Тринадцатый... глава 8

8
     Колеса приятно шуршали по трассе, отсчитывая дорожные километры. Он ехал навестить мать перед очередной командировкой, так было всегда. Мать теперь жила у сестры Кати в соседнем краевом центре. Он старался уезжать ранним утром до рассвета, когда дорога ещё не загружена тяжёлым транспортом. Уткнувшись глазами в серую гладь дороги, он медленно давил на педаль, и машина набирала скорость. 130-140-150... Крепкие руки уверенно держали полосу, ощущение скорости давало тот драйв, которым он накачивал себя перед командировкой. Внутреннее напряжение достигало особой отметки: ему нужна была эта скорость, ему нравился этот риск, когда кажется, что он и машина сливаются в одно целое. Иногда он даже шептал ей: «Тава-ай, милая. Только я и ты. И мы надёжные и сильные. Ты будешь слушать меня, а я буду чувствовать тебя». Машина слушала и подчинялась. Раскрываясь навстречу скорости, он вбирал в себя прилив бешеной энергии, наполняя ей каждую клеточку своего тела. В невозможности больше держать накопленные внутри чувства, он прошептал через сжатые зубы:
- Я косынку завяжу узелком потуже, и пойду напрополой по свинцовой стуже, - слова знакомой до каждой буквы песни настойчиво вгрызались в мозг, и он отрывисто запел: - Зашагаю по земле северо-кавказской, с автоматом на ремне, рядом с братом Сашкой. Впереди Чабанмахи, там оплот Хаттаба, здесь за нас боевикам в долларах награда. Но неправду говорят, что все пули дуры, там в бессмертие своё пацаны шагнули.
Выдохнув из себя воздух, он сбрасывал скорость и какое-то время ехал ровно. А потом всё повторялось заново.
     Память и мысли... Вернувшись тогда из госпиталя, он ушёл в отпуск, чтобы окончательно восстановить себя после ранения. В то время они с родителями так и жили в своем доме, уже привычно и по-городскому. Ностальгия по деревне иногда мучила его. И тогда, срываясь из дома, он в один день «туда-назад» ездил к бабке на могилу. Там, в щедрой кладбищенской тиши, он приводил мысли в порядок и успокаивал себя тем, что вновь побывал у бабули.
     Отец с матерью тяжело пережили его ранение: у мамы опустились вниз уголки губ, и они напряжённо подрагивали, когда речь заходила о службе; у отца на лбу пролегли две большие борозды из морщин. После ранения родители уговаривали его оставить службу, а он отмахивался тем, что подписан контракт, и его нужно выполнять, что по окончании контракта подумает об этом. Прикипевший к ребятам в группе, он понимал, что теперь не сможет их оставить, да и сам всегда стремился к такой службе. Улыбаясь родителям, он знал, что ответ матери и отцу был простой отговоркой: службу бросать он не собирался. Больше всего переживала мать, отец в основном отмалчивался. Как объяснить матери, что значит настоящее мужское дело и мужская дружба?

     В ту зиму ничего особенного беды не предвещало, она пришла в дом неожиданно и разорвала их жизнь напрочь. Однажды, после очередного медосмотра на предприятии, отца направили на консультацию к онкологу и страшный диагноз, как приговор, ввёл в шок всю их семью. Отца положили на обследование в больницу, но легче от этого не стало - диагноз подтвердился. После беседы в клинике с доктором стало ясно, что никакая операция отцу не поможет, а только продлит немного срок жизни и страданий. Месяц от месяца отец слабел и из здорового и крепкого мужика превращается в беспомощного больного человека. В командировке, в редкие часы отдыха, он постоянно думал о том, чтобы отец его обязательно дождался.
     Десять месяцев упорной борьбы за жизнь, дни отчаянья и надежды, веры и напрасного ожидания улучшения. Смотреть на медленное угасание отца было ужасно тяжело. Последние пару месяцев отец не мог лежать и спал сидя, если это можно было назвать сном. Он поражался терпению и стойкости отца, который никогда не жаловался на боль. Сколько сил и выдержки было у него, чтобы не беспокоить своей болезнью родных. До конца дней отец был на ногах, передвигаясь по дому самостоятельно, и подолгу сидел в беседке на улице. Какие думы мучили в то время отца? Это было известно только ему, а им с матерью оставалось только догадываться. В последнюю неделю отец настолько ослаб, что не смог выйти из дома, а за три дня до смерти он не мог уже встать с постели. Однажды утром, после долгой и мучительной ночи, отец грустно сказал ему: «Сегодня ночью женщина в белом приходила», - и показал глазами в верхний угол комнаты.
     Ночь перед смертью отца была беспокойной, он ненадолго отключался, пытаясь уснуть, и опять просыпался не в силах сдерживать боль. Сильного обезболивающего хватало часа на четыре и его вновь приходилось колоть. Они с матерью просидели возле отца всю ночь, а утром он тихо ушёл. Отец ушёл настолько тихо, что в его поведении невозможно было увидеть всю тяжесть его состояния. Тем утром мать уехала в поликлинику за очередной порцией лекарства, а он остался с отцом. Отец слабел на глазах: у него падало давление, постепенно синели пальцы рук и ног, голос становился беспомощным и тихим. Понимая безысходность происходящего, он взял руку отца в свою и просто сидел рядом.
     Находясь уже в слабом сознании, отец с трудом сказал ему на прощание: «Сын, спасибо за заботу. И береги мать. Я всё. Ты прости, если я делал что-то не так». Он молчал, сдерживая себя и пытаясь не сорваться, чтобы не навредить своими чувствами отцу. Видимо, в трагический и опасный момент жизни, каждый человек задумывается о чём-то душевном и личном. И в полу-бредовом шёпоте отца он отчётливо услышал его последние слова: «Мамочка, родненькая. Как же мне плохо». Он говорил отцу, что скоро придёт мама и принесёт лекарство, а тот улыбался и слабо кивал ему в ответ. Через пару минут у отца закрылись глаза, он склонил голову на плечо и затих, теряя сознание. Повисла гнетущая тишина, и только слабый стук настенных часов гнал вперёд чуть слышную секундную стрелку. Он сидел рядом с отцом и смотрел, как на его шее упруго толкается венка, гоняя по телу чуть видимую отцовскую жизнь. Сердце пыталось биться ещё какое-то время, и через несколько минут уголки отцовских губ растянулись в лёгкой улыбке и застыли навсегда.
     Положив сидящего отца на кровать, он нетвёрдой походкой вышел из дома во двор и пробежал глазами по пустынной улице. Раннее утро. Влажный воздух от прошедшего накануне дождя хранил свежие запахи умывшихся сосен и берёз. Где-то вдалеке натужно лаял пёс, честно отрабатывая хозяйские харчи и не пуская, видимо, кого-то чужого в калитку. Навалившись руками на крашеный забор, он с минуту постоял так, осмысливая всё произошедшее. Острая грань между «был» и «не был», и острое неприятие случившегося. Не в силах больше держаться, он повернулся спиной к забору и сполз вниз. Перед глазами стояло небо и бегущие по нему лёгкие облака. Низко над соснами, чуть ли не касаясь крыльями макушек, кружил одинокий орёл, выискивая свою добычу. Сжав лицо руками, он закрыл глаза и опустил голову на колени. Его душили слёзы: в глазах стояла улыбка отца и та венка, упруго бьющаяся у него на шее.
- Оте-ец... Зачем ты оставил меня? Я ведь, ещё... такой маленький.
Открыв калитку во двор, мать сразу всё поняла. Она растерянно поставила возле него сумку и ушла в дом. Он сидел у забора не в силах подняться и пойти за ней, а из дома доносился до него горький мамин плач.
     Что случилось с ним тогда? Застыло у него всё внутри, замерло не проходящим комком боли. Он хорошо запомнил тот момент, когда в доме появились ребята: Вайс, Ромка, Антоха, Денис, Лёха. В груди у него тогда всё взорвалось, словно лопнула и зазвенела упруго натянутая струна. Он встал и ушел из дома в огород. Может он не хотел показывать им свою слабость? Может быть. Уходя, он заметил, как проводил его взглядом Вайс. Бессмысленно постояв на дорожке, он сел на скамью в заросшей синими вьюнами беседке. В углу на небольшом круглом столике, который они с отцом смастерили когда-то, стояла забытая отцовская кружка с чаем. Он закрыл глаза, не сдерживаясь больше и не вытирая бегущие слёзы.
- Как дальше жить, батя-я? Дай ответ.
Не открывая глаза, он сразу понял, что вслед за ним вышел и сел рядом на скамейку Вайс. Посидев немного, Вайс приобнял его и постучал ладонью по плечу:
- Плачь, Вань. Плачь и не стесняйся слёз, - Вайс помолчал. - Только оставь их тут, чтобы мама не видела, ей сейчас тяжело. Жизнь - жестокая штука, она не щадит даже маленьких и таких молодых, как ты. Не слушай тех, кто скажет, что ты должен быть железным. Ты, прежде всего, должен быть человеком: с сердцем, с душой, с чувствами. Да, мы многое должны терпеть, переступая через себя. Мы можем терпеть невыносимые условия, неизбежность каких-то обстоятельств, физическую боль. Душевную боль терпеть нельзя, ей надо дать выход. И нам подарили такую возможность - скинуть с себя душевную боль через слёзы. Не надо бояться их, и не надо давить боль внутри. Мы выплачемся с тобой, оставим слёзы тут, и будем становиться сильными. В дом сейчас войдёт не молодой сын Ваня, а мужчина, на которого легла ответственность за свою мать. Ты понял меня?
- Да, - совсем по-детски прошелестел он губами.
- Успокойся. И давай в бочку, мой лицо.
Он покидал на себя холодной воды, взял полотенце, всегда висевшее рядом с бочкой на прищепке, и сел в беседку.
- Приходи в себя, у нас с тобой много хлопот впереди. Ребята сделают всё необходимое. А сейчас мы помолчим, ты сам скажешь, как будешь готов.
Они сидели на скамейке, откинув головы на стенку беседки, и молчали. Наверное, в те минуты и появилась в них та крепкая сердечная доброта друг к другу. Наверное, в такие минуты она и рождается.
- Всё. Пошли, Вайс, - кинув полотенце на скамью, он твёрдой походкой вышел из беседки.
     Была суета, похороны, поминки, девять дней, была бумажная волокита и хлопоты по оформлению дома на мать, и другие заботы. Однажды, в голове у него пронеслись бабкины слова о скорой кончине отца. Так оно и получилось: отец ушёл, пережив бабку Наташу на три года. Возвращаться с работы домой, открывая дверь и переживая каждый раз всё заново, было тяжело, и порой даже невыносимо. Он старался глушить в себе боль, лишний раз не тревожа мать разговорами, но эта пустота и невыносимость бытия постоянно висела в воздухе.
     Живая боль... Кто сказал, что время лечит? Кто сказал, что она заживёт? Живая боль - это словно тебя подцепили крючком за жабры и забыли освободить. И теперь ты будешь жить с этим крючком всю жизнь. Это - когда твоя живая душа терзает тебя живого, и ты понимаешь, что от тебя отрезали самое дорогое и очень нужное. Это нужное и дорогое - было отцовским плечом. Можно кричать самому себе, не понимая и не принимая потерю, можно доказывать, что несправедливо так, что оставаться без отца тебе ещё очень рано. Только толку-то от этого крика! Наверное, нужно смириться с потерей молча, и оставаться в мыслях с отцом всю жизнь. Это может жить с тобой вечно.

     Эта «невыносимость бытия» гнала его из дома, ему казалось за счастье уйти в очередную командировку, только бы не слышать эту глухую тяжёлую тишину. Чувствуя его состояние, ребята не лезли с вопросами и говорили, чтобы он оставался дома, что заменят его «на пока» кем-нибудь другим. Он улыбался и упрямо кивал им в ответ:
- Нет, ребята, дома - никак невозможно. Дома - тишина.
- Вань, это болезнь, мы бессильны в таких вопросах. Нам остаётся пережить и перемолоть всё в себе. Душевная боль никуда не уйдёт, она останется с тобой, а жить надо дальше. Трудно, больно, но надо. Плохо – плачь. Это не слабость мужская, это может быть выход, когда совсем уже невыносимо.
Примерно так ворчал ему Вайс, укладываясь на короткий предутренний ночлег в этих глухих и неспокойных горах. Спать молодых всегда укладывали в середину, где теплей и безопасней. И кусок хлеба, который скупо делили на всех, незаметно отрезали молодым побольше. Он замечал это и пробовал возражать, на что Вайс добродушно улыбался. Ни для кого не секрет, что собираясь на задание группа берёт боевого снаряжения побольше, а прочего груза поменьше. В горах, ещё в армии, он понял истинную цену словам своего тренера: «Я мечтал о лишнем куске простого хлеба».
- Вань, у вас в армии были случаи типа суицидных? Бывает же, крышу заносит у пацанов, - спросил Ромка, подваливаясь к нему под бок.
- Нет, в нашей роте не было. Были такие, кто не выдерживал, их переводили сразу.
- У нас случился один такой скрипач, вскрыл венки. Зачем? Ты скажи по-человечески, что не можешь, переведут и все дела. Кровавых соплей, пота и километров, намотанных в марш-бросках, хлебали сполна, но я ни на минуту не пожалел за армию. Ты бы пошёл ещё раз по срочке?
- Аха, запросто.
- Я бы тоже пошёл, только в другую часть. Где я был, там уже скучно будет, а старшину Никитина инфаркт схватит, когда меня увидит. Помню, как на укладке парашютов он орал на нас: «Нежно и правильно укладывайте, иначе выкидыш случится».
- У нас тоже был спец не понаслышке, капитан. Вроде и не злой, но запомнил его навсегда. Он на всех шашку точил, вся бригада от него шарахалась. И не только нам доставалось, его даже офицеры боком обходили. Рота капитально впухала, а кто вялился на глазах без дела, так тем порой не позавидуешь - гонял всех по-чёрному. Справедливый мужик, хороший командир. Он запросто мог на офицера накатить, если тот срочника при нём несправедливо наказал. За глаза его все звали «папа». Он потом узнал и отреагировал: «Папа, так папа. Слушайте офицеров и учитесь». Он хорошо воспитывал, в том числе и в Чечне.
- Ты в госпитале лежал с ранением. Много там подбитых пацанов?
- Есть, иногда даже страшно было. Лежал там один. Я из операционной, лежу никакой, ничего понять не могу, но уже соображаю. Заходят его родители в палату, а он натянул одеяло, чтобы они не поняли сразу, что он без ног. А они уже знали. Отец сразу курить ушёл, а мать в слёзы.
- Ну и как тебе первые чувства при ранении? Приятно было?
- Аха. Боли вначале не было, потому как пуля все отшибает. Гидроудар. Все нервы отшибает, все нервные окончания. Потом уже, когда нервы очухаются от удара, начинается «ы-ы-ы-пля».
- Я в операционке с аппендицитом лежал в начале 2000 года, в терапии там контуженых ребят много было. Был там один, болями в голове сильно мучился. Век его не забуду, – Ромка откинулся на спину.
- Всё, пара часов на отдых, всем спать, - шугнул их Вайс.
- Да слухаемся, - отшутился Ромка, обнимая его. - Спи, Вань.
Он крепко зажмурился и снова открыл глаза. «Ромка, ты же спецом меня сейчас заговаривал», - пронеслось у него в голове. Глаза у него тогда, наверное, блестели. Да нет, точно блестели, только этого никто не видел. Он смотрел в небо и думал об отце. По другую сторону от него лежал Лёха.
     Ночь была звёздная. Небо в горах, как на ладони, а звёзды так близко, что протяни руку и дотронешься. Точно. Луна медленно ползла к своему полнолунию, оставляя незакрытым маленький кусочек, обозначенный сбоку небольшим тёмным очертанием. Ребята откровенно устали, и каждый из них, коснувшись головой земли, быстро провалился в сон. А разговоры эти были поддержкой и отвлечением от тяжёлых мыслей, и он благодарен был за это ребятам. «Мы выполним своё задание и вернёмся домой. Обязательно», - подумал он, засыпая.

     Мать переживала за него так, как переживала бы любая мать за своего сына, избравшего такой упёртый путь. Провожая и встречая его из очередных командировок, она жила в своём одиночестве и молила Бога, чтобы он вернулся побыстрее, чтобы в доме появилась ещё одна живая душа. Через два с половиной года после смерти отца, когда притупилась немного боль, мать сказала ему однажды:
- Вань, ты уже взрослый и самостоятельный, и я знаю, что ты сможешь жить один. Я решила продать дом. Мы купим тебе квартиру, а я уеду к Кате.
- Ма, ты чего придумала-то?
- Ваня, когда-нибудь мне придётся к ней переехать. Катя - дочка, а ты женишься, у тебя будет своя семья. Ты часто уезжаешь, а мне по здоровью плохо бывает. Катюша - медик, она всегда будет рядом. Не обижайся. Ты у меня сильный мужчина.
- Ма, я понимаю. Делай, как тебе будет удобно, а за меня не переживай, я смогу.
- Я ночи не сплю в думах о том, какую дорогу ты выбрал, - мать заплакала, и он прижал её к себе. - Вань, я как мать тебе скажу, - она отстранилась и вытерла слёзы. - Моё сердце рвётся, когда я смотрю фильмы про этот Кавказ. Плохо мне, а я смотрю, чтобы знать хоть немного. Когда ты родился, то мне в самом страшном сне не могло присниться, что я буду провожать тебя на такое. И не один раз. Мы с бабушкой вымаливали тебя у войны, когда ты в армии там был. А потом ранение твоё. И слава Богу, что живой остался. Я до сих пор трясусь, как в лихорадке, и боюсь потерять тебя. Ты снишься мне, когда там бываешь. Люблю тебя, сын мой, и плачу. И всех ребят, которым пришлось пройти через эту войну, жалею. Может остановишься?
- Ма, а баба-то откуда знала?
- Ты был там, и она знала. Жалко ребят, которые умирают неожиданно. Они молодые ещё, а время их уже пришло. Золотая молодёжь - эти чумазые мальчики на танках. Ванечка, а как матери пережить? Жили бы и жили в мире. А они прошли через эту войну, такая у них судьба. Умирают все: кто раньше, кто позже, кто от старости, кто по болезни, кто от пули. На всё воля Божья. Два года твоей службы, и сейчас, когда жду из командировок, я молила Бога, чтобы ты вернулся живой. Матери всегда будут ждать своих детей, и молиться за них. Вань... Может, остановишься?
- Ма, мне нечего тебе ответить. Честно.
- Конечно, глупый разговор. Я знаю, что ты по-своему сделаешь. Большой мой, - она потрепала его волосы. – Астма моя бушует, мне к Катюше надо быть поближе. А ты женись, сынок, тебе уже надо. Обрадуй мать.
- Нет, мам, не глупый разговор, нужный. Всё будет хорошо, я обещаю, - он видел, что разговор этот даётся матери с невероятным трудом.
Все дела были сделаны: дом был продан, куплена однокомнатная квартира, мать уехала, и он остался один. И спасибо небу, что рядом с ним были Вайс и ребята.
     Вскоре Антон Харитонов перевёлся на повышение в другой город, вглубь России. Вместо Антона в группу пришёл Федя Бабахин, сильный и крепкий парень с истинно русской внешностью и характером. Про таких говорят - врос корнями в землю. Федя въехал в группу без привыкания и подходов, словно был тут всегда. Ромка с ходу пошутил тогда над Федей:
- Бабахин, тебя парашют держит в небе? Не лопается от напряга?
- Нет, нормально всё было. Поначалу, правда, мат стоял конкретный, потом привык. Так что, если чё - то не обессудьте, - басил Федя в ответ.
- Мат в воздухе - это нормальное явление, это от счастья, - хохотнул Ромка.
- Меня первого выпускали всегда, по весу.
- Ну и как, обходилось?
- Было ЧП, у пацана надо мной стропы в косичку и схождение. Он раскручивался и не заметил, как влетел в меня. Бился он там, бился, но так и не смог вылезти, а может, растерялся. Вижу - дёрнул запасной, только и он не раскрылся. Летит пацан камнем на меня, ну и подхватил я его в руки. И как говорят у нас: - И с ветрами споря, белел на просторе, один парашют на двоих. А если бы не я был, а кто-то другой? Удержал бы он его?
- Орал пацан?
- Нет. Парень молодец, разговора нет. Только квадратные метры одного купола получились на двоих. Подбились мы с ним маленько, и ещё боялись потом, кто на разборе крайним окажется. Там же, как настроение у начальства: могли медальку дать, а могли и люлей не хилых отвалить. Мне медальку дали, а пацану отвалили, чтобы смотрел, куда летит и скользил вовремя. А мы довольные, живые и хорошо. Там счёт на секунды шёл, как получилось - так и вышло.
- А как в парашютисты принимали? Такого кабана круто сдвинуть с места, - они с интересом разглядывали Федю.
- Спокойно принимали, всей парашютной сумкой. Основной и запасной в кучу и по заду. Все летят дальше, чем видят, а я спокойно отпрыгнул.
- Федь, а как тебя такого в разведку-то взяли? Ну большой ты для разведки, - Ромка похлопал Федю по спине.
- Я им сказал в военкомате, что не сдвинусь с места, если в ГРУ или ВДВ не возьмёте. Здоровье есть, вольная борьба - кандидат в мастера спорта, качаюсь, бегаю не хуже других, вот и забрали.
- Сколько щас вес?
- Девяносто четыре килограмма было. Да они мне не в тягость, я всегда тяжёлый боекомплект носил.
- Ну, давай, вливайся в группу. Юра Вайс - Белый, - Вайс подал Феде руку. - Роман Ковалёв - Ковбой. Денис Шуваев - Дэн. Алексей Нечаев - Алой. Иван Неволин - Воля. Ну а тебя, как звать-то будем, Муромец? - Вайс хлопнул Федю по плечу.
- Фёдор Бабахин - Бах, но не композитор, - Федя растопырил пальцы. - А на гитаре я вам играть буду, командир.

     Люди-и. Мы же тоже люди! У нас тоже бывает тоскливо и печально внутри. Бывает противная мелкая дрожь, когда кажется, что ты, забытый всеми, ненужный и растоптанный, валяешься в своей одинокой спальне. Очнувшись, ты встаёшь и упираешься горячим лбом в оконное стекло, остужая свои спутанные мысли. Вконец обессиленный, ты идёшь на кухню и травишь себя очередной порцией алкоголя. Твоё сознание мечется, круг страшной памяти врезается в мозг, и ты идёшь назад в спальню и падаешь в кровать. А в голове - запах жжёных тел в горящих бэтээрах, дергающиеся на земле пацаны, когда в них попадают осколки и пули, рваные раны и истекающие кровью раненые. Ты лежишь и слушаешь, как в твоей крови сумасшедшим жаром растворяется алкоголь, а в голове упрямо считаешь – «501, 502, 503 - кольцо», и проваливаешься в небытие. Ты один знаешь, что пройдёт твоя хандра, ты встрепенёшься, словно намокший птичий птенец под дождём, и поймёшь, что не тебе старый и пьяный плотник сколотил свой очередной гроб. И ты знаешь, что оскал страшной действительности ни за что не сломает тебя. Ты будешь идти вперёд, втаптывая в землю всю грязь и жестокость, становясь сильнее для того, чтобы не получить по своей же роже растоптанным сапогом.
     Обстановка в горах практически не затихала, она перешла в текущую работу по предупреждению террористических операций, уничтожению групп боевиков и их главарей, уничтожению схронов с оружием и взрывчаткой.


Рецензии
Как щемяще,проникновенно,душевно,Наталья,так может рассказывать только человек,переживший подобное горе!Признаюсь,читая эти строки,я,суровый по жизни мужик,прослезился!Умница!Спасибо!Ваш читатель

Тё Николай Яковлевич   02.02.2015 13:23     Заявить о нарушении
СПАСИБО...большими буквами)))

Наталья Шатрова   02.02.2015 18:45   Заявить о нарушении