Тринадцатый... глава 33

33
     «Летают мысли, как мотыльки возле ночного костра. Мои мысли очень близко с твоими, моя хорошая. Я их чувствую, и я слабею от них. Ты знаешь, что играю я на грани риска в перепутанных дорогах гор. Ты знаешь, что только спецы могут преследовать банды по нескольку суток, пробегая расстояние - «два локтя по карте». В реале - пятьдесят метров на этой карте превращаются иногда в двести пятьдесят метров вверх-вниз по склонам и скалам. И ничего ты не знаешь. Вот так!
- Спецназ - ты не перестаёшь удивлять своими физическими возможностями, - как точно сказала им тогда молоденькая журналистка. Игра в шашечки, кто по чёрным клеточкам, кто по белым, а мы без разбора - по любым. Вот это - сделать, а вот это - сохранить. И не важно, что ты оставил позади очень зыбкое состояние для своей безопасности. Ноги в руки - и бегом.
     Наверное, мы потом заплатим за всё, и у каждого будет своя мера и свой крест на плечах. И каждому - свой рюкзачок приготовлен в ту дорогу. Свистнув сквозь зубы, мы понимаем это, и опять продолжаем свой бег. Небо и земля эта - цвета хаки, а у нас - упрямство и вера. Вера - во что угодно. Вера в стук твоих каблучков по асфальту, когда ты так легко идёшь впереди. Вера в то, что нас дома ждут и любят. И дай Бог, чтобы никого больше не взрывали, и ни в кого не стреляли. Этой земле нужен мир, впрочем, как и нашей с тобой. Нельзя допустить, чтобы здесь вновь развернулось то, что было однажды, и что свежо ещё в памяти. Иначе - вновь гробы по всей России. А жить хочется всем. Всем! И народам этой земли – особенно. К чему я несу сейчас этот бред? Да-а, просто думы мои такие. Я ухожу сейчас в сон, как оплавленный свинец, и сердце моё плющит от тоски. А ты тонким голосом в телефонной трубке зовёшь меня домой, потому что мне пора уже домой. Очень пора. Вот такой у нас с тобой сентябрь получился. Что тебе ещё набредить? Да-а, скажи пацанам нашим - спокойной ночи. И ещё скажи, что отец просит ждать. Я завтра приеду. Пока».

- Привет, Серёга, - кивнул он проснувшемуся водителю, открыв дверь машины. - Спасибо, что провожаешь и встречаешь. С нас пузырёк за преданность. Открывай багажник.
- Фу-у, блин. Уснул, пока вас ждал, - отряхнулся водитель от сна и вышел из машины. - Чё, причастились горами?
- Не говори, - Пашка вздохнул полной грудью. - И дым отечества нам сладок и приятен.
- Загружайтесь. «Вова» шибко переживал, чтобы мы не опоздали вас встретить. Мы с Михой уже минут сорок тут стоим, - водитель кивнул на вторую машину.
Они махнули друг другу «пока», и загрузились в машины. Домой.
     Наташа стояла в открытом окне. Рассыпающиеся на ветру волосы закрывали её лицо, и она спешно собирала их в пучок на макушке. Довольно улыбаясь, он вышел из машины и махнул ей рукой. Ждёт.
- О, Натаха! Ничего себе животик, хоть бы пацанов не помять, - он тихонько прижал её к себе. - Колобок, я тебя съем. И не плачь, я уже дома. Мам, иди обниму тебя, - мать стояла в сторонке и вытирала ладошками набежавшие слёзы.
- Ну, всё, всё. Не рвите вы душу. Всё. В ванну и переодеться.
- Давай, Вань. Мы уже и стол приготовили, - мама ушла на кухню.
«Соскучился я. Всё. Вползаем в жизнь. Ушёл - Воля-тринадцатый, пришёл - Иван Неволин. И не хрен дома о чём-то париться», – думал он, целуя свою Наташу в спальне.
- Всё, - шепнул он ей на ушко, прижимая голову жены к груди и тихонько поглаживая её волосы. - Вытри слёзы.
     Они сидели за столом на кухне. Он налил рюмку водки и вскинул глаза на мать.
- И что? Мы сейчас пить начнём? - мать с интересом взглянула на него.
- Не, мам, я немного, только расслабиться с дороги, - он выпил и выдохнул воздух в сторону. - Хорошо. Ну, рассказывайте, как жили тут, что делали? Наташ, ты говорила по телефону, что с больницами проблемы были.
- Что рассказывать-то? Врачи настаивали на госпитализации, потому что дети уже большие. А я сказала им - не могу. А они мне сказали - если не ляжешь сейчас, значит, потом резать будут. Мама ходила со мной, объясняла, что папа наш далеко, и мы хотим его дождаться. Не пошла я, теперь пусть режут.
- Может тебе сейчас лечь? - он налил ещё рюмку и выпил в два глотка.
- Ну-ну! - мать пристально посмотрела на него.
- Меня направляли через неделю, как ты уехал. А теперь мы будем сидеть дома и ждать. Ты ешь, мы с мамой для тебя пельмени лепили.
Он потянулся рукой к бутылке. Мама отвесила ему лёгкий подзатыльник, забрала водку и унесла в холодильник.
- Ма, я маленько. Ещё одну, и всё. Тут рюмка-то на два глотка.
- Всё, я сказала. Напиться решил? Наташа в крайнем положении, не сегодня-завтра рожать, а он водку будет пить. Случись чего, а ты пьяный. Для этого она тебя тут ждала?
- Всё, Натаха, - поджал он губы.
- Не жалуйся, больше не дам, - мама подошла к нему. - Это он всегда так с водкой?
- Нет, - Наташа счастливо улыбалась. - Не всегда, но бывало.
- Ты не расповаживай его. Он теперь вот где у тебя, - мать показала ему кулак. - Сидишь, лыбишься! Чистой воды дитё, в тридцать-то с лишним лет. Ешь пельмени и пей чай с блинами. Жертва свободы.
- Жертва свободы, говоришь? - он взял Наташину руку и поцеловал её в середину ладошки. - Вот так и бывает: плеснёт жизнь ложку дёгтя, а потом щедро разбавит мёдом. Да, мам?
- О-о-о, разговоры по душам пошли, - вставила мать.
- Да, мама! Молодой, здоровый, местами красивый, и улыбаюсь. И водку мы пьём, есть грех такой. Потому что мы русские и нам без неё нельзя. Нас никогда не победить, потому что мы непредсказуемые. Ты видела это во мне с детства, и ещё больше поняла, когда я пришёл из армии, из спецназа. Все знают, какая красивая форма у десантника, но не все знают, как тяжело её носить.
- Ты мать ещё жизни поучи. Сидишь, наколками грозными сверкаешь. Для меня ты всегда маленький, - мать прижала его голову к себе и погладила. - Спецназёнок мой. Сколько слёз выплакано, сколько бессонных ночей в думах прошло. Это только мне знать. Я благодарю Бога, что не пришлось мне, как другим матерям, ездить тогда по этой Чечне и искать тебя живого или мёртвого. Так что, сиди и слушайся мать.
- Да ладно тебе, наговорила.
     Ночью они с Наташей лежали счастливые и довольные, прижавшись друг к другу насколько было возможно. Между ними в животе смешно бились и ворочались дети. Эмоции захлёстывали его до полной невыносимости, он лежал, с трудом сдерживая себя от нахлынувших чувств.
- Натах, заплакать, что ли? Пробирает, прям до слёз.
- Ну поплачь, я тоже иногда плачу. Вань, как звать-то их будем?
- Я про это думал. Давай не будем давать им мудрёные имена? Давай назовём их по-простому - Сашка и Серёжка.
- Давай. Вань, а я боюсь, вдруг меня порежут.
- Ты у меня хоть и маленькая, но сильная. Давай я с тобой пойду?
- Мы решили этот вопрос. Нет, я сказала. Вань, давай завтра поедем и купим всё для них?
- Давай поедем и купим. Спать? - Наташа кивнула, и он выключил ночник.
     Осень. Холодная сентябрьская ночь нехотя переходила в ранний рассвет. Ветер гонял по асфальту пожелтевшие стайки листьев, осыпая ими дороги и тротуары. Погода дожимала остатки очередного бабьего лета. Ещё немного, и надо будет привыкать жить без тепла. Совсем недавно было жаркое и обгретое солнцем лето, иногда остуженное и помытое тёплыми ливнями. Ты уезжал из этого лета «туда», а сейчас вернулся домой, а тут осень перекрашивает всё в свой пёстро-листопадный цвет.
     Утро. Повисшая в воздухе влажность медленно опадает на землю. Красота! Балкон, высокий простор впереди, и ты. И шрам от ранения на боку, почему-то предательски ноет. Неужели к дождю? Не хотелось бы его - холодного, мелкого, нудного. Настроение осени в это время – неожиданное и непостоянное. Оно раскрывается в дневном тепле, остывает в ночном холоде, чтобы опуститься по утру на траву мелкой изморозью, которая в свою очередь растает, станет росой и успеет просохнуть на солнце ближе к обеду. Круговорот смены погоды за считанные часы суток, и круговорот смены времён года на летящей в тёмной бездне космоса Земле. А ты стоишь и понимаешь, сколь богато ты любишь эту землю — Сибирь.
     «Чувства мои разворачиваются, словно меха у гармошки. И напевают они слова знакомых мелодий, когда я думаю о тебе, моя девочка. Ты ходишь сейчас, перебираешь какие-то маленькие тряпочки-вещицы, вопросительным взглядом посматривая на меня: нравится - не нравится. Мне нравится всё, что нравится тебе. Я смотрю на тебя со стороны, а спазмы бьют - словно ребром ладони по горлу. Я берёг тебя целых пять лет, и охранял, сам не зная от чего. А жизнь завернула мне фигуру из трёх пальцев: типа - сам себя хотел обмануть? Дура-ак! Какое же я дурак!Вот и получай теперь двойное счастье. Нет, тройное. Я хлопаю тебе в ладошки, мой маленький. Стоя. За то, что ты у меня такая.
     Современные девушки с вызовом показывают сейчас, какие они дико-сильные, прожжённые годами вседозволенности и свободы. Дикие амазонки, вы хотите быть такими? Да без проблем! Будьте! А разве суть женщины в том, чтобы быть сильной? Наивные. Вы не даёте мужчинам сделать шага, постоянно покрикивая и одёргивая его. Проявлению мужской сути вы наступаете на горло, забывая о том, что пора уже задуматься и вспомнить, что ты - самая милая, самая добрая, и самая нежная. Ваша ли забота быть сильными? Кто научил вас лелеять в себе выражение - «я - сильная»? Вы забываете о надёжности мужского плеча, упираясь осколками грубых слов в мужскую грудь, и от этого иногда не хватает воздуха. Вы теряете способность ощущать в себе осознание того, что вы - женщина, и повышаете свой прокуренный голос до невыносимо высоких частот. А когда мужчина пытается остановить вас своей неожиданной рокировкой, вы тут же кричите, кидая слёзы и сопли в слова: «Он меня бросил! За что?». Зоопарк позавидует. Дёрни чеку и всё взорвётся. Так оставайтесь слабыми, женщины. И задумайтесь - если миром правит любовь, если красота спасёт мир, если чувства - это богатство, то откуда в нашей жизни столько беды и душевной нищеты.
     Мне с тобой, моя девочка, повезло. Ты не куришь и не пьёшь, ты другая, несущая своё назначение - быть женщиной. Наблюдая сейчас за тобой, я вспоминаю дни, когда ты больная, полулёжа на мягком диване и вглядываясь в экран телевизора, закутываешься в тонкий плед, задумчиво пьёшь чай с лимоном и летаешь где-то в себе. Зашторив окна от выплывшей из-за угла луны, ты пытаешься уснуть в ознобе и просишь принести воды. В это время мне хочется сгрести тебя в охапку и согреть, и даже укутать в плед и носить по тёмной комнате. А эти вечера в полумраке ночного светильника. Обнявшись, мы стоим и смотрим на дождь за окном, красиво падающий вниз с высоты нашего этажа. В нашей квартире всегда было тихо и пустынно, и только сейчас я понимаю, чего в ней так не хватало. И я жду. Ты прости меня за столь долгое ожидание женского счастья – быть матерью. А сейчас выбирай всё, что тебе нравится, я подожду. Состав моих тёплых чувств тронулся с места и взывает уже: «Тава-ай, рожай мне сынов скорее».

- Привет, Вань. Вот я тебя и дождался. Ты опять накатил там водяры?
- Привет. Нет, две рюмки и всё. У тебя всё в порядке? Не забыл меня?
- Ты сам не забывай друзей, в любые моменты жизни. И не пиши ерунду, делай стиль письма мягче. Мы поругались с Леной. Я давно таким не был, зверь просто.
- Нельзя на женщин звереть. Мне тоже Наташа щебечет, что уезжаю и бросаю её. Приходится убеждать, что иначе пока не могу.
- Спасибо за поддержку. Пиши мне, когда бываешь на сайте.
- Я о многом хотел бы поговорить, и много чего рассказать. Например, о том, что произошло второго-третьего августа, когда я почти сутки был один, пьяный, под дождём, на лавке у Лехи.
- Мне тоже хочется о многом поговорить.
- Мы теперь больше молчим. Мы теперь без слов, без приветов, без общения. Так хочешь? Тимох, ты можешь не отвечать. Поехал я к Пашке в баню.
- Вот и сиди, сука, за своей дверью, закрытый и зашоренный своими жёсткими обязательствами. Уезжай, давай!
Наступила недолгая пауза в переписке. Он смотрел видеоролик на сайте и улыбался. От Тимохи пришло очередное сообщение.
- Не отталкивай. Я не прошу много. Будь здесь, и всё.
- Здравый смысл побеждает временные психи. Согласен? Ты уходил от меня однажды, злой весь такой, и вернулся через три дня. Не рычи, никуда я не поеду. Наташе что-то плохо, родим мы сегодня, наверное.
- Это я сильно хотел, чтобы ты не уезжал. Хотел, чтобы остался.
- Она говорит, что пацаны тревожные. Вдруг я сегодня капитально папкой буду? Трясёт даже слегонца.
- Трясись, сиди, зато отцом будешь. А я сижу и убиваю себя, пиво пью. Для меня - это убийство.
- А ты не пей, вылей в унитаз.
- Вань, опять агрессия?
- Ты пива перепил? Ну давай, начинай. Я спокойный, я принимаю вызов.
- Ты меня совершенно не знаешь. Я сейчас добрый и улыбаюсь. Хоть бы сказал мне, о чём-нибудь хорошем.
- Желаю, чтобы тебя окружали хорошие люди и друзья, чтобы каждый день начинался с хороших моментов.
- Звучит, словно меня в последний путь провожают, и цветы в ноги несут. Но, приятно.
- Отчего так? Я желаю другу всего хорошего. А моя агрессия бывает ответом на твою.
- Вань, да всё просто. Я не ваш уровень, вот и всё.
- Не унижай себя такими выводами. И не меряй людей по уровню, меряй их по поступкам. Просто у нас с тобой в жизни разные задачи.
- Хотел бы я так думать. Возможно, что при встрече я это пойму.
- Поймёшь. Я обычный, только чуть помешанный на своем деле.
- Я немного боюсь этого.
- Тимох, а ты держишь натиск, который я тебе спецом иногда даю. Закаляйся. А на меня ты никогда не обидишься. Я знаю.
- На тебя нет, Вань.
- Уже бы рожала, что ли. Кроватки купил, скрутил, стоят и ждут своих героев. Интересно, а там можно ей телефон? Хоть бы послушать, как они заорут. Блин, живёшь в какой-то нирване все эти дни.
- Вань, ты думаешь, что ей там до телефона будет? Может попросить, чтобы кто-нибудь дозвон до тебя сделал?
- Устала. Подушки под голову сложила и книжку читает. В ванну ходим вместе. Боюсь, что поскользнётся и побьёт пацанов. Уж лучше я помогу.
- Ты чё такой нудный-то? Отцом скоро станешь. Не ной.
- Да она сроду не родит! Сидит и улыбается, у неё уже ничего не болит. У меня скоро заболит.
- Ой, какой ты сегодня зануда. Привезёшь из роддома, и такая будет веселуха - мама не горюй.
- Ну и что. Я жду, а их всё нет, а я так торопился домой из командировки.
- Я ждал. Здесь была дикая пустота.
- В королевстве «кривых зеркал», я латаю душевные раны, то впадаю в звериный оскал, от свободы дурею, как пьяный. То обломками падаю вниз, задыхаясь от собственной жажды, то во сне ногой на карниз. Но я верю, что скоро, однажды.
- Красиво, Вань. А что, однажды?
- Упаду, или взлечу. Не обращай внимания на «ванькины» глупые мысли.
- Я уважаю твои мысли.
- Мысли бывают разные. От одних ты летишь вверх, и весь в шоколаде. От других падаешь вниз, подскакиваешь и встаёшь крепко на ноги. Что-то прёт меня сегодня. Шаман, ты не знаешь, когда она родит? Закрой глаза, подумай и скажи.
- Сегодня повезёшь, Вань.
- Ни фига! Лежит, как колобок в подушках, и смеётся. Прикинь, ей уже смешно! Я там, как сохатый носился, чтобы успеть, а она улыбается.
- Жди, Вань. Что я тебе ещё скажу? Ну крёстным меня сделай.
- Тимох, прости, ребята спорят уже за крёстных. Я вчера сынам стучал в стенку и звал их. Хочется посмотреть, что там у меня вышло. Развалились по сторонам и пятки выставили. Пощекотал, а они их убирают. Смешно. А Натаха если на бок ляжет, то там война начинается, неудобно им так.
- Не ной говорю, маленько осталось. Когда ты на работу?
- После выходных я на работу. Всё, ухожу.
- Пока, Вань. Ты пиши, если что.

     Захотелось, куда-нибудь съездить. Он постоял у окна, оделся, и на вопросительный взгляд Наташи улыбнулся:
- Я скоро.
Батюшку Владимира он встретил во дворе. Они немного постояли, поговорили, и он кивнул в сторону церкви:
- Пойду, хочу один там побыть. А к вам мы скоро придём венчаться, а потом детей крестить.
- Приходи, Ваня. Иди, побудь.
Купив большую свечу, он поставил её к лику иконы Божией Матери «Знамение» - заступнице воинов. Мечта спецназовца: «Я не хочу крови. Ни в заснеженном феврале, ни в знойном июле». Собственный тренинг радужных форм бытия в хрупких условиях реальной действительности. «Человек, что ты делаешь? Замри и послушай. Выстрелы - рикошетом по всей Земле. Вдох - выстрел, выдох - автоматная очередь. Ты убит. Я убит. Сожми зубы, и слушай эхо всепоглощающего ощущения вселенского взрыва. Где основной инстинкт самосохранения? Мир - это граната с выдернутой чекой. Мир - это вечное желание жизни на захлебнувшейся в крови планете. И, похоже, что дальше будет ещё хуже. Мой Бог, неужели ты, на самой высокой октаве вечных молитв, поёшь нам прощальную мелодию?! Хочется верить, что это не так. Прости, я много повидал, и так слагаются мои неспокойные мысли. А ты милосердный. И как там? Отче наш, спаси и помилуй. И прости. Вот такая, моя молитва».

     Он шёл по коридору, торопливо здороваясь с сослуживцами при встрече. Кому-то он крепко пожал руку; кому-то издали махнул рукой; кому-то улыбнулся, кивнув в ответ в знак приветствия. Родная знакомая стихия, и спокойное состояние души. При получении наград спецназовцы говорят: «Служу Отечеству и спецназу!». Повторяя эти слова, каждый раз они подчёркивают свою верность законам спецназа, в которых нет места малодушию, слабоволию и предательству. Присяга Родине - это присяга спецназу и спецназовскому братству, в котором патриотизм приравнен к профессии спецназовца. Для того, чтобы быть в этой «романтической» профессии, нужно научиться вовремя отключать в себе романтика и включать твёрдого реалиста, нужно забыть о своей боли и помнить о каждом из своих товарищей. Спецы - не сверхчеловеки. Они заслужили звания не красивым боевым снаряжением, а своей изматывающей и жёсткой работой. Им, смотрящим смерти в лицо, преодолевающим стрессовые состояния и физические нагрузки, тоже хочется душевного тепла, покоя, иногда и одиночества. И чем жёстче работа, чем больше психологическое давление, тем романтичнее они сами. Мир в их глазах становится ярче и щедрее на краски. Обычные-необычные люди. Он шёл по коридору и чувствовал себя причастным к жизни спецназа, к его боевому братству.
- О, Неволин. Давай-ка ко мне в кабинет, - перехватил его в коридоре полковник Щербинин.
- Опять неожиданные игрушки на полигоне? - смеясь, спросил он у полковника.
- Там журналисты просят короткое интервью для новостей, - полковник помахал рукой у себя перед лицом. - Маску не надо. Косынку на лицо завяжи и оставь только глаза. Вроде, женщина будет.
- Что-то пресса нас часто беспокоит. Что им так нравится в наших делах? Пусть Денис сходит, краснею я перед журналистками.
- Ты это, не улыбай мне тут свои улыбки. И красней перед женой, когда голый по дому ходишь. Ты там с ними улыбай, - полковник ткнул пальцем в пустоту коридора, намекая на ребят. - У меня тоже своя директива есть, и я обязан её выполнить. А Шуваев отказался, говорит, что ты красивее скажешь.
- Петрович, что ты такой суетный стал? Стареешь, что ли?
- Вот сядешь в моё кресло, тогда узнаешь, как тут сидеть и волосы на голове шевелить. И особенно, когда ты «там». Посиди вот тут, и подожди. Попробуй, - полковник опять ткнул пальцем в пол кабинета. - А сейчас - выполняй.
- Есть. А в ваше кресло, товарищ полковник, я ни за что не сяду. Уж лучше я буду «там».
- В моём кресле, кто-то тоже должен сидеть. Я тут не кроссворды гадаю, и не в поцелуйчики играю, как некоторые в интернете. Всё. Иди и не лыбься. И минут через двадцать подходи в кабинет.
Ох, как не любил он такие опросы. Дотошные журналисты, а особенно журналистки, смотрят на тебя во все глаза и думают, что перед ними какой-то невообразимо страшный герой. Так и хочется сказать им: «Да обыкновенный я, с кучей своих плюсов и минусов». Он настойчиво уговаривал Дениса пойти в кабинет полковника на это мероприятие, но тот наотрез отказался:
- Не пойду я. Иди и беседуй, тебя туда вызывают.

     Он вошёл в кабинет. За столом сидела журналистка - яркая женщина предбальзаковского возраста, в которой сквозит уже опытный взгляд и откровенное женское любопытство. Окинув его оценивающими глазами, она кокетливо и довольно улыбнулась. Он сел напротив, слегка наблюдая за ней, и положил руки на стол. Она пристально пыталась поймать его взгляд, потом перевела глаза на грудь, руки, и опять подняла их на его лицо. Улыбаясь под повязанной до глаз косынкой, он сделал свой взгляд глубоким, со слегка грустной поволокой: взыграл молодецкий опыт. Полковник заметил это, и гневно сверкнул на него глазами. Он откликнулся на этот грозный взгляд и перевёл невинные глаза на полковника, типа - ну нравлюсь же, а вслух твёрдо сказал:
- Я готов, Владимир Петрович.
- Владимир Петрович, сначала будет несколько вопросов вам. Я бы не хотела, чтобы наша беседа шла в духе запротоколированного мероприятия. Пусть это будет простой душевный разговор, – полковник кивнул ей. - Не секрет, что военнослужащие подобных спецподразделений бывают в командировках в горячих точках. Как вы можете оценить боевые традиции, боевой дух современного офицерского состава?
- Вы знаете, на фоне падения нравственных устоев и правил в современном обществе, на фоне морали обогащения и культа его величества - денег, офицерский корпус сохраняет славные традиции своих дедов и отцов. Офицеры помнят дорогое каждому из них слово: «Честь!». Поверьте, это не громкие слова, и не бряканье ими. И это не только в таких подразделениях, как наше. Высокий моральный дух офицеров спецподразделений неоднократно показан был при выполнении боевых задач. Командируя бойцов подразделения в горячую точку, мы с надеждой ждём их возвращения домой живыми и здоровыми. И совсем не секрет, чем там наши бойцы занимаются. Это конкретные боевые задачи, и в современных конфликтах лучше всего они решаются хорошо подготовленными подразделениями специального назначения.
- Все мы понимаем, что такая секретность оправдана безопасностью бойцов подразделений. Не было прецедентов на «узнаваемость» и каких-то проблем с этим в вашем подразделении?
- Вы видите, что мы не афишируем наших людей. Мы не называем их имена, соблюдая свои меры безопасности, не подвергаем их обстоятельствам на «узнаваемость». Наше подразделение работает на нужды своего региона, но основная направленность - Кавказ. Так что: имена и звания не для официальной огласки.
- По каким качествам вы подбираете офицерский состав и бойцов на службу?
- Прежде всего, у человека должно быть желание посвятить себя службе в подобном подразделении. Осознанное. Дорога на службу открыта по специальной методике отбора бойцов с крепким здоровьем и серьёзными успехами в спорте, с требованиями, которые предъявляются к бойцам подразделения. И ещё - высокие моральные качества и хорошая психологическая выдержка.
- Как сейчас обстоят дела с обеспечением подразделения всем необходимым?
- Наше подразделение - часть мощной боевой структуры, и мы не чувствуем себя в чём-то обделёнными. Наоборот, идёт ощутимый прогресс в этом отношении и обеспеченность всем необходимым в полном объёме. Есть технические накладки в поставке, есть задержки, но это уже другой вопрос.
- Сколько времени требуется для подготовки настоящего профессионала-спецназовца?
- Это зависит от уровня подготовки бойца, поступающего на службу. Раньше требовалось больше времени, сейчас, с учётом опыта боевых действий на Кавказе, этот процесс проходит гораздо быстрее. Подготовка идёт с упором на «антитеррор», на индивидуальный подход к каждому бойцу. Спецназ - это живое оружие. Он сам ищет, сам принимает решение в условиях отдалённости от базы, и работает, порой, даже без связи. Это не простые прогулки. Это риск на пределе, это умение принять быстрое решение и дать отпор, в том числе и врукопашную. Поэтому, психологическая подготовка стоит на первом месте. Дальше идут - отличная стрельба, владение рукопашным боем, холодным оружием и любыми подручными средствами, экипировка, вооружение и другое. Подобные подразделения всегда готовы к выполнению любых сложных задач.
- Теперь позвольте вам задать несколько вопросов, - дама всем корпусом развернулась к нему. - Как часто вам приходится бывать в командировках?
- В командировках бываем часто, по мере необходимости выполнить ту или иную задачу. Подразделения спецназа имеют богатый опыт проведения спецопераций, приобретённый в горячих точках. Опыта в таком масштабе нет ни у одного спецназа в мире.
- Что-то, наиболее яркое вам запомнилось в командировках?
- Конечно, - улыбнулся он глазами. - Раннее утро, закрученный вниз белый туман, падающий с высоты в ущелья. Первый луч солнца, мелькнувший в вершинах гор, бурный поток горной реки, убегающий вдаль. Маленькая змейка-гюрза, свернувшаяся клубком на согретом солнцем камне и спешно убегающая от первого подозрительного движения.
- О, да вы романтик! А боевое? Что-то особенное должно же было запомниться вам.
- Боевое? - переспросил он и опустил глаза на стол. - Можно я на этот вопрос не дам вам ответ? Есть такое понятие - могу, но не могу. Каждая из спецопераций несёт что-то незабываемое, иногда и тяжёлое, и его хватает на всю жизнь.
- А ещё, какие понятия есть у бойцов спецназа?
- У спецназа есть своя библия, и начинается она словами: «Вначале был спецназ, всё остальное за ним».
- Да, именно о духовной сфере я и хотела у вас спросить. Спецназовцы верующие люди?
- Спецназовцы – неординарные личности с долей своего куража. Бывают такие моменты, когда рядом с «Господи, помоги!» соседствуют более резкие неформальные слова. Веруем! Это даёт особый дух и настрой на работу, чтобы командировка для всех бойцов была в оба конца.
- А как вы сами воспринимаете это сочетание? Я про «Господи, прости!», рядом с неформальным.
- Он простит. Уверен. Мы же просим.
- Ну, да. Строгая мужская уверенность, - журналистка слегка скривила губы. - Слово «спецназ» вызывает у многих ассоциации с силой, бесстрашием, мужеством. Вы не боитесь, что эта легенда может взять и обрушиться? И не важно, какой род войск или спецподразделений имеется в виду. Не мешает ли вам в работе такая популярность?
- Ничего не обрушится. Во все века в мире были элитные подразделения воинов, и в свою эпоху они считались самыми современными и специальными. Зачем нам этого бояться? - он покачал головой, глядя на журналистку. - Во-первых, нам некогда бояться. Во-вторых, нам нужно выполнить свою работу так, чтобы ни у кого не было сомнений в правильности её выполнения. Освещение работы спецназа, даже вот таким способом, это хорошая пропаганда по привлечению здоровой спортивной молодёжи в подобные подразделения. Несмотря на риск и опасность, число желающих служить в спецназе увеличивается. Увеличивается желание молодых парней иметь какие-то успехи в спорте, без этого в спецназе нельзя. Это, в свою очередь, порождает приток желающих заниматься в спортзалах и спортивных школах. Здоровая нация - успех здорового общества в целом. И ещё один плюс: спецназ - это сдерживающий фактор для проявления агрессии любого рода, и для терроризма, в том числе. Они знают, что всякому проявлению их агрессивных действий будет дан жёсткий отпор.
- Вы имеете боевые награды? И как вы к ним относитесь?
- Награды есть. Мы ими открыто не хвалимся, и не ходим, раскинув их на груди. Они на парадной форме, и надевается это на торжественные мероприятия и праздники.
- Вы можете сказать, откуда пришло такое желание - служить в спецназе?
- Могу. N-ская бригада СпН ГРУ. Низкий поклон бригаде, она дала мне всё, чем я сейчас живу.
- Ваша жизненная позиция. Вы можете обозначить её в двух-трёх словах?
- Несколько грубовато будет звучать. Но, если образно, то: «Когда меня режут - я терплю!».
- Ваши тылы надёжно защищены? Я имею в виду семью.
- Более чем надёжно. Не приносить в семью клочки с работы, и оставлять все перегибы за порогом. В дом - с улыбкой. Это главное, и в основном это получается. Бывают и у нас взлёты и падения. Сверх-людей нет, а эмоции есть у каждого. И спасибо нашим женщинам за терпение.
- Ваше собственное отношение к тому, с чем вам приходится сталкиваться в работе.
- Моё отношение к работе нормальное и спокойное. Улыбающиеся лица друзей, воспоминания, суровая потребность в походах. Иначе, ты уже не можешь: все идут - и ты идёшь. Ещё - стёртые от вещмешков плечи, надёжный друг-автомат, звенящая ночная тишина с россыпью ярких звёзд. А ещё - природа. Красивая, гордая, танцующая свою лезгинку на фоне застывшей памяти, - он помолчал, собираясь с мыслями. - Ни один военный не скажет вам, что хочет войны. Кому нужна эта жестокость? Кто-то сможет дать ответ? Я не могу.
- Нда-а, - протянула журналистка. - Владимир Петрович, ну и в заключении несколько завершающих слов.
- Знаете, вы вот говорили сейчас о какой-то легенде, о популярности подразделений спецназа, - полковник чуть помолчал. – Терроризм и другие агрессивные акции часто вызывают наших спецов на «смотрины». Все хорошо знают, что к нам с этим лучше не лезть, отпор будет дан по всем направлениям. Работа спецназа не может быть оценена по шкале какого-то рейтинга: «престижно», «популярно», «романтично». Дай Бог, чтобы в России не перевелись ребята, которые могут выполнять эту работу.
     Они вышли из кабинета полковника вместе. В коридоре женщина-журналистка повернулась к нему и тихо тронула за плечо:
- Я не снимаю на камеру, покажи мне лицо. Прошу.
- Не имею права.
- Я прошу. Какое звание у тебя? И имя, только имя скажи.
- Не имею права. Простите.
- Вот моя визитка, там все данные и телефон, - она пристально посмотрела ему в глаза. - Сними косынку с лица.
Он повертел визитку в руках, положил её в расстёгнутую сумочку журналистки и ушёл по коридору.

     Ребята сидели в столовой. Он взял обед и сел к ним за столик. Чувство какой-то тревоги не покидало его, да и журналистка слегка расшевелила мысли своим допросом.
- Чё, Вань, отстрелялся? - окликнул его Денис с соседнего столика.
- Аха. Поволоку дикого романтика включил в глаза, и журналистка чуть не совратила. Визитку давала.
- Ну и чё ты? Взял бы, да прям с размаха на сэрдэнько к ней, - Пашка сверкнул глазами. - Поплакался бы на грудь. А теперь она сердитая, да и сам сидишь грустный. Граф, вытри ему сопли.
- Канешна, Палваныч, - откликнулся Олег. - Какие бессовестные мысли у тебя, Неволин. На измену попёр?
- Паш, не начинай, - Федя отклонился на спинку стула и смачно потянулся . - А то Ванюха уже мантры на «-ять» читает.
- Эх! Гуляй Рассея, спи спокойно, - выдохнул он сгоряча.
- Ведь, где-то стиснув автомат, - продолжил Олег.
- Тебя надёжно охраняет, тобою брошенный солдат, - добил Пашка.
- Что, вопросы трудные задавала? - повернулся к нему Федя. - Опять хандра? Рожайте уже с Натахой, пора вам.
- Нет, не хандра, Федь. Так просто, - он усмехнулся. - Рожайте. Сам жду, и мучаюсь.
- Дождёшься, Вань, - Граф приобнял его за плечи, - и рай в отдельно взятой хате начнётся.
- Не пугай, день и ночь буду качать. Ванькины мечты.
Сидел он тогда с ребятами и не знал, что через час с небольшим он радостно залетит к «Вове» в кабинет и, не дожидаясь разрешения, спешно кинет ему: «Петрович, я домой. Наташа».


Рецензии