялась даже стряпню в ней печь. Натопив печку пожарче, она ждала, когда прогорят и немного остынут угли, и засовывала в топку маленькие листики. Спустя какое-то время, бабка доставала оттуда вкусные булки, как она их называла - шаньги, с картошкой и творогом, с морковкой и грибами. Носом он их тогда чуял, что ли? Всегда поспевал к тёпленьким.
     Он вздохнул: что ушло, то больше не вернуть. Грусть и тоска - слишком знакомое чувство для тех, кто такое помнит. Ты словно возвращаешься в своё босоногое, вспоминаешь самое сокровенное, и оставляешь часть души там, где всё закончилось - на маленьком холмике деревенского кладбища. Проехав вдоль села, он свернул на узкую просёлочную дорогу, накатанную вдоль оврага, убегающего вниз к узкой тихой речушке. Земля настолько просохла от влаги, что в боковое зеркало было видно, как за машиной клубится серая дорожная пыль. Быстро перекрестившись на входе, он отыскал глазами бабкин резной крест и пошёл вдоль могил к оградке.
- Здравствуй, ба... Прости, что редко. Дела.
Надев рабочие перчатки, он сгрёб прошлогоднюю листву с могилы и в самой оградке, заменил выцветшие и пожухлые за зиму цветы на новые, и сел рядом на лавочку. С фотографии на него смотрели грустные бабкины глаза.
- Всё путём, ба... Не спрашивай, - он вытер увлажнившиеся глаза.
     В деревне даже за грудиной трещит по-другому, словно при рождении ты прилип к этому месту своими хромосомами. Деревенский воздух - он особый, нигде не пахнет полынью так, как здесь. Ей пахнет даже прошлогодней: полынь вместе с лебедой и крапивой ожила, зеленея пробившимися молодыми побегами вдоль края кладбищенской ограды. Шёпот ветра, стоявшая рядом с оградкой небольшая рябина, шелест прошлогодних листьев под ногами... Здесь всё таит особый покой. Кладбище - хорошее убежище для тех, кто хочет побыть один. Безнадёга!..
- Притёр нервы? Впустил в душу тоску оврагов и полей? Вот и чеши до дома, пока солнце не зацепилось за макушки леса, - и короткое: - Пока, ба... Всё.
И только глупая дворняга проводит его недовольным лаем за деревню. Он достал из бардачка три мятных леденца. Кинув их в себя, он выехал на трассу и твёрдо нажал на педаль. Домой...
- Надо там ещё съездить на кладбище. К отцу, к дядьке Сашке, к Лёхе.

- Привет.
- Привет, Тимоха. Не прошло и полгода, как ты снова тут.
- Не хами. Вот по этой причине я часто и выхожу отсюда.
- Я хамил? Да шучу я с тобой. Ты прям вообще... Как в песне: единственный способ понравиться всем, это, пл..., умереть. Тимох, почему ты меня не поздравил?
- С чем я тебя не поздравил?
- С присвоением звания - «майор».
- А ты сказал мне? Я впервые слышу.
- Я завтра на учёбу уеду, на неделю. Не теряй.
- Ты сегодня взвинченный, какой-то. Совсем не хочешь по-доброму разговаривать?
- Я в деревню к бабке на кладбище ездил, туда и назад. Устал малёхо, да и взгрустнулось.
- Ты поступил некрасиво, Ваня. Мы в прошлый раз не договорили, ты не дождался и ушёл. У меня момент нехороший был, я решал семейные вопросы. Свои психи оставь себе.
- Я даже написать тогда ничего не успел, у меня свои дела были. Какие психи?
- Не оправдывайся.
- Тимох, ты конкретно заводишь. Ты хочешь, чтобы я орал? Я наору тогда, раз потребность великая есть. У меня минут восемь свободных, Натаху сегодня не везти на работу.
- Я тоже подумал, что тебе понравится наорать. Ты просто кинул меня одного и ушёл.
- Вчера - мы уже проехали. Жми на педаль, и на работу. Я улыбаюсь.
- Пока. Пофигачил я по делам.
- Пока. Не гони, и тормози.
- Не твоё дело. Как хочу, так и еду. Командуй там, а мне всё пофиг. Ушел я.
Отвечать он не стал. Закрыл страницу и уехал на работу.
     Проснулся он среди ночи от шума, порывистый ветер бился в оконное стекло спальни и монотонно гудел на крыше. Вечером Наташа собрала ему сумку с вещами, а утром он скажет ей - пока, и вновь разлука с домом. Он лежал и думал о предстоящей поездке на учёбу. В нём играла лёгкая злость, словно осталась какая-то недосказанность, и она точила его изнутри. Он вышел из спальни и сел за компьютер.
- Тимоха, есть смутное подозрение, что ты тяготишься всем, что со мной связано. Может ты боишься? Или пытаешься сбросить этот балласт? Дай Бог, чтобы я ошибался. Я проснулся и не могу уснуть. Три часа ночи. А ты спишь. Тимоха... Мы придумали здесь свой мир, и он был нашим. Может тебе в нём плохо? Приеду с учёбы, и если ты уйдёшь, то я не обижусь. Мы в любом случае будем помнить теперь друг друга.
Он ушел в спальню и тут же спокойно уснул, словно выполнил тайный внутренний долг. Друга утром на сайте не было, но Тимоха оставил ему сообщение.
- Что попало тут написал. Но красиво! Жду тебя.
     Попрощавшись с Наташей у двери, он уехал с ребятами на работу, там оставались мелкие дела по командировке. Позже Федя увёз его в аэропорт. В самолёте он уснул и проспал до конца полёта. Устроившись в расположении, он созвонился с Вайсом и Ромкой и сообщил им о своем приезде.
     Чувство приятного тепла разлилось внутри, когда на одном из Московских вокзалов он встречал выходящих из электрички Вайса и Ромку. Они приехали к нему, предварительно договорившись по телефону о встрече.
- Вань, поздравляю с присвоением внеочередного звания. Рад был такой новости, - Вайс пожимал ему руку, приобняв другой за плечо.
- Давай, Ванюха, - Ромка крепко потискал его. - Вайс, заметь, с каждым годом всё твёрже становится.
- Ну, ещё бы! После тридцати годов парни утрачивают во внешности остатки молодости и приобретают капитальное мужское обличье. Я бы сказал - наливаются мужчинским. Пошли в кафе.
     Они сидели за столиком в маленьком уютном кафе у вокзала, возле большой вазы с каким-то тропическим деревом у окна.
- Как Наташа себя чувствует? Забрал из больницы?
- Да. Всё нормально.
- Молодцы, забабахали сразу двух. Ну, рассказывай, как работается?
- Нормально, дядька Юра. Работаем. Одни нас ругают, другие хвалят. Газеты, статьи, интернет. Как-то не очень комфортно. Высказывания про нашу службу разных деятелей в прессе читаются словно намалёванные надписи на заборах. А на сайтах, что пишут? Иногда зло берёт и хочется сказать: не знаете, так не судите со своей колокольни. Но и наши ребята отвечают, отпор идёт по полной.
- Не обращайте внимания на таких специалистов в кавычках, и не ввязывайтесь в дискуссии на сайтах. Люди разные, и каждый затачивает мнение под своё. Я горжусь, что работал с ребятами под Аргуном, Алхан-Калой, Гудермесом, Грозным, и с теплом вспоминаю службу, - Вайс помолчал. - Вань, а оно нам надо, чтобы нас понимали и сочувствовали? Ругать могут многие, а понять - единицы.
- Крайняя командировка сильно вымотала.
Он подробно рассказывал о прошедшей командировке, а ребята молча слушали.
- А чё по связи подмогу не вызвали? - спросил Ромка.
- Чем её вызвать? Глухомань, у нас связь заглохла. Силы равные, и мы посчитали, что справимся. Да и тесно там было, вертушке негде повернуться. Они умные стали, выбирают места поглуше, повыше и подальше. Выборы же были. Их много там по горам колупнули. Крепкий замес был, все силы на счету.
- Когда у тебя контракт заканчивается? Год остался? - Вайс смотрел на него исподлобья.
- Полтора года. Я ещё побегаю.
- Ну и как? Думал, что будешь дальше делать?
- Нет пока. Сам не знаю, надо решать, - он поднял глаза на Вайса. - Не знаю, Вайс.
- Вань, - Ромка тоже внимательно смотрел на него. - У тебя дети будут. Ты хорошо побегал, дослужи своё и уступи место другим. Там не скоро закончится.
- Не скоро, знаю. Поражает жестокость этой тихой войны. В своей же стране столкнулись лбами, своих подрывают.
- А разве войны были когда-нибудь милосердными? - Вайс усмехнулся. - Далеко не полезем: Великая Отечественная, в которой миллионы заживо сожжены в печах концлагерей, массовые расстрелы, повешения, пытки и испытания на живых людях. А сейчас нашу Великую Победу хотят раскроить, кто как хочет. Царь сколько на Кавказе воевал? И ничего, история только богаче стала. Нынешнее поколение не надо ругать, оно не хуже прошлых, и задачи свои выполняет достойно. И пример тому - Северный Кавказ, август 2008 года. Наши парни в бою не дрогнут и словом отхлещут так, что уши завернутся. И не от бескультурья мы так, а просто душой болеем, когда Россию грязью поливают.
- Поливальник бы перекрыть разок, - буркнул он.
- Кстати, - продолжил Вайс. - В августе 2008 года группа спецназа грузинскую бригаду разогнала в Сенаки. Разведчики ВДВ подлетают к их базе на БМДэшках, а там спецы наши уже шашлык едят. Ещё горячий! Доблестные грузинские воины побросали всё вместе с боевой техникой, и деру дали.
- Ни один морпех США в безвыходной ситуации не подорвёт себя гранатой, спасая своих. А наших пацанов-срочников и офицеров десятки таких было, которые ребят собой закрывали, - Ромка болезненно поморщился. - Ни один морпех США не рубился в рукопашную до последнего бойца. А наши покроют матом, и вперёд.
- В 1996 году в Боснии миротворческая миссия проходила, и была там одна история, - Вайс откинулся на спинку стула. - Генерал США и наш поспорили, у кого танки лучше. Ну и решили на Адриатике пострелять по движущимся в море мишеням. Постреляли, провели анализ и оказалось, что наши танки стреляли быстрее и точней. Американец в шоке! У них же через спутники компы бортовые и оборудование навороченное, а наши имеют их на своих дровах. Наш генерал тоже с приколом, плюнул на палец и в небо - по ветру пошло. Американец глаза на выкат, не понимает. А наши ребята поржали, и пятьдесят процентов руки от локтя американцам - держите! Типа - ваша навороченная техника нам до одного места.
- Они думали, наверное, что наших ребят учат дубинами и вилами воевать.
- В 1994 году на «Миротворце-94» срочники спецназа ГРУ сделали американцев по всем статьям. На нашей физподготовке они умерли: наши ребята их нормативы выполнили, а они наши нет. А с нашими парашютами совершать прыжки они вообще отказались, скорость снижения - 5 м/сек для них неприемлемой оказалась, - Вайс подвинул к себе тарелку с мясом, принесённую официанткой.
- Американцы? Да у них вся война - бомбёжки, и ни одной крупной сухопутной операции, - вставил своё Ромка. - А их рейнджеры отличились в Пакистане, когда брали Бен Ладена. Незаметно вроде подкрались, в них даже не стреляли, а потеряли самый крутой вертолёт, несмотря на навороченную в нём лазерную хрень.
- Американцы сначала гасят бомбардировками, а потом идут войска. И их абсолютно не волнует население. Они считают, что выполняют особую миссию. А в России сначала выводят население из зоны боевых действий, иногда даже ценой жизни солдат. И плохого ничего и никому Россия не сделала. Когда запылала Югославия, то её народ просил помощи у России. А чьи стингеры стреляли по нашим в Афгане? Чьи снаряды бомбили Осетию? Наших американских друзей.
- Вайс... Да, мы-то за себя постоим, нам бежать некуда. Лучше нашего «калаша» ничего пока не придумали. И таких чувств, выраженных русским матом, нет ни в одной армии мира. Давайте, - он тоже подвинул к себе тарелку.
- Кстати, на плановый ремонт одного американского танка уходит около года. Да на черта он такой нужен? Т-34 - лучший танк войны. И не потому, что метко стрелял и быстро бегал, а потому что был технологичен, его в лесу могли отремонтировать. Хоть летом, хоть зимой. Так и со спецназом. Наши парни на тушёнке и портянках воюют, а америкосы без телика и горячего душа загибаются. Давайте, - Ромка плеснул из графинчика в рюмки, наливая пополней. - Чего уж по половинке, давайте по полной.
- Куда льёшь? Прям до краёв, - Вайс за горлышко приподнял графинчик от своей рюмки. - Штатовские отделы пропаганды умеют поливать грязью спецов других государств, в том числе и нашего, и принижать их качества перед американскими. Но в американском спецназе тоже нет дураков, у них есть грамотные инструкторы,  и они говорят: «Хэй, парни, даже не думайте всерьёз вбивать в мозг, что русская «Альфа» или спецы ГРУ - лохи, что наши коммандос порвут их в клочья. Будете так думать - в клочья порвут вас». Гордыня - большой грех для обычного человека, а для бойца спецназа - она смертельная опасность.
- Помните, как спецназ погибал в ловушке? В двух километрах стоял танковый полк и не смог им помочь. А вот известный полковник - молодец мужик. Плюнул на всё и сто пятьдесят спецназовцев ГРУ вытащил из котла. Давайте уже, - от алкоголя всё внутри запылало жаром. - Ребята, я ведь пообедать не успел, вас торопился встретить.
- Так и мы, Вань, тоже с поезда и голодные. Давайте, наворачивайте, - Ромка выпил, крякнул и взял со стола вилку.

     За разговорами, он чувствовал в Вайсе всё ту же тревогу. Что-то непонятное было в его настроении. Не решаясь спросить напрямую у Вайса, он при первой же отлучке его от стола спросил у Ромки:
- Ром, не пойму я, что с Вайсом происходит?
- Вань, не знаю я. Вроде у них с женой нелады. Она в Испании сейчас живёт с младшей дочкой. Не скажу точно, но вроде уехала она года полтора назад.
- Он один живёт?
- Нет, со старшей дочкой и внуками. Дом большой строит, чтобы все были под одной крышей.
- Про дом он мне говорил.
- О чём беседуем? - вернулся Вайс к столу.
- Вайс, ты не поверишь, но о тебе. Почему супруга уехала? - спросил он напрямую.
- Жизнь сложная штучка, в ней перекосов много. Младшей дочке учиться надо было в Испании, а я дом строю. Кому ехать? Супруге. Да и переводчик она с испанского, карьеру там сделает.
- А как ты, дядька Юра? Плохо же отдельно жить.
- Никак, Вань. Два раза в год я туда уезжаю, два раза в год она сюда приезжает.
- Юрок... Чё ты сидишь, и мозги ему паришь? - Ромка наклонился к нему и резко выдохнул: - Ванька, да изменяла она ему! Всегда изменяла. Сколько он по горам ходил, столько она ему и изменяла. Прости, Юрка, зло у меня кипит, - Ромка встал, резко откинул стул и ушёл.
     Сидели они с Вайсом молча. Ромкины слова резанули его словно ножом. Вжык, и горячая кровь внутри. Такое чувство не объяснить сразу: ему вдруг показалось, что изменяли не Вайсу, а ему.
- Не сердись на Ромку, это обида за тебя в нём хлещет.
- Я знаю. Что мне на него обижаться, он правду сказал. Я верил ей, как себе. И вас ещё, пацанов сопливых, учил как надо супругу выбирать. А у самого вот так получилось. Давай закроем эту тему. Больно, Вань.
- Давай закроем, - он посмотрел на подходившего к столику Ромку.
- Юрок, прости. Не сдержался я.
- Всё нормально. Не хотел я, чтобы ты знал, Вань. Переживать будешь.
- Буду, Вайс. Очень буду.
- А про разговоры о службе, я вам так скажу. Сидел я как-то со своим знакомым вот так же в кафе, и разговорились мы про эту войну. Просто так разговорились, к слову пришлось. Я там был, да и он прошёл её хорошо. И в разговоре он вдруг говорит: «Ты знаешь, есть ещё круче группы. Туда попадают лучшие из лучших, и только по приглашению. Можно всю жизнь строчить рапорта, проситься, да всё будет без толку. Решат взять - возьмут. Все группы офицерские, все разведчики: литёхи, капитаны, майоры, отслужившие в СпН и других разведвойсках, повоевавшие. Опыт у всех хороший. Все они - реально фанаты, и уровень подготовки у них очень высокий. Там не служба, там жизнь. Воюют они всегда и везде. Большинство из них долго не женятся, живут без семей, без детей, потому что командировка идёт за командировкой. А в промежутке - учения и тренировки. Бойцов из молодых офицеров они готовят сами. О количестве групп не знаю, да если бы и знал, то всё равно бы не сказал. Был у меня знакомый: умный, умелый, выносливый. На вид не «рекс», но по результатам работы был признан лучшим группёром в роте. Его группа ребят-срочников активно гоняла боевиков по горам, уничтожая под ноль базы и схроны. А на вид - тихоня. Ему предлагали попробовать себя в такой группе, а он отказался. Я, говорит, фанат, но не настолько. Там жить надо этим - на сто процентов». Он говорил мне это, а я сидел и молчал. Что я мог ему сказать? Улыбнулся, покивал головой, что да, что тоже слышал о таких группах. Вот и всё, ребята.
     Они долго сидели за столиком в кафе и разговаривали, наполняя рюмки по чуть-чуть. Расставаться - жуть как не хотелось, но ему нужно было ехать в расположение учебного центра, а ребятам на вокзал. Проводив его на такси, чтобы он успел попасть до закрытия, ребята уехали на электричке в пригород Москвы к Ромке.

«Добрый красавец Вайс. Зря она... Очень зря, - жуткая обида за Вайса грызла его. - Нельзя было поступать с тобой так. Нельзя!».
Он знал, что Вайс никогда не обвинит супругу, и не сделает ей больно. Он будет терпеть сам. И только седина откровенно расщедрившись густо припорошила его тёмные виски, да грусть в глазах стала глубже и сильнее. Забросив руки за голову, он лежал на кровати с закрытыми глазами и вспоминал.
     Однажды, в очередную командировку, Рома Ковалёв ехал хмурый и грустный: у него случился нехороший скандал с женой, и она ушла. Они спрашивали у Ромки, но на все вопросы он выдал один ответ:
- Пацаны, пл..., не шевелите меня. Потом скажу.
На одном из коротких привалов, видимо не в силах больше держать себя, Ромка разговорился.
- Ромкину сказку о любви хотели послушать? Ну, так слушайте. Кому-то же надо это слить. А кому, как не вам! А, братцы? Вам, это надо?
- Рассказывай, давай. А то ходишь застывший, как мумия фараонская, - Вайс сердито посмотрел на Ромку,
- Я же счастливый? Правда, Вайс? Ну давайте, слушайте. После крайней командировки я не звонил своей Аньке, что возвращаюсь. Мы же с раннего утра домой заваливаем, вот я и завалил нечаянно и внезапно. Открыл дверь своим ключом, а там, - Ромка помолчал, кусая злость на дрогнувших губах. - А там красота моя со своим школьным дружком мило спят в нашей кроватке. Он, сцуко, на моей стороне, на моей подушке, и под моим одеялком. Сгрёб я его сонного из постельки, и как дал об шкаф. Дверка вылетела на... сразу. Ну что, говорю, пацан, шкерься хоть в этот шкапчик. Сгрёб я его ещё разок, и в двери спальные, а потом вдогонку во входную дверь. Сидит он в коридоре в уголочке, сжался, голову закрывает и жалобно щебечет - Рома, я не хотел. Я двери открыл и выкинул его прямо в трусах. Жалко, что в трусах он был. Хотел его до улицы так гнать, да думаю, ладно, там в квартире Анька верещит. Вернулся в спальню. Она голенькая, одеялком прикрылась, в комочек сжалась. Встать, говорю! Она как пуля подскочила. Неси штаны, говорю, своему ё... другу, а то застудит, не дай Бог. Она как была голышом, так и похватала его шмутьё. Унесла. Вернулась, дрожит вся, халатик шёлковый натягивает. Что колотишься, говорю, лапа моя? Чемодан собрала и следом. Она тоже замурлыкала - Рома, прости. Не доводи до греха, говорю, Анюта. Исполняй. Собирай трусы и быстро. Видишь, говорю, какой я спокойный, и трогать меня щас нельзя. Не порть Роме жизнь, сидеть в тюряге за тебя я не хочу. Она начала вещи собирать, а я с кровати ей бельё спальное покидал. Складывай, говорю, на него ё… друга своего. Ушла она быстро. Я в ванну, отмок, а потом так нажрался водяры, что сутки на диване проспал. Выспался, и даже кровать из спальни на помойку вынес, другую купил. Всё, пацаны! На этом моя жизнь семейная закончилась.
- Да-а, - протянул тогда Вайс. - История. Да ладно, Ром, не загадывай. Отойдёшь маленько, а дальше видно будет.
- Не, Вайс. Развёлся я подчистой. Хорошо, что ребёнка не нажил. Так проще, а то было бы больней. Не верю больше, и один теперь буду. А для себя и так девчонок много. Всё! Занавес. Низкий поклон, и хлопайте Роме в ладошки.
- Нормально, - он кинул неспокойный взгляд на Ромку. - Даже не могу представить, что бы я в такой разводке делал.
- Чё ты паришься, Неволин? - Ромка зло сплюнул в сторону. - У тебя не будет так никогда. Понял? Ты - в фаворе у неба. Оно отвалило тебе женщину от души. Вот и цени.
     Он помнит, как тревожно тогда стало у него внутри, заныло там сильно. Той ночью, после Ромкиного рассказа, он лежал и думал: «Если бы с ним так получилось, что бы он делал?». И он не нашёл ответа на свой вопрос. По приезду из той командировки, он рассказал Наташе Ромкину историю и с надеждой заглянул в её глаза. Не выдержав его пристальный взгляд, Наташа улыбнулась:
- Не смотри на меня, я так не сделаю. Будешь верить или нет - это твоё право, а я говорю за себя. Успокойся.
За думами, он не заметил, как за окнами вставала заря. Не спалось... Возможно из-за тайны Вайса, может от воспоминаний, а может из-за казённой постели. Через несколько дней он возвращался домой. Сидя в кресле самолёта, он ещё раз прокручивал разговор в кафе. Домой он уезжал с чувством неприятной несправедливости. Нельзя было так с Вайсом. Да и с Ромкой тогда, тоже нельзя.
     Наташа была дома, когда он вернулся с учёбы. За время его недельного отсутствия ему показалось, что она ещё больше округлилась и поправилась. Он с интересом наблюдал за изменениями, которые с ней происходили. Обнимая и прижимая её к себе, он делал это бережно и осторожно. В тот вечер они долго сидели перед телевизором и разговаривали, изредка бросая взгляды на экран.
     На следующий день она уговорила его съездить в магазинчик для беременных и выбрала там пару-тройку чего-то из одежды. Примеряя её, Наташа спрашивала - нравится или нет. Она говорила шёпотом, а он согласно кивал: «Бери, Натаха. Бери всё, что тебе хочется». При этом, он успевал отвечать по телефону ребятам, звонившим ему по очереди. Обычные вопросы: «Как съездил? Что нового?». Он отвечал им и следил глазами за Наташей.
     К вечеру пришли ребята с жёнами и поздравили Наташу с днём рождения. Посидели за столом, выпили коньяк, девчонки - вино, и попили чай. Проводив гостей поздним вечером, они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и разговаривали.
- Наташ, ты колдунья?
- Конечно, колдунья. Разве ты не заметил? Зачем в глаза мои заглянул при встрече? Попал ты в них, и пропал. Взгляд твой поймала я тогда, и крепко зацепила за свой взгляд, - она засмеялась. - Анальгином это не лечится, и само не проходит. Я облако в твоём любимом небе. Я туман густой под твоими ногами, когда ты осторожно идёшь вперёд.
- Ну-у, насочиняла. Нельзя мне туман густой под ногами. Прилип я к тебе всем нутром, вот и всё. Если я говорил тебе, что-то нехорошее и грубое, так ты прости. Только я не помню, вроде не говорил.
- Тебе коньяк в голову стукнул? Нет, Вань, не говорил. Мы с девчонками на работе разговариваем иногда о жизни, и многие жалуются на сухость в отношениях со своими мужчинами. Одна говорит, что чувствует себя внутри милой и доброй, а в жизни быть такой не получается. Говорит, что она словно в маске живёт: всё её раздражает, быт долбит, спешка, дети, невнимание мужа. А я хочу им сказать - девочки, это вы не были в долгой разлуке, когда трясёшься за каждый прожитый день, когда ждёшь телефонного звонка, или звонка в дверь. Но... Я не могу им так сказать. Для них твоя работа - служба в обычном подразделении.
- А ты как себя со мной чувствуешь?
 - Я не чувствую такую раздвоенность. С тобой я такая, какая есть.
- Я «там» все свободные минуты думаю - как ты, и что делаешь. Тоскливо, и домой хочется.
- Ваня, ты сам решаешь, что тебе делать. А я вот думаю, не пора ли заканчивать? Дети у нас будут, сыновья. Подумай о них.
- Хотел бы я видеть своих сыновей настоящими мужиками, только не хочу им того, что прошёл сам. А про службу... Поживём, и там видно будет.
- У тебя сердце тук-тук мне в ухо. Я хочу послушать, - Наташа крепко прижалась щекой к его груди и затихла.
- Что ты там хочешь услышать?
- Тринадцатого. Ему плохо там. Он закрыт и не выходит.
- Зачем он тебе?
- Пожалеть хочу. Он не железный.
- Не трогай.
- Я только пошепчу ему, - прижав губы к груди, она прошептала: - Тук-тук... Воля - вольный на воле... Не прячься. Ты ведь тоже мой. Всё равно мой. Ты всегда возвращайся ко мне «оттуда». Как бы не было трудно - возвращайся.
- Ты кого сейчас волнуешь? Меня или его?
- Его. Я не волную. Я жалею. И он слышит. У него сильнее застучало сердце.
- Вот и не изменяй мне с ним, - улыбнулся он, почувствовав щемящее чувство внутри.
- Вань, а почему тебе нельзя туман густой под ногами?
- Потому! Спи, давай.
Он закрыл глаза. Растревожилось... Перевернувшись на бок, он полежал пару минут и вновь вернулся на спину. 
«Спи, уверенность моя надёжная. Наш с тобой воздух этой весной - хмельной и томный от ожидания. И ты понимаешь, что иногда я задыхаюсь в своей паутине, что мне нужна разрядка от собственных молний внутри. Состояние - словно током по телу. И хочется по горячим углям босиком, или по битому стеклу, как те индийские йоги. Попробовать, что ли?.. А ты права. Ты сделала меня по полной, влепила адреналин к себе. В самый первый наш день с тобой влепила. И ничего ты никогда не просишь. Подари тебе одуванчики - ты и им будешь рада. Роднуля моя, таблетка для жизни: пью, лечусь, и не выздоравливаю. И хочу ходить больным на всю голову».
Из этих мыслей его выдернул сердитый шёпот Наташи.
- Что ты крутишься? Ты понимаешь, что ты мне спать не даёшь? Или замри, или иди на диван, - она подняла лицо с сердитыми глазами от подушки.
- Мечтаю я.
- Мечтатель, коньячный.
- Всё-всё. Я на пузо и замер по приказу.
«Ещё и луна, почти полная в окне. Такое вот окно у нас лунное. Говорят, что неприятно спать, когда такая луна в окно светит. А когда она полная, то вообще жуть, какая вредная. Да ну на... Сколько я таких лун повидал, засыпая в горах в спальнике. И ничего. Не вредно. Не испортился. Всё, сплю я».


Рецензии