Тринадцатый... глава 21

21
     Любить себя... Наверное, человеку нужно это делать. Любить себя, жить так, как ты задумал, чувствовать так, как только ты можешь чувствовать. Если ты научишься любить себя, то ты научишься любить других. И тогда ты поймёшь, как это важно – любить других. Обратная связь: научиться любить других для того, чтобы научиться любить себя. Оказывается, человеку необходимо заполнить себя чувством любви, чтобы отдать это другому, а он - вновь тебе. И ты опять полон сил, энергии, жизни.
     Любовь к себе - это твои поступки, это необходимость побороть в себе многое. Побороть в себе не ту ложь, которая «во спасение», а настоящую, которая со временем будет точить тебя изнутри. Подавить свой страх, и сделать необходимый шаг вместо кого-то, чтобы потом не казнить себя мыслью, что ты поступил нечестно, неправильно, незаконно. Убрать из себя лень, гордыню, трусость, которые могут овладеть тобой и будут разъедать изнутри подобно ржавчине. Способность не допускать негативных поступков, жить в дружбе со своим внутренним и внешним миром. Это и есть любовь к самому себе. Не надо обманывать себя. Внешне, может быть, ты обманешь себя и других, но внутренне ты себя не обманешь. Внутренний обман будет точить тебя, как вода точит камень, заглаживая все шероховатости и делая его гладким и скользким. Человек не должен быть гладким и скользким, в нём должны быть зарубки памяти, боли, радости, счастья, горя, жизни.

     Вечер, в окне качается месяц, сверкая за шторами небольшим остро-отточенным серпом. Иногда он прячется за пробегающие облака, потом загадочно подмигивает и выскакивает вновь на волю.
- Месяц, месяц, ты могуч, ты гоняешь, стаи туч, - подмигнул он месяцу, закрывая глаза.
- Вань, что ты шепчешь? - Наташа сонно потянулась.
- Я шепчу?
- Шепчешь.
- С месяцем говорю. Ты же спишь и не разговариваешь со мной.
- О-о! Спи, давай, - Наташа уткнулась ему в плечо и засопела.
- Припала ко мне и спишь-сопишь. И всё хорошо. И пусть мысли твои не тревожатся. И пусть сны твои будут сладкими и цветными. Пусть, - он поцеловал её в макушку.
- Ещё хочу. Говори.
- Да-а? От счастья я готов орать, как будто я ещё мальчишка, и церковь будет нас венчать, я так хочу, прям слишком-слишком. Ты помнишь запахи полей, и аромат твоих ромашек? Нарвал охапку я тогда. Ромашки - только для Наташек. Твои я плечи обнимал, с тобой мы жадно целовались. Потом, Наташка, был провал. Наташ, мы чё не повенчались? – он забросил руку за голову. - Давай сходим, пусть нас батюшка Владимир повенчает.
- Давай сходим, Вань. Только спи сейчас.
- Сплю. Всё.
     Остывшая морозная земля, белый пух скользящих вниз снежинок, падающих на затерянный в пространстве маленький шарик под красивым названием Земля. Висит он миллионы лет в пустоте, обласканный горячим солнцем и спаянный навеки со своим загадочным спутником Луной. А ещё с двенадцатью месяцами-звеньями, которые убегают в это пространство, забирая с собой твои годы. Ты идёшь по ним счастливый, подбадривая себя весёлым мотивчиком запавшей в душу песни, или огорчённый какими-то мелкими или крупными делами. Ты клянёшь себя за эти дела и думаешь, что поступить надо было по-другому, но время уже ушло и протикало нужный срок. А бывает и так, что хочется загнуть на всё трехэтажным желанием от горькой потери или зла на несправедливость, и скрипеть зубами, чувствуя адскую смесь напряжения этих звеньев-месяцев. И спасает тебя только одно... Женщина!
     Всё-таки надо слушать женщину. Разве милости она у нас просит? Она просит малости. Клялся вернуться – вернись! Собери все силы для улыбки, найди слова ответные, и обещай. Просит не врать – ври! Вдохни глоток справедливости и ври, запутывая её словами в своем тупом терпении. Просит быть виноватым – будь! Соглашайся на всё, какую бы чушь она не говорила, заслуженно или незаслуженно. Ты - мужчина, а она всегда и во всём права. Просит любить – люби! По сценарию судьбы тебе выпало счастье спеть своё «до-ре-ми из семи» с женщиной, которая сейчас рядом с тобой. Она же не просит крушить, врать, грешить, злить. Она просит - любить. Только ты знаешь, как она может врасти в тебя, забирая остатки всех твоих сил, и без неё всё вокруг покажется мёртвым и ненужным. Она заберёт тебя всего, оставляя свою женскую суть в твоём сердце. И в дни твоего тупого одиночества, в часы, когда ты не находишь в себе сил уснуть от звериной тоски по дому, ты понимаешь, что сейчас ты сказал бы ей всё о своей любви. Господи-и, как же я её люблю. Слушайтесь женщин.

     На работе начальство подгоняло со сроками проведения соревнований по рукопашке и каратэ между спецподразделениями, и ещё шла срочная подготовка к очередной командировке. Порой казалось, что эта напряжённость висит рядом с ними, сжимая нервы в кулак. Это чувствовалось сильно, и они уже знали, что нужна хоть какая-то разрядка перед поездкой.
     Пятница. Вернувшись с работы, они с Федей стояли во дворе дома: нужно было поговорить, нужно было сделать что-то важное для всех. В воздухе витали небольшие морозцы, яркое солнце резало глаза, ветерок забирался под воротник и тонким холодком лез на спину.
- Ванюха, напряг висит в воздухе, не тяни сильно. Это - как струна у гитары: бзынь и рванёт. Мало ли оттопали, оттопаем ещё. Всё будет нормально.
- Мысли приходят чаще, чем встречается реальная угроза. Это уже привычка - заглядывать в будущее.
- Лучше ни о чём не думать, чем думать, что будет впереди. Не грей голову, и закругляй. В командировке, я понял, будет высоко и далеко. Ну и хрен с ним! Бум быть.
- Будем, Федя. Расстояние для нас - ничто. Главное - мы в расстоянии.
- Аллё, - Федя звонил Пашке. - Паш, где ты пропал? Я не могу дозвониться. На даче? О-о! Чё делаешь? Ты в ноздри так дуешь, что тут слышно.
- Скучаешь, Федя? Батарейки сели? Трансформатор подключи и заряжайся. Ликуй пока без меня, и да будет тебе счастье и гармония.
- Ты не знаешь, где Алька? Где-то опять в разъездах со своей, и телефон не берёт.
- Алька? Пусть он голову в окошко высунет, а то запарился уже, каждый выходной куда-то скачет.
- Всем задание дал?
- Не-е. Ваньке наушники с песнями на голову, пусть глухой ходит. Он думает много, у него скоро мозг вырвет.
- Ты скачи там веселей, вентиляцию тебе под трусы для лучшей обдувки. Рой там быстрее и возвращайся. Нужен.
- Снег с дорожек надо откидать, а быстро не получается. Чё-то устал я. Может, старею? А, Федь? - гыкнул Пашка в трубку. - А чё нужен-то? Я только что приехал на дачу.
- Ни чё. Выпить хочу. А как без тебя-то?
- Вы-ыпить? Так я щас, Федя. Я быстренько. Чирик, и я дома. Ночевать тут хотел, а теперь не буду. И снежок пусть полежит. Я щас, Федя. Я мигом. Вы-ыпить? Да я щас! Ждите.
Он стоял рядом и улыбался, слушая их разговор. Федя искал в телефоне номер Олега.
- Алло, Алька. Ну наконец-то. Ты где?
- Рядом, почти дома. Я в улицу заворачиваю.
- Давай. Мы с Ванькой тут стоим, - Федя отключил телефон.
- Федь, а чё ты дома бузил?
- Лена не пускала. Я ей говорю - надо мне, а она - сиди дома.
- Ну и сиди.
- Не могу, Вань, чё-то дребезжит внутрях.
Они оглянулись на подъехавшую машину, из которой, устало, вылез Олег.
- Чего не отдыхаете? Оля, иди пока домой, я потом приду.
- Знаю я, как ты придёшь. Стоите и чего-то соображаете, - улыбнулась Оля. - А где главный зачинщик? Где потеряли?
- На даче, скоро приедет.
- Всё ясно с вами. Олег, позвони хоть потом, - Оля повернулась и пошла к подъезду.
- Олег, чё-то ты такой усталый, - он приобнял Олега за плечи и пошутил: - Может кого другого, самого резвого взять в командировку, а тебя оставить. Тренируй тут руки-ноги с молодым пополнением.
- Ты чё, сдурел, что ли? Не пугай так. Альку оставить? Да он расхлещет тут всё со зла, - Федя нервно засмеялся. - Ща, Пашку дождёмся и разомнём душу.
- Дурачьё. Ну и шуточки. - Олег прищурился на солнце. - Что придумали?
- Выпить, - Федя тоже прищурился и посмотрел в небо.
- Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам, - он тоже поднял глаза к небу. - Что, Федя, манит?
- Манит, Ванька.
- Как ныне сбирается Вещий Олег, - повторил Олег вслед за ним. - А похрен, Вань! Круглое - носим, квадратное - катаем.
- Где Соловей-то? - Федя посмотрел вглубь улицы. - Олег, и чё мы тебя Алькой обзываем? Тебе не обидно? Если что, то ты скажи твёрдо.
- Нормально всё, зовите, - Олег взял из машины пакет. - Берите мороженку, а то растает. Оля забыла взять.
- Какая мороженка, ни чё внутрь не лезет, - он полез рукой в пакет. - Давай, не пропадать же ему.
- Да ну нафиг. Ещё бессонница поди, мучает? Федь, бери мороженку, не злись.
- А чё они дома спрашивают: чё и почему? - Федя откусил мороженое с палочки. - Я ещё не сказал про командировку Лене, а она уже тревожная.
- Ешь давай. Никто, никому, ничего ещё не говорил, – Олег достал мороженое.
Они стояли во дворе дома, ели мороженое с палочек и ждали Пашку. Пашка подъехал быстро. Выбираясь из машины с улыбкой до самых ушей, Пашка крикнул им:
- Во! Уже закусывают! Всё купили? Успели?
- Нет, тебя ждём, - Олег вытер руки носовым платком.
- А чё меня ждать? Я по дороге всё купил: и выпить, и закусить. Забирайте из машины. Куда идём?
- Ну молодца, везде успел. Ко мне пошли, - сказал он, принимая пакеты у Пашки. – Позвоните своим. Скажите, что мы рядом, чтобы не волновались. А хотя нет, зовите с собой. Точно, зовите. Картошки щас наварим и посидим.
- Я у тёщи из запасов по банке огурцов и помидор спёр, они у неё вкусные. Федь, забирай банки, - Пашка сунул банки Феде: одну под одну подмышку, другую под другую. - Чё хмурый такой?
- Хмуро, Паш.
- Ясно. Щас разгоним облака.
     Они сидели в зале на полу перед маленьким журнальным столиком, бросив на него быструю закуску и бутылку водочки. Вторую, он предусмотрительно засунул в морозилку, чтобы прямо холодненькую потом взять.
- Поматериться, что ли на Федю? Федот, в душу те компот. У тебя не лицо, а какая-то садистская морда, - Пашка резко вылил водку в себя.
- Это у кого морда? Вань, у тебя гвоздик, где-нибудь есть? Ща я его за шиворот, и к стенке на гвоздик, - Федя проглотил водку одним махом.
- Проснулся, Ваше Благородие? Чё злой-то такой?
- За командировку дома надо сказать, а я стесняюсь, - тяжело выдохнул Федя. - Новую кровать с Леной купили, а я и поспать толком не успел.
- У вас весна, у нас весна, одни и те же даты, у вас в руках бокал вина, у нас же автоматы, – пропел Олег армейскую кричалку.
- Бляхою ёму рэмэнной об заднэ мэсто. Нэхрэна спаты, нэхай родыну стэрэжэ. Зараза такэ, – разразился Пашка, закосив под украинскую мову.
- Анологычно, кумэ. Спыть гад у хати, а врагы на родыну пруть, як блохы, – поддержал его Олег.
- Бляхою? Тю, одурели! - возразил Федя. - Та шоб вас так гоняли бляхою.
- Тю на вас, це ж наш друже. Друже лэжать у койки с ридной жинкой хочэ, а вы бляхою. Дюже жалко Хведю, – включился он, подыгрывая ребятам.
- Про чё вы балаболите? Паш, вещай по-русски.
- Федя, стыдно мне за тебя. Тебя надо в первый класс сдать. Ты слушаешь задом наперёд и буквы попутал. Скрытый смысл перестал ловить?
- Выпейте валерьянки, - он в два глотка опрокинул в себя водку.
- Вот Алька у нас: спокойный, сощурит глазки, и всё тип-топ у него, – Пашка задумчиво посмотрел на Олега. - Федь, ты глянь, на нём даже майка радостная, жёлтенькая. Сидит в ней, как одуванчик на полянке. По любому уже вжареный, и хоть бы что.
- Алька, ты чё никогда не пьянеешь? - Федя был уже чуть захмелевший. - Вроде всегда поровну бывает. Масло ешь накануне?
- И сала ещё шматок, - подхватил Пашка. - Вообще, блин, не пьянеет. Как у тебя так выходит?
- Водочку уважать надо, и провожать в себя с нежностью. Тогда и она вас будет уважать, - Олег всегда пил не спеша, с расстановкой, основательно закусывая мясом. - А вы чё? Хренак, гы-гы, и глаза на раскоряку. Никакой культуры. Деревня!
- Ванька, он нас деревней назвал, - Федя сидел и мило улыбался.
- По три с полтиной щелбана ему. Каждый! Ребят, как я вас люблю. Прямо, во! - Пашка поднял руку и сжал кулак. - Я на дачке баньку откопал от снега, дров приготовил, прям в печке лежат. Осталось воды налить и чирикнуть. Два веника на лавочке. Тёща гаубицу не выдвигает на дачу, холодно. Поехали завтра, попаримся.
- Поехали, не вопрос. Только как завтра ехать - если сегодня пьём. Давай-ка, - он еле слышно, с чуть заметной хрипотцой, пропел-прошептал: - Сталь, ярким крылом, рвёт облака, пополам. Ты, где-то внизу, и светит звезда не нам, - а друзья уже громче и настойчивей подхватили: - А нам нужно успеть, что-то сказать. Знать бы, что! Но, мой горизонт сольётся с твоим, и ты узнаешь. Согревая наши души, выкупая наши клятвы, жизнь входит в берега-а.
- Завтра в баню не поедем, поедем послезавтра, в воскресенье, - Федя устало вытер лицо руками. - И ещё. Давайте Альку не будем больше звать Алькой? Давайте Олегом?
- Давайте, - Пашка перевёл удивлённый взгляд на Олега, как бы лишаясь сейчас чего-то дорогого.
- Ребят, мне по барабану, как хотите.
- Нет, я сказал, - Федя хлопнул Олега по плечу. - Не пацаны уже.
На кухне уединённо сидели их девчонки, их дорогие и любимые жены. Они верещали там о своём, не вмешиваясь в их разговоры. Они знали, что так надо. И конечно, они уехали с утра в воскресенье на дачу, парились, пили чай, смеялись, шутили. Жили.

     Время. Ночь. Тишина. И среди этой тишины обрывками... Пять-шесть лет: «Ванька-а, чёрт заполошнай, испужал до смерти»... Десять-двенадцать лет: «Выше ногу! Удар! Выше ногу, я сказал, чукотский мальчик! Каратист, мать твою! Удар!»... Пятнадцать лет: «Прощай, дядька Сашка. Я клянусь тебе!»... Восемнадцать лет: «Рота подьё-ём! Ванька-а. Ё-о-опр. Бег. Упал, рычу протяжно, сам себе»... Девятнадцать лет, и каждый с «калашом»: «Братцы, тащи гитару! Чё грустим? Не по нам ещё панихида стонет. Топай, я сказал, пл-. След в след! Духи-и!»... Двадцать лет, и протяжное: «Ванечка-а, внучек мой родненьки-й. Прощай, ба-а»... Двадцать три: «Спасибо тебе, сынок. Прощай, отец.»... Двадцать семь: «Лёха-а. Ва-айс. Ребята-а, ну нельзя же та-ак»... И добивает тревожное: «Ванька-а. Рома, давай его в кусты-ы»... Проснулся.
     Пацаны восьмидесятых, опалённые жестокостью: одни – ушедшие журавлиными стаями в небо вслед за дедами-героями, другие - оставшиеся наедине с собой и со своей гражданской войной внутри. И важно не то - как ты в том времени был, важно - каким ты в нём был.
     Как там у вас в душе, други мои? Может замело всё и холодит внутри, как холодит зима захваченное собой пространство. Может там льют дожди, и вместе с дождями плачется и вам. Может жарой обжигает, словно вливается внутрь алкоголь, но он не берёт уже вас. Чувства - это такой внутренний поток странствий и скитаний, в котором ты наполняешься всем, что тебе необходимо. А бывает и так, что в мыслях ты пробуешь списать в ноль весь накопленный негатив, поднимаешься в полный рост и доказываешь себе - что не болит, что заживёт. Ты закрываешь глаза и вбиваешь себе в мозг, что уснёшь и станет легче. А боль мужская, внутрюче-глубиная, опять выскакивает, даже если ты заставил себя уснуть.
     «Лёха-а, почему ты часто снишься мне? Просыпаясь от этих снов, я глубоко дышу, рычу внутри себя на «-ять» и ругаюсь грубым мужским матом. Кому это надо было!? Взорвать некогда мирный быт людей, перемешать всех в кашу и унести тысячи жизней. Не, Лёх, я не притворяюсь, правда болит. Бывает, что боль страшно лезет из меня, и внутрь прорастает тоже больно, цепляясь своими корнями всё глубже и глубже. А бывает немного отпустит, и тогда душа открывается всем ветрам, стараясь помериться с судьбой своей силой. И ты знаешь, что способен на это, и приказываешь себе: Стоять! Канатоходец по натянутым нервам, балансирующий на грани, заложник его величества шанса и жёсткого драйва. Да легко! Просто закрой глаза и медленно дыши. Лёха, а алкоголь в нас - он за тех, кто поднимался в полный рост. И шёпотом крикнем себе, что они остаются всегда в нашей памяти. А что хорошего на дне рюмки? Я тебя спрашиваю, Лёха! Я и себе задаю этот вопрос: Что ты, нахрен, там видишь? Дно! Посмотри внимательно, друг. Когда рюмка полная - дно одно, а когда она пустая, то и дно уже другое. Игра водяры, пл-, в отдельно взятой рюмке. Особенно, когда на свет посмотришь сквозь стекло. Но мы не испортим ей себя. Слишком мелкая она, для таких крупных ребят. Так что, удачи вам, други мои, и долгих лет жизни. А главное - маскируйтесь и не блестите оптикой. Скоро выходим».
     Время не щадит нас, толкая в водоворот событий, в бесконечность жизненных дорог. Оно заставляет просыпаться ранним утром для покорения нового дня, убаюкивает в постели ночью, даря удивительную способность заглядывать в собственные сны. Мы тонем во времени, застревая в заснеженных полях, и вдыхаем первоцвет весенних белых черёмух. Обласканные жарким зноем летнего солнца, мы с тоской смотрим осенью на улетающие вдаль журавлиные стаи. Незаметно для самих себя, мы радуемся раскрасневшейся рябине в палисадниках стареньких домов, разнообразию цветов, разбросанных на клумбах, старой облепихе с кистями плотных янтарных ягод, переспевших и уже осыпающихся. Мы замечаем босоногих мальчишек, бегущих летом с батькиной удочкой на речку, и вспоминаем своё ушедшее детство. Мы замечаем молоденьких девчонок в коротких юбчонках, солидных женщин, несущих в себе уверенность и добропорядочность. Мы с ностальгией вспоминаем своих бабушек в белых платочках, и непременно на огороде, с подоткнутой широкой юбкой и в фартуке, края которого держат усталые и сморщенные от времени и работы руки. Мы вспоминаем, как в тот фартук уютно ложились крепкие хрустящие огурцы, только что сорванные с грядки, пучок свежего лука и ветки душистого укропа. Мы всё помним, и это остаётся на пыльных полках нашей памяти, в её особой кладовой. Вход в эту кладовую открыт только для себя, а время просто подбрасывает на эти полки новые события.

- Привет, Тимоха. Сегодня на каратэ еду, пожелай мне удачи в бою. Жесткач будет полный. Если тебе ещё не ровно - как я и где я, так хоть мысленно болей за меня. Зря ты давишь общение. Может тебе так надо? Тогда вопросов нет. Для меня друзья всегда открыты, я привык к доверию. Когда человек закрывается - это хорошо чувствуется. И ты сейчас закрываешься. Холод твой чувствуется. Везде холод, даже к своим близким у тебя холод. Так нельзя, Тимоха. Родные ждут тепла, тогда и тебе пойдёт отдача. Думай иногда, что ты делаешь. И не возражай, мне со стороны виднее. Хочется много сказать для тебя и о тебе, и такое может сказать только близкий друг. Но, не буду.
- Удачи тебе, Вань. Ты справишься. У меня не лучший период в жизни, не обижайся. Не скажу, что всё у меня хорошо, но пока держусь. Мне так надо. Я сильный, я выдержу. А ты будешь первый, потому что я желаю тебе этого.
- Нет, есть сильнее меня. Который год не могу одного бычару завалить. Встречаемся и улыбаемся друг другу: «Привет Витюха», «Привет, Ванюха». Всё равно я его когда-нибудь завалю. Работай, давай там.
     Утро было морозным и ярким. Поток машин полз по дороге, обдавая её белым паром и снижая видимость почти до нуля. Обычно, в такие моменты бываешь особенно напряжённым и сосредоточенным только на движении.
- Привет, орёлики. А я милого узнаю-ю а по походке-е, - Пашка подходил к ним с широко растопыренными руками.
- Привет, орёлик наш, - он махнул Пашке рукой. - Что, мечты сбываются?
- Ха, Паша! - Олег сделал резкий жест рукой в живот Пашке.
- Ой-ёй! Ванька, он убил меня, - в шутку согнулся Пашка, подыгрывая Олегу. - Пошли уже, работу работать.
- У Ваньки после обеда каратэ с коллегами, а у Олега рукопашка. Надо им боевой дух поднять, - пробубнил Федя вслед Пашке.
- Неволин, пошли кости разомнём? - кивнул ему Пашка. - А Олега Игорёк поломает. Или — кто-кого.
     После обеда они уехали на соревнования. Отмахавшись на татами с тройкой соперников, он сидел на скамейке рядом с непобедимым Витюхой. Улыбаясь и пожимая руки после трёх побед, они подначивали друг друга перед встречей за первое-второе место.
- Витюх, когда же я тебя завалю? - в шутку спросил он, ожидая, когда объявят их выход.
- Ванюх, неужели для тебя это существенно?
- Не-е, - протянул он лениво. - Я не гордый, но азарт же, и завалить шипко хочется.
- Я тебе так скажу: мне неважно - первое-второе, я чувствую тебя, как сильного соперника. Я выхожу на татами и мне неважно - завалю я тебя или ты меня. Вань, мне именно с тобой в удовольствие помахаться.
- И мне. Ну пошли, сделай уже Ваню, - подмигнул он Витюхе.
И как не орали друзья, как не прыгали на каждом его ударе и очках, крайнее слово опять было за Витюхой.
- Ну погоди, всё равно я тебя завалю, - смеялся он, пожимая Витюхе руку после боя. – Сильный ты, чёрт, а я опять второй.
- Не за первый-второй бьёмся, а за удовольствие. Если я поддамся, так это неуважение будет к тебе, как к сильному сопернику. Поэтому - всё по чесноку. Не обижайся, и завали меня уже, я с удовольствием буду ждать. А вообще, запарил ты меня сегодня, - Витюха крепко пожал ему руку.
На следующий год, на межгрупповых соревнованиях спецподразделений по боевым видам спорта он завалил Витюху. По чесноку завалил!

     И вновь тревожное. Что греха таить, возникает это «тревожное» местами, а иногда и захлёстывает. Мысли в голове ещё никто не отменял.
- Тимоха, у меня не остаётся времени. Обещай, что всё у тебя будет в порядке.
- Обещаю. И ты обещай, что всё у тебя будет хорошо.
- Прости, что не писал тебе, куча дел была.
- Неволин, я не слышу ответа. Мне это очень важно.
- Я обещаю, всё будет нормально.
- Ты меня не обманешь, я знаю. Я буду ждать. И дождусь.
- Дыши, Тимоха, и не грусти. Мы - мужчины, и нам труднее.
- Дыши и ты моим дыханием, когда не будет хватать воздуха. Время быстро пролетит. Знаешь, мне иногда кажется, что мы связаны с тобой и тебе передаётся моё настроение. Я не буду грустить, Вань.
- Не говори так. Будет грустно - грусти, это твои чувства.
- Со своими чувствами я сам разберусь. Главное, чтобы ты тут был. Всегда! Ты понял, Неволин?
- Ты чё такой тревожный? Пока. Жди.
- Я уверен. И жду. Береги себя, Вань.
     Шифровки, карты, лица, расположение, мелкая работа по сборам. Всё слилось в одно целое и завертело их в последние дни перед командировкой. Впрочем, эта спешка накачивала их тем особым азартом, который зарождается в глубине души и выливается в короткое и очень мощное слово: «Надо!» С этого момента начинается настрой собственного «Я» на хорошую и слаженную работу группы.
     Мучительные крайние часы перед прощанием. Большие и тревожные глаза Наташи, молчаливо-печальные, с редкими крупными слезинками. Стоя у двери, ты чувствуешь, как в тебя вцепляются маленькие руки - всегда слабые, а сейчас вдруг невыносимо сильные, которые оторвать от себя невозможно. Ты целуешь её губы и тихо шепчешь в них: «Наташ, мы не долго, мы быстро. Одно дело сделаем там и вернёмся. Маленький мой, разожми руки, попробуй, у тебя получится. Я же не смогу оторвать тебя от себя. Не смогу... А ты сильная, и ты сделаешь это сама. Тихонько отпускай руки. Отпускай... Видишь, они уже слабеют. Давай, пробуй... Ты молодец. Ты умница. Отпускай».
     Вы слышали когда-нибудь, как молча и сдержанно, выдавливая из глубины себя стон, плачет женщина? А ты сидишь потом без неё, и пишешь ей с телефона сообщение: «Наташ, ну зачем ты плакала? Не надо. Всё будет хорошо. Мы в вертолётном полку, скоро посадка. Я тебя очень, очень. Улыбнись. Ещё раз. И ещё. Целую тебя в уголки глаз, чтобы они больше не плакали». Эти мысли, стояли у него в голове до прибытия на базу. И он обязательно позвонит ей и скажет, что они на месте, и что у него всё в порядке. И долгая тишина.

- Голова уже пухнет, - подполковник сжал виски рукой и ткнул пальцем в фотографию, показывая её собравшимся вокруг стола. - Главарь бандформирования N-ского района. Перекачка и отмывание крупных сумм, незаконный оборот денежных средств, финансирование поставок оружия и взрывчатки. Был объявлен в розыск за причастность к особо тяжким преступлениям: подрывы, убийства, насильственная вербовка односельчан в ряды бандформирований. Скрытный, себя особо не афиширует, действует нагло и дерзко. Выезжает N- числа в N- район с группой боевиков, где и предполагается провести спецоперацию по задержанию, либо их ликвидацию. Этот - двадцатилетний местный житель, - подполковник ткнул пальцем в другую фотографию, - задержан как подозреваемый в участии в вооружённых бандформированиях. Он из тех, кого насильственным способом заставил вступить в банду вот этот. - полковник ткнул пальцем в первое фото. - Задержанный с апреля и по настоящее время являлся членом этой банды. Он и указал место нахождения тайника с оружием и боеприпасами. В отношении задержанного проводится соответствующая проверка, устанавливается причастность подозреваемого к другим преступлениям. Детали по спецоперации, фамилии и другая информация будут чуть позже. По полученным данным о местах их стоянок в горах начнётся и ваша работа. Готовьтесь хорошо полазить по горам. А пока - с приездом. Расположились? - он утвердительно кивнул подполковнику. - Тогда включайтесь в работу.
     Как правило, такие спецоперации проводятся по накатанной годами схеме. Операция начинается рано утром со скрытного выдвижения к месту и блокированию населённого пункта по периметру. После этого туда входят подразделения полиции, Министерства юстиции, оперативные сотрудники ФСБ и группы специального назначения. Такая работа ведётся постоянно для выявления, задержания или ликвидации бандгрупп и их главарей, обнаружения тайников с оружием и боеприпасами. Операции планируются с соблюдением всех мер секретности, исключая возможность утечки информации. В первую очередь силовики пытаются получить любые сведения о возможном местонахождении бандитов, о тайниках с оружием и другие полезные факты. Те, кто хоть что-то знает и хочет помочь, боятся бандитов, и узнать у них какую-либо информацию доставляет больших усилий. При работе с населением важно умение правильно говорить с местными жителями. Понимая, что спецподразделения не уйдут из села, пока не выполнят свою задачу, жители осторожно начинают выдавать нужную информацию. В разговорах с местными всегда чувствуется, что сельчане устали от войны и от своих, никого не жалеющих вооружённых соплеменников.
     После опроса в селе начинается работа по поиску, и идёт она достаточно тяжело. Это может быть крупный населённый пункт, где сотни дворов и проживает несколько тысяч жителей. Боевики умеют прятаться и скрываться так, что приходится искать их сутками. Бандитское подполье - это суровая реальность, с которой федеральным силам в республиках приходится сталкиваться очень часто. Укрытия, сделанные бандитами в горах и в населённых пунктах, обычно приспособлены к длительному пребыванию. Группы спецназа работают практически весь день, на ночь они выводятся на окраину, оставляя на перекрёстках и возможных выходах и выездах засады. Люди спят по три-четыре часа в сутки, всё остальное время идёт работа по поиску бандгрупп в селении и близлежащих горах. Спецгруппы разведки уходят в горы для уничтожения схронов и стоянок бандформирований после получения нужной информации от местных жителей.
     Риск? Да, определённый риск для жизни есть, никто не знает из какого окна, двери или сарая может стукнуть автоматная очередь. На осмотр подозрительных домов обычно идут группы спецназначения полиции и ФСБ. Осматривается всё - дома, подвалы, чердаки и другие строения, проверяются все доски в полу, ямы, все возможные места, где могут укрыться боевики или оставить тайники с оружием. Операция может продолжаться несколько суток до полного обнаружения, взятия или ликвидации боевиков в случае их сопротивления. Боевики могут быть жителями тех же селений, которые днём работают, а ночью берут в руки оружие. Днём - они мирные люди, а ночью - Аллаху Акбар. Чувствуя опасность, заблокированные боевики пробуют затаиться или прорываются с боем, и тогда начинается работа спецгрупп разведки по преследованию и уничтожению.
     Работать нужно по закону. Муторно, но нужно. И даже в этом случае, вряд ли вся правда будет на твоей стороне. Боевики понимают только силу: око за око, глаз за глаз, как говорили наши предки. В составе вооружённых бандформирований может быть до двух-трёх тысяч человек, которые постоянно ведут боевые действия и не прячутся под маской мирного населения. С наступлением зимы они спускаются с гор в селения. Зимой трудно жить в горах, будет виден дым от костров, нужны большие запасы продовольствия и всего необходимого для нормального автономного существования. Регулярно подвозить это опасно: наши спецгруппы постоянно ходят горными тропами, лезут в высокогорье, ищут, воюют. По весне боевики возвращаются в горы, и поэтому весной, летом и осенью так много стычек с ними. Встречаются пастухи с радиостанциями, женщины со взрывчаткой, и даже дети-подростки, горящие желанием мстить. Такой ребёнок берёт автомат и стреляет в спину. Были такие случаи: идёт ребёнок по улице села с автоматом, ему дают команду остановиться, а он направляет оружие в сторону силовиков и стреляет. Что делать в этой ситуации? Если существует реальная опасность, то существует и оправданная жестокость. К примеру, обезвредить такого «бойца» лёгким ранением. Среди бойцов спецподразделений нет, и не может быть откровенных садистов, которым нравится убивать. Офицеры любого за такое дело вздёрнут. Но реальность - она такова, и поэтому в горах группам спецразведки работать немного проще, чем силовикам в населённых пунктах. Воюют сейчас в основном наёмники разных национальностей: это видно из разведданных, допросов пленных, осмотров трупов. И никого просто так не убивают, даже если он наёмник-араб в зелёной повязке с бородой и гранатомётом. Если есть возможность взять его живым, то берут живым, допрашивают, и только потом решают, что с ним делать дальше.
     Офицеры России. О них у каждого человека есть своё понятие, плохое и хорошее. Служат они от преданности духу спецназа. За это служат. И если кто-то продолжает служить так — значит, работа им нравится. Им без разницы, где воевать и против кого: командиры решают всё, приказы не обсуждаются. И неважно, где будет выполняться эта работа: СНГ, Кавказ, Африка. Абсолютно неважно. Они работают в интересах государства. Офицер - это профессиональный солдат. А главное для офицера - честь. Честь - прижать руку к сердцу в знак служения своему Отечеству.

     «Смеюсь с тобой, радость моя и жизнь моя, прыгнувшая ко мне в руки на пороге нашего дома. Смеюсь с тобой и плачу в себе шёпотом, а ты гладишь моё лицо руками и ничего не можешь сказать. Ты просто смеёшься и плачешь. И ничем не измерить эти слёзы. Я касаюсь твоих губ и чувствую их сладкую солёность. Прижимая твою руку, только что теребившую мне волосы, к своей щеке, я смотрю на тебя свысока и, наконец-то, выдавливаю из себя: Доброе утро. Это я».
     Ты хочешь кричать ей это, а рядом натянутой струной висит прошедшее ожидание и этот миг, который делит тебя на «до» и «после». Ты оставляешь в этом «после» всю грязь, всё плохое, и включаешь в себе то, чем жил и во что верил. И ты никогда ей не покажешь своего «тринадцатого». Ты целуешь эти губы, впитывая в себя горечь разлуки и радость встречи, отстраняешь её, заглядывая в глаза, и снова прижимаешь к себе. Она тихо сопит, уткнувшись носиком тебе в грудь, а ты прижимаешь её к себе ещё крепче и, уткнувшись в её волосы, вдыхаешь любимый запах. Ты - музыка моя, от которой мурашки по коже, и она звучит во мне всегда.
     Всё. Отдыхать. После долгих ночей в казённой обстановке было за счастье поваляться в собственной постели. Ты просыпаешься и осознаёшь, что уже некуда спешить, не надо прислушиваться к любому подозрительному шороху. По инерции, в первые домашние дни идёт постепенное привыкание к своей обстановке. Ты приезжаешь домой с чувством какого-то зависания: ты - уже «здесь», и вроде как - ещё «там». Это проходит не сразу, но это проходит, и ты начинаешь вливаться в обычную жизнь. За время твоего отсутствия появляются неотложные домашние дела, нужно куда-то ехать, что-то решать. Но это будет потом, а пока отдых. Через какое-то время ты выходишь на работу, и начинается всё та же круговерть: заботы, хлопоты, дела. Всё как обычно, всё как у всех. Иногда ты напрягаешься от усталости, а иногда настроение прёт, и ты рад всему, что тебя окружает. Взлёты-падения.


Рецензии