Медная роза на чёрном дерматине

ТАМ, за порогом, остался промытый теплой летней грозой день: очищенный озоном воздух даже не успел пропитаться едким автомобильным дымом. Большая черно-седая туча висела на северной окраине города: в ее утробе высекались кремнии молний, раскалывали небесные скалы грома, и потом (именно так я это рисовал в своем воображении) тяжелые глыбы летели в бездну, рассыпались на мелкие куски о неприступные выступы небесных высот, таяли в густых тучах, просеиваясь сквозь них крупными каплями дождя.

Я перепрыгнул лужу и, едва не намочив ноги, вскочил в подъезд. На пороге остановился: да, это был его дом – пятиэтажный, с двумя старинными фигурами атлантов, которые, согнувшись, держали на плечах непосильную ношу перекрытий.

После вымытой ливнем мостовой запущенный подъезд навевал плохое настроение. Появилось желание развернуться и выйти вон. Я даже разозлился на себя за непонятную сентиментальность, тихо выругался.

Между вторым и третьим этажами – в углу – валялась скомканная тряпка. Ноги вытирал старательно и долго. Своего поведения объяснить не мог, и не собирался. Кому объяснять? Себе? Дурь убогая! Я делал лишь то, что делал, остальное – дело уличных философов. Я пришел за стихами Эдгара По с той простой причины, что завтра зачет.

Его квартира была на четвертом этаже. Ее узнал сразу. Нет, номера я не помнил, но в памяти отложилось, что он говорил про большую розу, выбитую на черном дерматине гвоздиками с медными шляпками.

Вот и она.

Я нажал пуговицу звонка и в ту же минуту услышал за дверью приглушенное шуршание. Я умышленно отступил на шаг в сторону, чтобы он не усмотрел меня через миниатюрный дверной глазок.

– Т-ты?! – растерянно спросил, не выходя с темного уюта, разбавленного разве что мягким фиолетовым светом у прихожей. – Н-не ждал…

Таким я его видел впервые – растерянно-фальшивым, с голосом, высушенным до шепота. Я, кажется, что-то спросил, топчась на месте, ибо не знал: переступить порог, или же получить персональное приглашение.

Он смотрел на меня большими синими глазами. Впрочем, «синие глаза» – это авторское дополнение раньше увиденного. Ныне же в фиолетовом мраке висели зеницы, заполненные грязно-белым отчуждением с таким-то гипнотическим холодком.

Он был красивый; по крайней мере, такие парни девушкам нравятся, но неуловимая деталь портила эту красоту, чем-то отталкивала. Подбородок… вытянутый подбородок и тонкая – злая – верхняя губа! – удивленно подумал я: вот так, сразу, сумел понять то, что пряталось от меня на протяжении нескольких лет знакомства.

Правая его рука прикрывала горло. Заметив мой заинтересованный взгляд, он несколько раз глухо прокашлялся.

– Заболел? – чтобы хоть как-то нарушить молчание, спросил я.

– Н-нет, – не совсем уверенно ответил и внезапно виновато улыбнулся: – Г-глан-ды прок-клят-тые… пром-мочил н-ноги…

Наигранность пёрла через край. Артист с него, конечно, никудышный, но мгновенное его превращение пугало: на лбу выступил пот, ноздри раздулись, подбородок заметно дрожал. Это не было игрой воображения: мои глаза привыкли до темноты и я мог до мелочей различать все, что с ним происходит.

Определенно, он играл. И играл фальшиво.  Единственное, чего я не мог понять, – причину.

– У тебя температура? – ответил ему в тон, давая тем самим понять, что принимаю правила игры.

Я потянулся через порог, чтобы торкнуться пальцами лба. Он – испуганно – отскочил назад. Неприятно скрипнули начищенные до блеска сапоги, на которые я только-только обратил внимание.

Теперь я рассмотрел чёрный атласный халат, завязанный на талии красным поясом, концы которого свисали почти до колен. Широкий воротник, казалось, был залит кровью. Эти два цвета – красный и черный – навеивали тревогу.

– Ты чего хотел?

Голос был не его – чужой, гортанный, с металлическим звучанием на каждом ударном слоге. – Чего же я хотел? – растерянно переспросил себя, медленно собираясь с мыслями.
– Помнишь, неделю назад ты обещал…

– А-а-а-а-а! – перебил он меня; быстро повернулся и бросил через плечо: – Подожди.
Мягкая ковровая дорожка заглушала его шаги. Внезапно он остановился, искоса посмотрел на меня, тяжело вздохнул, улыбаясь лишь уголками тонких губ. Улыбка та показалась мне улыбкой мертвеца или же человека, который приготовился отойти в потусторонний мир.
Медленно, он снова возвратился.

– Я не хотел тебе говорить, – он смотрел себе под ноги, – я не сам… понимаешь?
От моего вида веяло безразличием. Он кисло улыбнулся, отчужденно взялся за ручку дверей. Я отступил.

Меня сначала бросило в жар, но через миг начало лихорадить. Я загипнотизировано смотрел на медные лепестки розы, выбитой на чёрном дерматине, и боялся пошевелиться. Пока он не появился на пороге с небольшим томиком Эдгара По. Мои пальцы уже почувствовали холодный ледерин обложки, и – дальше память начала конвульсивно цепляться за обрывки фантасмагорической действительности.

Я ввалился в комнату. Глаза, в которых замер перепуг, преградили дорогу – смял их, отбросил вон.

– Не-пу-щу-у-у-у-у! – полное отчаяния и ужаса ударило в спину. – Не-пу-у-у-ущу-у-у!!!
Вылупив сумасшедшие зенки, с большого обрамленного портрета на меня нагло смотрел бесноватый диктатор третьего рейха. Страх приковал ноги до пола: меня лихорадило, во рту пересохло, появилась горечь. Я осмотрел комнату. С четырех стен на меня смотрели: Геббельс с высоко поднятой в диком экстазе рукой; Борман с собачкой, которая покорно терлась о его ногу; дуче Муссолини с сильно сжатыми лягушечьими губами на округлом самодовольном лице; будто стволы  ружья, чернели нацеленные на меня большие очки Пиночета. На столике, под стеклянным колпаком, лежала массивная книга. Я скорее угадал, нежели прочитал: «Mein Kampf» – «Моя борьба»!

Перед глазами закружились кадры кинохроники: дети закоченевшими ручками тянутся навстречу своей смерти; женщины, остриженные наголо, за шаг до удушливых газовых камер концентрационных лагерей; ворохи волос, ворохи черепов, ворохи человеческих костей!
Ворохи людских тел!

«Моя борьба»?!

Куда-то поплыла комната, портрет Гитлера, шатнулся пол. Чтобы не упасть, я схватился за спинку стула…

Сзади навалилось, зажало горло, начало душить. Теряя равновесие, я все же успел подсечь до блеска начищенные сапоги. Увидел перекошенное от ненависти лицо, пену на тонких злых губах, раздутые ноздри, выступающие на скулах желваки. Сцепив зубы, я ударил головой в этот дикий взгляд: еще… еще… еще раз!

Хватка ослабла. Я стремительно перевернулся и, оказавшись сверху, начал бить кулаками по чёрному атласу халата, по голове…

Бесноватый фюрер смотрел на меня, и, казалось, вызывающе улыбался. Я вскочил на ноги, схватил перевернутый стул и, не чувствуя его веса, бросил. Стекло взорвалось, мелкими кусками осыпалось на пол. Я срывал со стен, бросал под ноги, топтал все, что попадалось. Не видел крови, которая заливала руку, не чувствовал боли. Лишь только, когда меня схватили за плечи и сильно встряхнули, опомнился.

Голова медленно наливалась тяжестью. В глазах рябило. Грудь зажало, будто клещами… Безразличным взглядом осмотрелся: комнату узнать было тяжело. Единственное, чего мне очень желалось в этот миг, – спать.

Он лежал на полу среди своих изорванных, потоптанных фюреров – ногу подтянул к животу, пальцы путались в волосах, будто в липкой паутине, не имея возможности от нее освободиться.

«Что со мной?» – подумал тревожно и огляделся: сзади стоял милиционер-капитан. Седой, с глубокими бороздами лет под глазами, он смотрел мимо меня. Он ждал. Необходимо было что-то объяснять. Еще минута, – и молчанье разорвет эту жуткую тишину истерическим криком, который вырывался наружу из моего вмиг постаревшего сердца.

– Вот, – сказал я, облизывая языком губы, – не удержался. – И почему-то виновато добавил: – Извините.

Милиционер молчал, внимательно смотрел сквозь меня: восковое, будто натертое фосфором, лицо тускло светилось. Глаза казались пустыми и туманились матовым безразличием.

Мне не хватало воздуха: дыхание сделалось частым, урывочным. От капитана веяло холодом.

Я протянул руку, чтобы торкнуться его плеча, но рука провалилась в пустоту – только фигура колыхнулась, и начала медленно таять: исчезла голова, плечи, грудь…

Страх подбросил меня и понес к выходу: позади остался чёрный прямоугольник дверей, замельтешили под ногами ступени. Остановился, когда в лицо дохнуло вечернею прохладой, разогретым за день асфальтом, грохотом удушливой улицы.

Кто-то натолкнулся на меня, кто-то обошел…

Я оглянулся: две старинные фигуры атлантов стояли и, согнувшись, держали на плечах непосильную ношу перекрытия.

«Бежать! Вон отсюда! Подальше от этого дома, от этого чудовища, от этого…» Мысль оборвалась. Где-то глубоко в сознании возникло какое-то дивное видение. Я не мог сконцентрироваться, собрать все воедино. Оно было рядом, и, вместе с тем, недостижимо далеко. Я закрыл лицо руками, что есть силы, надавил пальцами на затуманенные яблока глаз. Лысоватый… лукавая ухмылка… небольшая рыжеватая бородка… Да, это он. И я видел портрет в… той комнате?

Еще не полностью осознавая своих действий, я повернулся, медленно перешёл лужу, окончательно промочив ноги, и снова вошел у грязный, запущенный подъезд его дома…

1987 г.