Тринадцатый... глава 30

30
   «Ты спишь, моя кошечка, спрятав в кулачки свои ноготки, заточенные старенькой пилочкой. Мур тебе. А утром ты проснёшься и пойдёшь в новый день, разбивая воздух точёными каблучками. Хотя нет, тебе сейчас тяжело в них ходить. Наверное, трудно быть вот такой хрупкой и маленькой, несущей в себе новую жизнь, всё понимающей и всё прощающей. Это ты, женщина, спасаешь от бед сильную половину человеков. Нас, мужиков. Даже самый крутой мужчина сдаётся перед твоим – я казню тебя или помилую! Входя в наш дом и ступая на порог спальни, ты оставляешь наши «войска» разбитыми, с треском ломая все мужицкие принципы. Разве мы обойдёмся без ваших нежных рук, ласково обнимающих за шею? Женщина - ты наш «ёжик в тумане», со своими колючками поступков и слов. Ты пробегаешь по стальным нервным канатам, раздирая их в клочья, а потом вновь скручиваешь их в тугой узел терпения. Только что, минуту назад, ты была покорной и доверчивой, и ты ходил спокойный и уверенный во всём. И вдруг, одно неверно сказанное слово, и всё обрушивается на тебя таким разрядом молний, что сжигает влёт, оставляя горячий пепел под пятками. Поперхнувшись кислородом, ты ходишь за ней, как шёлковая ниточка за иголочкой, и вышиваешь ласковые слова по белоснежной скатерти её правильных мыслей. И счастье тебе, если солнце новыми дозами брызнет в её глаза кучу свежих солнечных зайчиков. Ни слова против, иначе - сожжёт. Пере-молчим. И ура! Жизнь попёрла. И ты сам склонишься перед ней в покорном «прости», забивая на своё самолюбие и мужское «Я». Ты загоняешь внутрь своё собственное, когда-то возникшее молодо-пацанское мнение: «Чтобы я, когда-нибудь, да в поклоне?». А оказалось – будешь! И три ха-ха тебе, Иван Неволин! Ещё как будешь! Вот родит она тебе сынов, и будешь ты сидеть, покорно высунув язык, и будешь слушать её и слушаться. И привет тебе - мой мир чёрно-белых полосок и бело-чёрных квадратиков. Заноза ты сердечная. Это про тебя, женщина, захлёбываясь от мыслей, брызжут словами поэты и прозаики. О-осподи-и, как от неё вкусно пахнет, по-другому как-то. Рожай, давай быстрее. Да сплю я уже, сплю».
   Друг на сайте молчал целую неделю: или пропал куда-то, или обиделся до чёртиков за время его отсутствия. Через несколько дней молчания Тимоха замигал на сайте.
- Мигаешь, Тимох? И привет некогда передать? Чё затих и потух?
- Это ты ушёл. Пропал и забыл. Я не хочу на сайт заходить. Так нельзя, Вань, я не железный.
- Психанул? Встречу надо? Значит будет. Или всё? Ваня - фуфло? Тогда на хрен всё! Дверцы на засов, и хорош.
- Вань. Не ори на меня!
- У меня вопрос один шевелится. Зачем ты разворошил во мне всё? Зачем в душу лез? Я же думал, что ты друг, как Лёха. А от непоняток ещё хуже стало. Ты сказал мне однажды: «Наташа родит, я узнаю, что всё хорошо, и уйду». Иди.
- Вань.
- Чё ждёшь? Ваня кровью воняет? А ты благородный, тебе общаться погано стало. Ушёл я на хрен отсель. Держись. Такого Ваню хочешь? Злого? Тринадцатого? Я дарю тебе его!!!
- Ты всё сказал? И как мне с этим жить теперь? А за подарок - отдельное спасибо. Ты эгоист, Неволин. Ты о себе только подумал. У меня завал на работе.
- Да, я эгоист, я думаю только о себе. Я эгоист, когда пишу и спрашиваю - плохо тебе или хорошо. Ладно, я съем и это. Но друг, который не может выбрать время и написать слово «привет», состоящее из шести букв, ссылаясь на страшную занятость!!! Я не понимаю, Тимоха-а. Я развожу руки и остаюсь в полном афиге. Ты пинаешь святое слово – друг.
- Вань, не надо злиться. Зачем ты так?
- Работай, Тимоха. Слюни усердно палец и считай цифры свои для народа. И извиняй, мешать я больше не буду.
- Вань, ты можешь познакомить меня со своими друзьями? Или тебя это не радует?
- Меня вид на тебя не радует.
- Заведи себе другой вид, а меня выгони.
- Заводят кур, блох и другую живность. А друзей находят.
- Значит я блоха, курица и прочая живность. Да и был таким.
- Что ты пишешь? Что ты рычишь опять?
- Не нагнетай, я спокоен. Кто предъявы-то катает? Ехать мне надо, прости.
- Молоток! Восхищаюсь твоей выдержкой. Ну, держи марку свою, не роняй. Чё, распыляться-то? Пока. И не скользи на дорогах.
- Как-то зло всё звучит от тебя, Вань. Я по делам уеду на два дня. Жди меня тут.
- Я тоже по делам. Щас курицу догрызу и уехал.
- Давай. И смотри шоб она тебя не клюнула.
- Не, она жареная в духовке.
- Они жареные и клюют. И не гони. Понял, Неволин? Сто сорок местами, и всё. Аккуратно там.
- Аха. Сто пятьдесят, сто шестьдесят, сто семьдесят...
- Вань, ну сто сорок, а? Договорились?
- Договорились. Хорошей дороги тебе.
- И тебе удачи. Правда, не сомневайся.

   Невыносимо-тяжёлое чувство так и катило на него, и он не понимал его причину. Это было похоже на тревогу, на переживание чего-то плохого. Прошедшая командировка, которая постоянно лезет в голову? Или ожидание чего-то плохого? От этого ожидания становится безнадёжно глухо и сводит скулы. И нет выбора. Ты зависаешь и становишься зависимым от этого чувства, как запечатанный «контейнер» со своим содержимым. И как бы не валял ты дурака, как бы не пытался расслабиться, это чувство накапливается и начинает давить на крышку твоего «контейнера». Наступает момент и эту крышку с треском срывает. Да знает он уже, что это такое. Это улёт в личную депрессуху. Что себе врать-то! Куда она вылезет, он пока не знал, но вылезет она обязательно, это не впервой. Всё становится в какой-то тупик, и такое чувство, словно ты сам себя режешь острой бритвой, словно тебе стало тесно в просторах собственной груди. Нет, это не тот случай, когда можно расслабиться водкой и заглушиться. Надо сделать что-то такое, чтобы быстрее скинуть с себя эту канитель. И бояться нечего, и надеяться не на что - только сам с собой. Как там психо-лектор говорил по-научному? Депрессивное состояние, необходимость искать острые ощущения, уход в себя, и как модно сейчас говорить - нарываться. Та-ак, что ещё? До социофобий и страхов нам далеко, и пока не грозит. Что остаётся? Нарываться? Значит – будем нарываться. Главное, не показать друзьям, что тебе становится хреново. Перепады давления-настроения: уснул-проснулся, кольцо на ниточке в чьих-то пальцах не упало, и не разбилось. Не вороши волосы на макушке, и не вдумывайся в смысл этого сна: он с тобой и никуда не хочет уходить. Загадка!
- Тимоха, я не помню, рассказывал тебе или нет. Сон странный снится. Может ты растолкуешь? А, шаман алтайский?
- Рассказывай. Только я заранее представляю твой сон. Ты много не знаешь обо мне, а я молчу пока.
- Да мирно всё, только непонятно. Представь: серо-голубой свет, как пространство такое, «кто-то» держит в пальцах тонкую светящуюся нитку, на которой висит такое же светящееся кольцо. Во сне я чувствую, что сейчас этот «кто-то» разожмёт пальцы и отпустит нитку, кольцо упадёт и разлетится на маленькие осколки. Я просыпаюсь. Я успеваю проснуться до того, как эти пальцы могут разжаться. Что это?
- Тебе объяснить, что это? Я в прошлый раз хотел тебе объяснить. Ваня, хватит лезть в мир мёртвых. Отпусти их всех. Отпусти туда, куда они ушли. И Лёху своего отпусти. Ты понимаешь, что он с тобой всегда? Ты сам держишь его рядом. Отпусти. Найди способ, как это сделать, и отпусти. Ты понял меня?
- А если я не могу? Если я вспоминаю, если я помню, и это не отпускает.
- Ваня, память - это одно, а ты держишь его душой. Так нельзя. Я серьёзно сейчас говорю. Мир мёртвых - это их мир. А мы живые, мы должны жить живым. Понимаешь? Надо перевернуть в себе что-то и менять себя. Ты помни его, навещай, выпей за него. Но, Вань, отпусти его из души. Ты не думай о нём часто, не разговаривай с ним молча, не зови его туда, где сам находишься. Иначе, эту нитку отпустят когда-нибудь, и тогда всё. У тебя Наташа, скоро дети, думай о них и живи ими. Живи друзьями своими. Живи живыми. Ты понял меня?
- Я живу семьёй, живу обычной жизнью, как все. А Лёха... Ты прав, он стоит у меня за правым плечом. Иногда, когда я работаю «там», он шепчет мне: «Спокойно, Вань».
- Правильно. Ты живёшь, ходишь, работаешь, и всё, как у всех. Вань, я-то сейчас говорю о душе. Ты продолжаешь жить с ним в душе. Отпусти его. Понял?
- Понял. Я постараюсь.
- Сейчас закрой глаза и представь, что эта светящаяся нитка лежит у тебя под ногами. Ты стоишь на ней. Ваня, будь на ней и не уходи. Понял? Посмотри вперёд, там перекрёсток может быть. Вот на нём будь осторожен, пропусти всё, что движется, тогда переходи. Мысленно, никогда не уходи с этой ниточки в стороны. Вань, ты представь это, я серьёзно сейчас. Ты слышишь меня?
- Хорошо. Только цвет вокруг меня стал тёмно-серым, как туман. Я так вижу. На этой светящейся полоске я не стою, а сижу. Одна нога у меня свесилась вниз, вторая согнута, руки обхватили её в колене, и я положил на них голову. Вот такая картинка в башке сейчас. Я тоже серьёзно говорю.
- Ванька... Как же ты устал. Сиди. Сиди так и не вставай. Никуда не ходи, и не пытайся нарисовать другую картинку. Просто сиди. И пусть будет у тебя пока серый цвет. Постепенно, всё будет становиться светлее, ты это увидишь. Сиди и отпускай всё плохое. А теперь иди спать. Завтра утром встанешь, попрут силы и желание жить. Я тебе обещаю.
- Знаешь, иногда накатывает жуткая хандра в ночь, которая нудно проходит. А утром - такой бодрячок наступает. Встаёшь, и вообще весь мир любишь. Попробую уснуть. Пока.

   Точка срыва. Он знает - ей нужен подходящий для этого момент и нужные слова. И неважно от кого, лишь бы они были, лишь бы дали возможность уйти в эту точку и освободить себя от внутреннего раздрая. Ребята заглядывали ему в глаза и спрашивали: всё ли у него в порядке? Носом они чуяли, что ли? А он весело отвечал им: «Вы что, ребят? Всё со мной в порядке».
К чертям всё. И как в детстве - во сне с обрыва и полетел. Куда-то надо сорваться. Куда? Сознание, как сжатая пружина, лихорадочно искало эту точку срыва. Он ещё не знал, что будет конкретно, но всем нутром понимал, что подходит этот день. И накануне святого праздника всей десантуры, они разругались с другом на сайте в пух и прах. Началось всё с обычного разговора.
- Привет, Вань. Как дела? Давно мы не встречались тут с тобой, целых пять дней. Ну и как тебе?
- Привет. Я не знаю, почему ты не встречался, я каждый вечер выходил на сайт.
- Ты обещал приехать в июле. Июль прошёл. Где ты?
- У меня нет пока пути в твою сторону, и у меня изменились обстоятельства. У Наташи большой срок, везти так далеко я её не могу, и оставить одну тоже не могу. Жди.
- Хорошо. У тебя есть к дому въезд? Хороший?
- Есть. Дом как дом, обычный. И чё? Сам ко мне тропу натопчешь?
- Возможно. В нашей жизни всё возможно. Да только толку-то от моего приезда. Кем ты меня считаешь?
- Никем я тебя не считаю. Чё ты там опять выдумываешь?
- Вот именно, Ваня-я! Наконец-то я услышал то, что хотел услышать. Ты считаешь меня - никем. Это я считаю тебя другом, а я для тебя - никто с больших букв.
- Не цепляйся к словам, я совсем другое имел в виду, когда писал. Другом я тебя считаю.
- Не выворачивайся наизнанку. Ты всё сказал, а я тебя понял. Ты не хочешь встречи, потому что я для тебя - никто.
- Ты чё там городишь? Не зли. Прошу.
- А чё тебе злиться? Иди и обнимай своих друзей, вон у тебя их сколько. Колька офигенно про встречу с тобой написал под фото: «Воля, я никогда не забуду эту встречу».
- Чё ты к нему привязался? Это мой дорогой армейский друг.
- Вот и ищи своих друзей, встречайся и обнимайся.
- Тимох, ты там, на фотке у себя тоже с другом обнимаешься. Я тебе хоть слово сказал? Есть он - значит, пусть будет.
- А что мне остаётся? Там приехали друзья всей семьёй на отдых, вот и отдыхали.
- Вот и отдыхай. Ты спецом злишь меня?
- Не обижайся. Наташа родит, и я уйду. Когда я говорю так, то ты даже не пытаешься остановить меня.
- Уйдёшь, и иди. И не переживай за меня. Только помни, сука, что я пытался поставить тебя наравне с Лёхой. За твой голос, который подарил ты мне однажды Всегда помни. Я рад своей жизни, и радостной, и горькой. Просто я поверил тебе. А теперь... Всё! Я выхожу. Делай тут, что хочешь.
- Гад ты, Неволин. Ты конченый гад! И всё равно я считаю тебя лучшим. У меня жуткая депрессуха была, я жить не хотел, а ты поднял с колен и вдохнул в меня новое, живое. Ты сам не понял, что ты сделал. Я теперь жить хочу! Жить и каждой минуте радоваться.
- Хорош орать, а? И встреча при удобном случае будет. Ты только представь эту встречу.
- Вань, а я ни на что уже не надеюсь. Мне кажется, что наша встреча - это миф. Мне нужен друг, который должен быть рядом. Живой.
- Ищи себе такого друга, который будет рядом. Надоело всё. Крайнее твоё слово на один вопрос: я - плохой друг?
- Был друг. И оказывается, что у меня уже крайнее слово.
- Был? Я не ослышался? Тимох, ты говори своё слово: я - твой друг?
- Ты? Ваня, ты - свой собственный.
- Свой собственный? А-а, пл-!!! Естественно! Свой собственный! Всё. Я ушёл.
- Иди, Вань. Злись, и освободись от всего. Чем мог - помог.

   Вот и наступил он, этот долгожданный праздник, который поднимает из глубины души самое святое и дорогое. Это праздник, в основе которого лежит мужская сила, братство и единство. Некоторые страшно ругают этот праздник за его шумность, за его нагловатую беспечность и разгул. А те, кто достаёт и надевает дорогие сердцу берет и тельник, любят этот день за его неповторимость и драйв. Второе августа - святой день для всех, кто отдал свой воинский долг по закону, по чести, по совести.
В этот день начальство отмерило им отгул - аж с десяти часов утра и на весь следующий день. А следом была суббота и выходные. Друзья разъехались по спешным делам, по магазинам-закупкам, договариваясь встретиться в полдень возле подъезда.
- Вань, где ты? - ему звонил Федя. - Приедешь домой, свистани про «чё и как дальше» на сегодня. Потом соберёмся, кинем телефоны на сутки и пропали мы от всех. И ещё. Сколько времени тебе надо к Лёхе? Мы тут сами всё сделаем, пока ты ездишь.
- Да вот он я, оглянись, Федь, - он отключил телефон и остановил машину возле Пашки и Феди, которые повернулись ему навстречу.
- Неволин, поклон тебе за выбитые у начальства отгулы. Олег ещё встрял где-то, едет-едет - не доедет, - Пашка ухмылялся довольной улыбкой. – Ты чё такой дёрганый? Я про выпить-закусить спрашиваю. Лишку водяры брать, или как? По любому надо брать, чтобы потом не бегать.
- Федь, я не знаю, сколько я буду у Лёхи. На дорогах пробки - жуть. Ждите. Паш, а ты чё спрашиваешь? - повернулся он к Пашке. - Брать! Всё брать! А лишку - вдоль и поперёк брать, чтоб башку на хрен снесло. Понял?
- Ни-и чё себе! Федот, чё это с ним? Нам вдоль и поперёк велено брать. Поехали, щас наберём.
- Граф, ты скоро? - Федя звонил Олегу.
- Погодите, встрял я маленько в дорожной пробке.
- Тебя ждём, быстро давай. Дёрни за кольцо и парашютом по воздуху, - крикнул Пашка в Федину трубку. - Вань, а куда пойдём?
- Ко мне, давайте.
- Ездит к Лёхе, и попробуй только заикнись, чтобы вместе съездить, - буркнул Пашка.
- Вы с Олегом не ходили с Лёхой. Я ходил немного, но Ванюха в этот день меня тоже не берёт, – буркнул в ответ Федя.
- Слабость мою хочешь видеть? Я сам. Один к нему. Всё, я уехал.

   Сединой ложится на гладкую плитку пыль, покрывая слоем нагретый на солнце мрамор. Узкие дорожки между крестами отделяют друг от друга прошлые жизни тех, кто ходил когда-то по земле улыбаясь и разрезая грудью хмельное счастье бытия. А теперь здесь останки, которые легли под скорбные бугорки, и им теперь всё равно. Им абсолютно на всё теперь - ровно. Лёхина могила, с осыпавшимися на мрамор засохшими цветами и листьями, стояла и словно ждала его.
- Наверное, мать давно не была, - шептал он, счищая с надгробия пожухлые листья перчаткой, лежавшей всегда в траве за крестом. - Привет, Лёха. Сегодня наш с тобой праздник. И косынка выцвела за лето у тебя. Давай, подставляй башку, я новенькую повяжу.
Отвязав старую камуфляжную косынку, он заткнул её в землю, и выше фотографии на кованый крест привязал новую.
- Лёх, и конфет тебе, ты их тоже любил, - он вытащил пакетик и положил его на могилу. – Давай стопарь, за нас с тобой налью. А за тебя я дома выпью. Обязательно. Заскочил быстренько к дядьке Сашке на кладбище, и сразу к тебе.
Он сидел на скамейке у могилы. Порывистый ветер шевелил макушки слегка пожелтевшей травы, кузнечики на все лады стрекотали свои незамысловатые песни, по мрамору ползала прочая мелкая живность в виде разных букашек. Уходить не хотелось, хотелось побыть одному в этой кладбищенской тиши. Услышав негромкие голоса, он повернулся и увидел, как неподалёку у одной из могил остановились три десантника одетые по форме. Пришли к кому-то. Он подошёл к оградке, внутри которой они стояли.
- Здорово были. С праздником, братишки.
- Наш, что ли? - ребята оглядели его с ног до головы.
- Наш. Друга Лёху пришёл навестить, - он перевёл взгляд на памятник, на фотографию. - Леонид Пархомов - «Лёлик», 1982-2004. А мой Лёха в 2007 году погиб. Ранение в живот, не донесли мы его.
- А чё ты не по форме? Чё в рубашечке? Пошли до твоего Лёхи. Пить будешь?
- Я с работы, не успел переодеться. Пошли. Пить не буду, я за рулём, - покачал он головой на открытую бутылку.
- А мы на такси, и выпить можно, и уедешь потом, - они подошли к Лёхиной могиле. - Алексей Нечаев, 1979-2007. Где погиб?
- Граница Дагестана с Чечней, возле высокогорного села N-.
- Знаю. Я до сих пор слежу за событиями, – сказал один из ребят.
- Ясно. Короче, мы сейчас в Центральный парк, потом гуляем, и ещё вечер-ночь на набережной до самого утра будем. Если что, то знай. Где службу нёс?
- Хорошо. А службу - в N-ской бригаде, 1998-2000 годы.
- Вторая Чича. Ладно, если захочешь, то найдёшь нас на набережной. Лады?
- Лады, - кивнул он ребятам.
Он уезжал от Лёхи со смутным чувством, словно знал заранее, что сегодня вернётся ещё сюда.
   Время перевалило за два часа дня и пробки в городе усилились. Бьющая во все окна машины жара накаляла воздух до предела.
- Как съездил? - встретил Олег его у двери. - У нас всё готово, тебя ждём.
- Пробки, блин, весь город забит. Сейчас под душ, переоденусь, и я готов. О, девчата! Привет всем, - поприветствовал он жён друзей и, пробегая мимо, поцеловал Наташу в щёку.
Ребята постарались, особо не заморачиваясь по поводу закусок: что-то купили, что-то из дома принесли, но полянку на столе они накрыли хорошую. Девчонки наварили большую кастрюльку картошки, выложили её в глубокий салатник, щедро полили сверху сливочным маслом и посыпали зеленью. М-м-м. Он был голодный, и почему-то сразу подумалось: «Сейчас алкоголь в башку сразу долбанёт».
- Неволин, не всё тебе выступать, сейчас я речь держать буду, - Пашка встал с гордым видом.
- Говори, Паша, - он покорно сложил руки на груди.
- Ну что, ребята. За всех, кто служил земле и небесам! И в бою, и в тёпленькой постели - ВДВ, спецназ, достигнет цели! И каждый из нас глубоко удовлетворён тем, что имеет честь быть причастным к этим войскам, что имеет возможность сказать от души: «С праздником, братишки!». Всю полноту этих слов может почувствовать только десантура. За нас! За ВДВ и за спецназ ГРУ! И давайте по очереди поздравки. Воля.
- У, Паша, как ты торжественно, – хмыкнул он Пашке в ответ.
- Священное Писание учит: «От избытка сердца - глаголют уста», - парировал Пашка.
- Ну ладно, парни. С нашим праздником! И где бы что не говорили, но голубой берет и тельник - это честь ВДВ и спецназа ГРУ. А главное, мы стали крылатыми и душой всегда в небе, - он потёр переносицу. - За всех, кто с нами, кто далеко от нас, но всё же с нами, и за тех, кто ушёл от нас. Земля им колыбелью. Всем здоровья, фарту и удачи, и трёх тузов при жизненной раздаче. Бах.
- Ребята, - Федя даже заволновался от такой торжественной минуты. - Пусть здоровье будет крепким как стропы, а сердце большим как купол. Свой поздравок я поднимаю за нас и за тех ребят, кто сейчас на боевом посту. А пока мы здесь, и уже который год празднуем этот день вместе. Я искренне рад, что в моей жизни есть вы. Дай Бог нам всем дальше. Воля, Соловей, Граф, Гоша, Хан, Ясень. Ваш - Бах, но не композитор, - Федя приложил руку к груди. - Передаю микрофон Графу.
- В любом месте, в любое время, любые задачи! - улыбнулся Олег, собираясь с мыслями. - Мы не ангелы, но друг для друга мы всегда рядом. И с нами Бог. С праздником, други! Гоша.
- Я, конечно, «молодой», это вы нас с Ханом так зовёте, - Игорь чуть замялся, - но я рад, что теперь с вами. Когда я шёл к командиру проситься в группу, то ни на что не надеялся и думал одно: «Хоть бы взяли». Спасибо за доверие. Вы много даёте по жизни, по службе, по дружбе. С праздником, братишки! Хан, давай.
- Я тоже говорю вам всем спасибо, – Хан слегка смутился. - Я не ожидал, что у меня в жизни получится быть в такой крепкой связке. За тебя, командир, особое спасибо. С праздником, братишки! Я рад, что могу называть вас так. Иван.
- Я, конечно, «старенький», но в этой компании ещё «новенький». Лишних слов говорить не буду. Мне нравится быть с вами. А дорожить тем, что свято, я умею крепко. За нас, - Ясень поднял свою рюмку.
- Стоя. За тех, кто в стропах! Всё! - Федя поднял свою рюмку.
И пошло-поехало: песни, рюмки, закуска, музыка. Всё завертелось и закрутилось. Тепло приняв супругу Ясеня в свою компанию, девчонки хлопали в ладошки и требовали их коронный номер - лёгкий стриптиз с элементами маленького бойцовского куража под песню «Секс-Бомб». Они успешно сделали это под всеобщий хохот и с продолжением на «бис», приняв в строй и «новенького» Ясеня.
- Натаха-а, - он осторожно поймал её на кухне с тарелками. - Похоже, что я сегодня маленько напьюсь. Можно?
- Напейся, Вань. Я вижу, что ты дёрганый какой-то стал. Только на ногах всё-таки ходи.
- Слухаюсь, командир. Я не пацан, чтобы падать. Скажешь тоже.

   Поздним вечером, вызвав такси к подъезду, они проводили по домам Игоря, Хана и Ясеня с супругой. Сердобольные бабушки, гуляющие перед сном на лавочке у дома, подозрительно щурились и смотрели на них во все глаза.
- Ох, и тута шарются. У их сёдня главнай праздник. Дочка говорить, что пьють оне в этот день, как бешанаи, и в фонтанях ныряють. А ишо на машинах ездють и песни оруть, да флагими ихними махають.
- Да фонтани-та чё! Вот мне говорили, что морды ишо бьют друг дружке. А особенно всяким не русским. Говорят, што те вапше из дому в ихний день не вылазют.
- Да ихде же вылезуть? Посмотри, каки ходють. Так-та страшна глядеть, а кулаком двинеть - мало не покажется.
- Не говори. А ети тута живут, видала я их. И пьют вона тожа. Гляди какия морды. Ишо передерутся, да на завтре синии ходить будут. А потом ишо помирятся и похмелятся.
- А мне зять ишо рассказывал, что таких вот парнишек-то и поубивали много в той Чечне. Телевизерь-то смотришь, там усё говорять.
- Смотрю. Говорят, что шипко енти чечены над имя там издевалися, живьём головы и всё подряд резали. Скоко мамок своих робятишек энтих не дождалися, по пропадали гдей-та. А скока в гробах оттуль привезли. Царица небесная, спаси и помилуй.
- Я слыхала. Это надо же такимя изьверьгами быть, живьём-то человека резать. Нешто не люди оне там? Слышь-ка, поди и енти парнишки тама были?
- Вот-вот. Апосля такого, может и нервнаи все такия. Нагляделися там, настрелялися. Тут не то што в фонтани полезут, хочь бы с ума не вышли.
- И не говори. Так можа не ентих бояться-то надо, а вон ентих, которы чёрны на рынках стоять торгують.
- Можа и так. Только енти тожа не знашь чё делают. Вон кака молодежь щас, другой раз на лавке сидеть страшно.
Стоя на дороге возле лавочки и покачиваясь с пяток на носки, он краем уха слушал бабушкины разговоры. Он стоял и чувствовал, как в нём закручивается спираль злости и отчаяния. Что же поломалось у него внутри? Выход. Нужен выход. И неважно каким путём, важно - срочно скинуть с себя этот груз. И если бы ему попался сейчас кто-нибудь из «не русских», то он может сдержал бы себя, зная, что это противозаконно и неправильно. А может быть... Вот сейчас он за себя не ручался. Нет, это он сейчас так думал, а случись такая ситуация, то он не поступил бы плохо. Всё-таки враг должен быть вооружён и стоять против него на равных. Ребята стояли в стороне и не слышали бабушкины разговоры.
- Пацаны, стройсь, - резко скомандовал он ребятам.
Бабки на лавке оглянулись и вскинули на него тревожные глаза.
- Вань, ты чё? - удивлённо спросил Олег.
- Стро-ойсь, - протянул он хрипло. - Прошу, от соседнего подъезда.
- Слухаемся, - Федя ленивой походкой пошёл в сторону соседнего подъезда, за ним - все остальные.
- Слушай мой приказ. По тротуару, мимо бабок на лавочке, чеканя шаг, при подходе - равнение на лавку и отдать честь. Мы – Русские! С Нами - Бог! Шаго-ом арш!
- Русская земля - Божия обитель.
Льётся на заре несказанный свет.
Русская земля, кто тебя обидел?
Недругам твоим - прощенья нет!
Мы - русские! С нами - Бог!
Мы - русские! Русские не продают!
За Родину, последний вздо-ох!
Мы - русские! Русские идут!
Они отпечатали парадный армейский шаг и отдали честь бабкам на лавке, повернув головы в их сторону и приложив ладонь к беретам. Тормознув на «ать-два» у своего подъезда, они махнули бабкам голубыми беретами, крикнули: «Здоровья вам, бабки», и скрылись в подъезде.
- Ты чё придумал перед бабками строй делать? - Федя широко зевнул.
- Они говорят, что мы плахия и пьём, как бешанаи, потом дярёмся и в фонтани лазим, - передразнил он бабулек. - Не зевай, Федя, рано ещё. Рано, я сказал!
Они выпили ещё, потом ещё. А потом Пашка вытащил «НЗ» запас, который они между собой называли лишок, то есть - лишний. Наверное, в тот день запас был уже не лишним. Девочки разбежались по своим квартирам укладывать детей. Наташа, уставшая от своего интересного положения и суеты, ушла в спальню. Они долго сидели на кухне, тихо разговаривали и немного пили. Ребята ушли домой около трёх часов ночи.

   Проводив ребят, он залез в ванну под душ. Прохладная вода приятно пробегала по телу, вызывая прилив мелких неназойливых мурашек. Взъерошив волосы перед зеркалом, он набросил на пояс полотенце, сходил на кухню и залпом выпил стакан воды. Постояв у двери спальни, он послушал тишину и не решился войти, чтобы не разбудить Наташу. Спит, маленький мой. Устала. Сдвинув столик в сторону, он упал на диван лицом в подушку. Мысли шарахались в голове, словно зудящие надоедливые комары. Покрутившись с боку на бок, со спины на живот, он понял, что уснуть не сможет: внутренний разлом выл и просился наружу. И чем больше он лежал, тем сильнее в нём поднималась волна злости и тревоги.
- Свой собственный, говоришь? Фуфло, говоришь? Ха-ра-шо!
Он понимал, что ему нужно что-то делать. Джинсы, тельник и берет лежали рядом в кресле. Он смотрел на них и чувствовал, что всё - он больше не может держать себя. И как не пытался он отвести взгляд от одежды, она всё равно лезла ему в глаза. Махнув рукой, он надел джинсы и тельник, завернул берет за ремень, из заначек достал пару бутылок водки и сунул их по карманам. Закрыв квартиру на ключ, он спустился вниз в лифте и вышел из подъезда. Прохладная ночь светилась на востоке робкой полоской зари. Набрав номер, он вызвал такси, которое подошло к подъезду через десять минут.
- На набережную.
- Ясно, - ответил через плечо водила и улыбнулся.

   Ребята, которых он встретил днём на кладбище, сидели на набережной на лавочке.
- Хо-хо, - поприветствовали они, вставая и обнимаясь. - Теперь ты по форме. Давай, братишка. Скажи хоть, как звать-то тебя, а то днём не спросили.
- Иван. Про шпильки от прибора и парашюты не спрашивайте, больше вас знаю, - он показал связку ключей с парашютной шпилькой. - И всё, ребята, лишнего не скажу.
- Добро, Вань. Мы поняли, чё нам тебя проверять. И на кладбище не просто так ты гулял, к другу приходил. Андрей, это Серёга и Стас. Выпьем?
- Теперь выпьем, у меня два пузырька с собой.
- Ого, затарился. Надо бы в укромное место, в тишину хочется.
- Уже светает. А слабо на кладбище к своим, и выпить там с ними? – предложил он ребятам.
- Да запросто! На чём покатим?
- Такси щас вызовем. Как раз четверо, все войдём. Пошли, - он позвонил и вызвал такси к ближайшей остановке.
На набережной догуливала свой праздник десантура из тех, которые после бурного дня оказались самыми крепкими и устойчивыми. Он окинул взглядом площадку и на одной из скамеек увидел одиноко сидящую женщину.
- А что она тут делает?
- Она каждый год сидит тут с беретом в руках. Сын у неё, - Андрей замолчал.
- Погоди, я сейчас, - он подошёл к скамейке и сел рядом с женщиной. - Мать, утро уже, иди домой. Или давай отвезём тебя.
- Сына... Верните сына мне, - женщина подняла на него грустные глаза. - Могила только. И всё.
- Разве можно его вернуть? Случилось уже, и не рви душу себе.
- Представляешь, - она улыбнулась, - просыпаюсь я вчера утром, ещё не успела глаза открыть, а в памяти сразу та картинка: пришёл человек в военной форме и сказал, что сына моего больше нет. Шок. Я сама ещё не осознала ничего, а в глазах вся его жизнь закрутилась, как киноплёнка. Начни вспоминать и не вспомнишь. А тут - как в кино, как страшный сон показали. Вроде бы сказали и всё уже случилось, и в то же время не верится. И надежда, что это не так.
- Мать, а сколько в плену было, сколько без памяти осталось, сколько просто пропало, и их нет. Ты можешь на могилу прийти, и я понимаю, что эта боль навсегда. А кто-то не может, и даже не знает, где её сын пропал. От этого сходят с ума. Годы неизвестности - страшнее всего. Может, я не прав? Не знаю.
- Кто придумал глупую фразу - «время лечит»? Наверное, тот, кто никого ещё не терял. Не лечит оно, и с годами становится всё тоскливей. Самое страшное - хоронить своих детей, остальные беды ничто в сравнении с этим, - она вздохнула. - Первые несколько лет мне казалось, что он где-то служит. Я вглядывалась в лица военных, при виде их у меня сердце трепыхалось. Со временем, я словно панцирь на себя надела и жила одна со своей болью. Как во сне. Что у меня осталось? Стопка писем, фотографии. А мне его не хватает. Знал бы ты, как мне его не хватает. Дочка есть, но она далеко, у неё своя семья. У мужа случился инфаркт, и через два года после смерти сына он сгорел. Не выдержал.
- Мать, я понимаю. Я не знаю, что тебе ответить. Земля пухом всем ребятам. Хотя, какой там пух.
- Скажи мне, как можно было посылать на бойню молодых ребят? Они же убили не только наших сыновей, они убили наших внуков и лишили права продолжить свой род. Одиннадцатый год пошёл со дня гибели моего сына. Я вижу его одноклассников с детьми и жёнами, и мне больно и обидно.
- Сын твой по срочке служил?
- Нет, молоденький лейтенант после военного училища. И почти сразу туда.
- Мать, он присягу давал. А присягу офицер даёт один раз в жизни. Я тоже офицер. Я серьёзно говорю. Пойду я.
- Дай Бог тебе. Иди, а то ребята ждут.

   Такси, до нужного им места, по пустынному ночному городу долетело быстро. Тишина раннего и сырого от росы кладбищенского покоя встретила их свежим прохладным ветерком, низкая и редкая облачность предвещала на сегодня возможный дождь. Расположившись возле Лёхиной могилы, они сели на лавочку и разлили водку в пластиковые стаканчики. Ребята вытащили из пакета соль с огурцами, достали порванную краюху хлеба и нарезанную кружками копчёную колбасу.
- Ну, давайте за нас, - Андрей ловко открыл новую бутылку.
Выпили первую, вторую. А третью - за лежавших под могильными холмиками пацанов, молча постояв возле каждого. Он не помнит, как долго они сидели возле Лёхи: выпитая за всё время водка изрядно сносила ему мозг.
- Да-а, пацаны, давно я так не пил. Нет, вру. На даче у друга недавно были, перепарились малёха.
- А сегодня резко взялся? - спросил Антон.
- Давит внутри, словно кто-то освободиться от меня хочет. Или я хочу освободить себя от себя. Не грейте башку, пьяный бред. Просто тяжело мне.
- Когда в крайней командировке был? Только не ври, честно говори, - Андрей положил руку ему на плечо. - Я же чую, что непростой ты.
- Четыре месяца назад.
- Сделали? Скажи, если можно, а нельзя - промолчи.
- Сделали. Выборы в стране были, работы там много было.
- Ну, тогда лады. Пройдёт. Давай, пьём ещё по одной и по домам. Вань, зачем ты сюда приехал?
- Да-а. Я ещё днём чувствовал, что вернусь сюда.
- Такая догадка у меня, что ты просишь помощи. Я прав? - Андрей наклонился к нему. - Ты Лёху отпустить не можешь? Или Лёха тебя?
- Не могу. Кто кого не знаю, но он всегда со мной. За правым плечом стоит, - кивнул он в правую сторону. - Я иногда замечаю, что поворачиваю голову и в мыслях разговариваю с ним. Капитальный друг. Был.
- Ясно. Давай по домам, пора.
- Вы поезжайте, а я себе отдельно вызову.
- Скинь мой телефон себе, - Андрей прикурил сигарету. - Если чё, то вдруг я нужен буду.
Ребята попрощались на выходе и на подошедшем такси уехали в город.
   Он дождался своё такси и уехал за город на берег реки, где они бывали когда-то с Лёхой. Предварительно, он договорился с таксистом, чтобы тот забрал его в назначенное время.
- Загулял ты, парень. Ваши все уже по домам, не видно никого.
- Надо мне так, батя, - таксист был старше его лет на двадцать с лишним, точно.
- Заберу, не переживай. Давай телефончики друг другу забьём на всякий случай. Как нагуляешься, так и позвонишь. На берегу, кто-то ждёт?
- Кто? - он растерянно посмотрел на таксиста. - А. Это... Лёха ждёт. Друг Лёха.
- Понятно, гуляйте.
Вдоль берёз, по заросшей высокой травой тропинке, он спустился на скрытую от посторонних глаз поляну и вышел на небольшой песчаный бережок. Вот он, пологий спуск к воде и тихая речная заводь.
- Обалденно уютное место. Да-а. Вот тут мы и прятались с тобой, Лёха. И после командировок сюда ездили. Тихо и спокойно, душа отдыхает, - он помолчал. - Бывало, накупаемся в речке, попадаем - ноги вразлёт, и спим. Проснёшься, а уже вечер. И даже с ночёвкой тут пару раз оставались.
Отпусти мне, Господи, прости,
Все мои поступки и решения,
Горькие и сладкие мгновения,
Тяжкий крест, что довелось нести.
Мне бы всё забыть, да - полный ноль,
Я, как волк, зализывая раны,
От потери сил немного пьяный,
Пью росу с травы, и хлещет боль.
Я перед тобою, веришь, чист,
Не прогнусь под бешеным ударом,
Дай благословенье тихим даром,
В руки, как с берёз упавший лист.
   Тишина... Всё та же тишина. И только шустрые кузнечики прыгали в траве и выводили хором своё многоголосие. Ему казалось, что в их трескотне отчетливо слышится короткое: «Зачем? Зачем? Зачем?». Он сел в траву и положил руки на колени. Шальная стрекоза тут же зацепилась за его плечо и щекотно поползла вниз по руке. Прищурившись, он задумчиво смотрел на реку.
- Лёха-а. С той поры, как ты лёг, я не могу войти тут в воду. Без тебя не могу. Попробовать? Ты же рад будешь... Лёх, а я сейчас за тебя и за себя. Давай, отпускай меня туда. Отпускай.
Мысли роем вились в его воспалённой голове, взрывая в ней всё невысказанное. Состояние - словно он вдохнул в себя глоток пламени и не смог выпустить его обратно. Тяжесть внутри жгла невыносимой болью, ему казалось, что ещё немного и его грудь треснет пополам. И он не выдержал... Жуткий рычащий крик пронёсся над гладью спокойной воды:
- Лёха-а-а... С-суки-и-и... Они-и-и... забрали тебя-я-я...
Скинув с себя одежду, он вошёл в воду. Приятная прохлада поднималась всё выше и выше, забирая его тело вглубь реки. Ноги, бёдра, живот, грудь, шея. Он оттолкнулся и поплыл.
   Вернувшись на берег, он отключил телефон и лёг под берёзу в густую зелень травы. Тишина успокаивала, и только лёгкий ветерок играл в ветвях, создавая особые звуки молчаливого леса. Нечаянно оторвавшийся берёзовый лист покружил в воздухе и упал на землю, затерявшись в кустах дикой смородины. Он проследил за его полётом, и большими глотками влил в себя очередную дозу водки. Она лилась в него, словно вода из крана, и он уже не чувствовал её вкус. Смахнув набежавшие слёзы, он долго лежал и смотрел в небо.
- Хорошо, Лёх. Мне же сказали, чтобы я жил миром живых. Будем жить, Лёха? Попробуем? Хотя..., - он усмехнулся. - Как я могу кинуть тебя? Никак. И на хрен всё! Стой! Будь рядом.
Он закрыл глаза и уснул. Выработанное чутьё позволило ему через какое-то время резко выйти из сна. Включив телефон, он увидел кучу сообщений - это звонили и писали ребята. Время поджимало, за ним скоро должен был приехать таксист. На всякий случай он перезвонил, и таксист утвердительно бросил ему в трубку: «Да, я еду к тебе». Отключив телефон, он отпил пару глотков водки из бутылки и к назначенному времени вышел на дорогу. Таксист его ждал.
- Привет, дядька, - сказал он, садясь на переднее сидение. - Как тебя звать-то? А то катаешь меня, а я даже имя не спросил.
- Дядька Вася. А где дружок твой?
- Там, - он показал глазами на небо и вылил в себя остатки водки. - Сколько я тут был?
- Десять часов, как договаривались, - таксист молча покачал головой. - Парень, тебя куда везти-то?
- Туда, откуда утром брал.
- На кладбище, что ли?
- Аха. Я приказ себе дал - сутки с Лёхой продержаться. Поеду к нему. Шибко тошно мне, дядька Вася.
- И много тебе держаться ещё? Как звать-то тебя?
- А-а. Ванькой зови, - сказал он, не отвечая на первый вопрос.
- Дурак ты, Ванька. Поехали домой.
- Не-е. Мне к Лёхе надо.
- Хорошо. Позвонишь потом, я приеду за тобой, - сказал таксист, и дальше они ехали молча.

- Ветерок сегодня свежий, и тучи забегали. Дождь, определённо будет. Заканчивай свои дела и звони, а я пока поработаю, - таксист притормозил у ворот кладбища. - Не суй деньги, а то пошлю подальше. Всё, в расчёте. Я Афган прошёл, и понимаю тебя.
- Хорошо, - кивнул он таксисту и ушёл вглубь кладбища.
На землю наплывала промозглая влажная хмарь. Небольшой ветер стал холодным, пронизывающим насквозь, а он даже не чувствовал это: ему было глубоко всё равно на всю эту меняющуюся погоду. В руке у него была крайняя бутылка водки, купленная по дороге добрым дядькой Васей по его просьбе. Он шёл вдоль узких дорожек к Лёхе и на ходу вливал водку в себя. Возле Лёхи он выпил ещё, а остатки разлил по могиле, вытрясая из бутылки всё до последней капли. Попросив у Лёхи прощения за оставленную пустую тару за крестом, он присел на холодную мраморную плиту и, вглядываясь в Лёхины глаза на фотографии, стиснул зубы в невозможности держать слёзы.
   «Как закрыть в прошлое дверь? Память живая, её не захлопнешь. Замурованная в гранит и мрамор вечность - ты забираешь самое дорогое, что есть у человека. Ау-у, пл-!!! Эхо памяти бьёт тебя тем, что ты носишь в своём сердце. А сердце бьётся зарубкой в височной вене. Где те нарисованные границы, отделяющие твой существующий мир от того, который висит рядом в своей невесомости? Его - нет, и он – есть. Есть здесь, на этом могильном холме, под которым лежит то, чего уже нет. А я опять перевариваю очередной август и подхожу экстремально близко к натянутой над серой пропастью светлой ниточке. Только не разожми пальцы. Мне приказано сидеть на этой тонкой светлой полоске. Отдыхай... Ты же устал, мой мальчик.
   Канатоходец, пл-!!! Ученик фортуны. Или мученик, вбивающий кулаком чьё-то злобное лицо в окровавленный снег. Хан, зато ты тут, а мог бы лежать, если бы... Не дай Бог!!! И ты, Воля, пока тут. А когда-нибудь и ты вот так же будешь лежать. Потом. А сейчас... Придёт время, ты сбреешь эту щетину, и весь помятый упадёшь в чистые простыни постели. Пьяный бред? Ну и что, это мой бред. О-о, Господи-и... Как сейчас охота грубо и матом. Сердце только - ды-ды, ды-ды. Чё ты ды-дыкаешь? Водку качаешь? Да, пьяный! Больше не буду... Воля - как ты сейчас хронически волен. Ты - свой собственный. Огурчиком бы закусить эти бешеные вопли водки. Щас бы пол-кило колбасы. Хорошей. С мясом, пл-, а не со всякой хренью. Не-е. Лучше мяса кусок, прям наваристый такой, прям руками отщипывать. И развернись душа! И всё. В Багдаде всё спокойно. И ищите каждый свою форточку. Взлёт-падение. И только ты сам вылезешь из своего плена. Если Не Я - То Никто! Да, Лёха? А война сегодня – это работа для хорошо обученных войск специального назначения. А их, Лёха, сокращали. Глупо. Но, ничего! При случае - за два дня соберёмся, а на третий дадим, кто выпросит. Мы всё равно всех убьём на... По факту прихода на нашу землю с оружием. Господи-и, как же я жрать хочу!».


Рецензии