Тринадцатый... глава 36

36
     В сутолоке осенних дней сгорел застоявшийся октябрь и почти весь ноябрь. «Унылая пора, очей очарованье» прошла, и на землю откровенным снегом накатила зима. Начиналась очередная чехарда долгой стужи. Затянутое серой пеленой небо готовило новую дозу снега на притихший город. В переполненные автобусы, троллейбусы и трамваи втискивались люди, озадаченные вечной заботой – быстрее уехать на работу. Тем утром он ехал откровенно не выспавшийся, и встряхивался при очередном позыве зевнуть: детки покапризничали ночью. Переодевшись в раздевалке, он сел на лавочку в тренажёрном зале, устало отвалился на стену и закрыл глаза.
- Чё, Ванюх, запара? Давай, зови на подмогу, - Олег присел рядом с ним.
- Санька пятки в упор и попу вверх. Спрашиваю: «Чё, спать не хочешь?». А он мне: «Ага». Серёжка вроде не орал, ну и тоже не спал толком.
- Без обид там на пацанов, - Пашка широко зевнул и потянулся. - Ты думал смешки тебе с дитями.
- Разговариваю с ними. Серёга брови сдвигает, типа - ну-ну, говори, я слушаю. А Сашка слушает и отвечает по-своему, на равных беседы ведёт. Дисбат, а не квартира. Выживем, мне нравится.
- Ха, выживет он! Вон, какие орлы растут. Гордись, только не лопни, - Пашка сел рядом на пол. - Лыбится сидит. Не хрен спать, пацанов надо поднимать.
- Обидно говоришь, Паша. Я Сашку научил ногой драться и кулаки крутить. А Серёга замрёт в кроватке и не слышно. Разведка - капитальная. Счастье!
- Терпи, Вань, - Федя тоже присел рядом с ними. - Вырастут и твои пацаны.
- Да ладно ты, не кисни, - ткнул его плечом Олег. - Это мы любя, для поддержки.
- Он добрый, это идёт из него. Это видно, - подал голос Хан.
- Во! У тебя, Ханчик, особая любовь к командиру, кровная. Ладно, как-нибудь выпьем, я открою портал души и всё вам скажу, - Пашка повернулся к нему. - Неволин, а из тебя бы врач хороший получился, какой-нибудь хирург по сердцу.
- Хирург, говоришь? - он усмехнулся. - Паш, а нас с тобой учили быть «хирургами». При надобности.
- Я о другом думаю. Вот бы мне двух пацанов сразу, я даже на ногах всем фиги бы загнул. Родил, блин, а мне завидно.
- Паш, дети парой не шибко часто родятся. И от красивой любви, - Федя задумчиво смотрел в окно. - Не гони, всё равно не выйдет, тут хоть бы одного пацана найти. А Ваньке, чё? Счастья ему, и штанов мокрых до коленок. Пусть растит сыновей.
- А у меня с Маринкой, чё? Некрасивая, что ли? Олег, ну-ка наботай по ботанике, чё там надо словить - «икса» или «игрека»? Я его, пл-, под микроскопом найду и доставлю куда надо.
- С хромосомой «игрек» - пацанские, более активные, но живут недолго. С хромосомой «икс» - девчачьи, малоподвижные, но более живучие, чем мужские. Ищи самых быстрых, Паш.
- Пипеткой их лови, - хохотнул Федя. - Я куплю тебе вечером в аптеке, сиди и сортируй.
- Радуйся, Неволин, тебе с мокрыми штанами долго ещё ходить. Хохочет, сидит, – Пашка нервно подёргал губами.
- А мне чё, пусть мочат, я на сынов не в обиде. А ты, Паша, вникни совету. На стёклышко их, и лови. А если чё, то за хвост держи, чтобы не сбежали. Клянусь опытом.
- Картинка: замотанный для стерильности в маску Паша ловит пипеткой «игрека», – Игорь снял перчатки и вытер пот со лба: он крутился рядом на брусьях и слушал их разговор.
- Да хоть задымись, Игорёк. Вдруг не получится?
- А ты поплюй на руки и опять, - Олег обнял Пашку. - Главное - дым отдувать. И чтобы всё красиво.
- Хо! А я сижу и думаю, чё так палёным пахнет? А это Соловей горит, - Федя встал со скамейки. - Паш, да не горюй ты, первая дочка, а второй пацан будет. Работай, давай.
- Федот, контакты плавятся. Я Ванькину фотку на стенку прибью и по дороге в спальню «вот те крест» делать буду. Главное, поддержка. Аплодисменты потом.
- Паш, так ты «вот те крест» правильным местом делай. А в ладошки мы тебе похлопаем, не переживай, - Федя надел перчатки. – Всё, пошли работать. Вань, ты заройся в уголке и поспи. Мы понимаем.
     Говорят, что ранние детские воспоминания не стираются из памяти безвозвратно. Он засыпал, лёжа на матах в углу тренажёрного зала, а в памяти вдруг всплыл далёкий эпизод из детства. В деревне у них жил здоровый серый пёс Рекс, похожий на овчарку. Пёс жил на цепи возле сарая, в котором вечером, после прихода с пастбища, лежала корова Манька. Он любил возиться с Рексом на траве возле его будки. Залезая псу на спину, он срывался на землю и закрывался руками. Рекс прыгал рядом, пытаясь ткнуться носом ему в лицо, и иногда у него это получалось. Он сваливал Рэкса на траву и садился на него верхом. Пёс выворачивался из-под него и, делая низкую стойку на передних лапах, готовился к новому нападению. Он забирался в пустую собачью будку и дразнил из неё Рекса. Пёс, пытаясь втиснуться к нему, скулил и весело лаял. Он убегал подальше и издали дразнил Рэкса, зазывая его поиграть. Пёс рвался с цепи, жалобно скулил и прыгал. Наигравшись, они валялись с Рексом в тени под рябиной. Он лежал головой на брюхе у пса, а тот лениво подрёмывал, изредка открывая пасть и широко зевая.
     Однажды, проснувшись ранним утром, он выбежал во двор и увидел суетящихся возле сарая отца, мать, и соседских мужиков. Рекс злобно рычал, дёргался с цепи, пытаясь сорваться и кинуться на людей. Из пасти пса на землю падала густая белая пена. Он стоял, потирая заспанные глаза кулаками, и ничего не понимал.
- Мам, а чё Рэкс так орёт? - крикнул он матери.
- Зайди в дом, и не выходи оттуда, - мать подскочила, запихнула его в дом и закрыла дверь на замок.
Он не помнит, как убили Рэкса. Сплюснув нос в стекло, он стоял в окне веранды на стареньком диване и смотрел на пса. Надев рабочие рукавицы, мужики положили Рекса на тележку, и отец увёз его. Вскоре, пришла тётка из ветлечебницы и обработала весь двор какими-то лекарствами. Его выпустили из дома и строго наказали, чтобы он не подходил близко к сараю. Отец сказал ему тогда, что Рекс заболел каким-то бешенством, и его нужно было убрать. Он стоял с опустившимися вниз уголками губ, растерянно смотрел в сторону сарая, а из глаз крупными каплями текли слёзы. Рекса больше не было.
     Он провалился в сон. И вновь горы с загнутыми тропами между скал, проложенными нужными маршрутами. В таких дебрях порой кажется, что первозданная природа сама ужасается тому, что с ней делают. Чистый воздух с одурманивающим голову кислородом, белые шапки снега на далёких вершинах, сочная зелень трав, кустарников и деревьев. А в противовес этому - остатки костров, следы чётко отпечатанных ботинок на влажной земле с встречающимися в этих местах подошвами «иностранно-странного» производства. Командир - капитан-афганец, чутьё у него потрясающее, а нервов, похоже, совсем нет. Во всяком случае, не видно, чтобы они были: он спокоен в любой ситуации. И рядом с ним они - сопливые срочники-пацаны, пытавшиеся не совершать ошибок, слушать капитана слово в слово, и ставить ногу след в след. Тогда в них играла молодость, которая на коротких привалах за быстрым перекусом сыпала наружу шутками по любому поводу. Обычные современные парни своего времени - весёлые в быту и сосредоточенно-взрослые в разведке «там» в горах. По традиции, подразделения спецразведки всегда отличались изрядной скромностью: на них нет красочных шевронов с оскаленной звериной пастью, они избегают романтических грозных названий и ограничиваются безликим обозначением в/ч №-такая-то. Они смирились с прозвищем, данным им военкорами – «волкодавы», и спокойно относились к тому, что результаты их работы иногда приписывали другим в целях конспирации. Войсковые разведчики не попадают в объективы телекамер, и относятся к этому прохладно. Только они знают одно, что практически вся черновая работа в горячих точках ложиться на их плечи. А, вообще-то, использование подразделений СпН ГРУ в качестве войсковой разведки и штурмовых групп - это непозволительная роскошь.
     Отряды боевиков преследовались в светлое время суток, темнота - неоправданный риск напороться на растяжки и засаду. Смерть была буквально под носом, под ногой. «Духи» уходили от преследования, бросая на тропах тяжёлый и неудобный груз. Иногда боевики заходили в мелкие селения, чтобы пополнить запасы еды, и нарывались там на блокпосты. Отстреливаясь от разведгрупп, они спешно убегали, оставляя за собой сумки и рюкзаки с содержимым, окровавленные бинты и трупы своих. Оружие боевики всегда несли с собой. Они были упакованы в хороший камуфляж, шли с мощным вооружением, с современными видами связи. Среди брошенных встречались тела «духов-наёмников»: арабы, турки, греки, братья-славяне из близких соседей, темнокожие сыны африканских племён. У каждого из них - пачка паспортов в любую сторону, у многих наркотики. Обколотый и обкуренный «дух» сражается даже раненый и потерявший много крови: он просто не чувствует боль. Гордые «лесные волки», добивающие своих раненых, уходили от прямого боестолкновения всеми способами, срываясь с временных стоянок и бросая всё, что можно было бросить.
     Отряды спецназа находились в лесу по пять-десять суток. Завтрак сухпаем на ранней зорьке, и вперёд. Бронежилет, полный боевой комплект, оружие, эРДэшка с необходимым грузом, маска - и по узким тропам затихших в безмолвии гор. Восемь долгих месяцев. А дальше возвращение в бригаду и дембель, и ты снова улыбаешься родным местам и лицам. Ты улыбаешься даже бабкиной баньке, которая дождалась тебя, чтобы ты топил её тогда, по приезду в деревню после дембеля. А бывало и так, что ты просыпался вдруг от резкого крика: «Духи!», или от толчка внезапно остановившегося БТРа, и не сразу понимал, что ты дома.
     Сейчас, во сне, он шёл теми тропами, упёршись тревожным взглядом в заросли зелёнки. Резко вздрогнув, он открыл глаза и огляделся вокруг. Тренажёрный зал и ребята, отрабатывающие с молодыми рукопашный бой. Он сел на скамейку и с хрустом потянулся. Всё, хорош! Работать. Рядом с ним присел Иван Левашов, они звали его теперь - Ваня-Ясень. Светловолосый блондин, с серо-голубыми глазами, крепкого телосложения, закалённый, заматеревший, и тоже хвативший Кавказа по самое «не хочу». Ясень был одного возраста с ним, даже на месяц с хвостиком старше. Добродушие и спокойная уверенность, чётко сложенные черты лица - всё это выдавало в нём человека крепкого русского характера. Его глаза, с лёгкой заметной грустью, несли в себе ясный и тёплый свет, и кликуха «Ясень» была вовсе не случайной. К ним один за другим подходили и садились ребята, устраиваясь поудобнее: кто на лавочке, кто на полу.
- Подремал малость? - повернулся к нему Ваня-Ясень.
- Аха. Срочка приснилась, по горным тропам шёл. Отключишься на маленько, и что-нибудь да приснится. Всё идёшь и идёшь куда-то.
- Я ночью иногда кусты руками щупаю, или сплю вроде как с автоматом в обнимку. У жены как-то руку к себе прижал и на сгибе локтя курок пальцами ищу.
- Ясень, а чё у локтя-то? - подал Пашка голос. - Не там ты ищешь, не там.
- Хорошо, что ты такой ловкий. Ночью порой сообразить не успеешь, где ты и с кем, - Федя лёг на пол на живот. - А если это ты на ночёвке под боком? А, Пашка? Попробуй тогда, нашарь у тебя нужный курок. Заорёшь и горы ахнут.
Напротив них за окном сидела синица и упорно долбила клювом по краю рамы, заглядывая внутрь сквозь стекло. Ясень задумчиво наблюдал за птицей.
- Улыбнись, Вань. Глянь, какая птичка любопытная, - криво улыбнулся Ясень. – Улыбнись, говорю, у тебя хорошо получается. Умеешь ты заряжать, дано тебе это природой и внутренней силой. Это притягивает. Поверь, это не лесть, я наблюдаю.
- Я уйду скоро, вот за меня с пацанами и встанешь, - он грустно взглянул на Ясеня. - Олег вон, тоже потянет группу
- Сиди и не молоти. Куда ты уйдёшь? Молодой ещё, на тебе пахать и пахать надо, - Олег смотрел на птицу в окне.
- Так я же не щас, мне год ещё держаться надо. Потом контракт закончится, и пока, пацаны. Может и сниться всё это перестанет. Да, Федот? Или ты давай за меня.
- Хо! И долго ты думал? - Федя даже фыркнул от такой неожиданности. - У меня своя работа. РПГ или «печенег» на плечо, и вперёд. Хорош, ерунду нести.
- Да пусть нервы пощекочет, - Пашка зло глянул на него. - Он потом у батареи тёпленькой сидеть будет и в окошко нас провожать. А мы ему снизу шапками помашем, когда уезжать «туда» будем. Пусть сидит и качает кровь волнами.
- Не, мы его вниз позовём, по-братски проститься. С обнималками, с затяжным поцелуем в губы и соплями в платок, - подтвердил Олег. - Мы поедем, а он вслед нам этим же платочком и помашет.
- Ага, - подтвердил Пашка. - Пусть сидит и думает, какими тропами мы идём.
- Хорош, по струнам бренчать. Скоро обед, вот я работаю сегодня, – он вздохнул.
- Вспомнилось, как мы группой чуть на фугас не нарвались, - Ясень прищурил глаза. - Чуем, где-то «духи» близко. Идём осторожно, трава не шелохнётся. И опа - вот он, мощный такой фугас. Подорвали его. Осколки во все стороны, куски расплавленного железа, и воронка до метра в глубину и около трёх в ширину. Разнесло бы всех на кусты. А теперь, бывает, почву во сне ногой нащупываю.
- А к нам, почему перевёлся? - спросил он у Ясеня.
- Перевели. Для укрепления группы. Неспокойно сейчас в мире, - Ясень повернулся к нему и улыбнулся.
- А когда в нём было спокойно?
- Ну, как сказать... Да никогда.
- Вот именно. И кто, если не мы? Надо же кому-то порвать тельник на груди и сказать: Всё. Я пошёл.
- А где твои родители? - спросил вдруг Пашка.
- Мои? А хрен их знает. Детдомовский я. Всё, пошли на обед.
- Ясень, а найти их не пробовал? - Пашка задумчиво смотрел в одну точку.
- Паш, а зачем? Родился, и попёр прямиком в дом малютки, потом в детдом. Трудно было девяностые пережить, а остальное ерунда. Школа, спорт, срочка - ГРУ. Вторая Чечня, потом на контракт позвали, учебка, и дальше по службе попёр. Сразу не нужен был, так зачем сейчас искать? Чтобы посмотреть на них и себя показать, что не пропал и каким стал? Не знаю. Может, когда-нибудь потом, а сейчас не хочу.
- А фамилия у тебя, откуда? - спросил Олег.
- Бабка-уборщица в доме малютки с такой фамилией была. Говорят, что любила меня, и говорила всегда: «Старая я. Была бы моложе, то себе бы забрала». Вот и попросила она дать мне свою фамилию. Она давно умерла.
- Ясень, а родители у тебя красивые были, породистые. Я бы на них посмотрел, - Пашка настойчиво погрозил кому-то пальцем. - Всё, пошли на обед.
     После Нового года, по твёрдому убеждению Пашки, они раскопали все данные о рождении Вани-Ясеня. Родился Иван в отдалённой деревне соседней N-ской области, в маленькой сельской больнице с небольшим стационаром, где в отдельных двух палатах акушерка принимала несложные и экстренные роды. Поступившая тогда в сельскую больницу женщина была не местной и, как она сама сказала, проезжающей. По паспортным данным - Прозорова Нина Павловна, больше никаких данных акушерка внести не успела. Иван родился маленьким недоношенным ребёнком, около двух килограммов веса, и акушерка обязана была доставить их в районную больницу. Пока решался вопрос по их перевозке, женщина исчезла из палаты, оставив на тумбочке записку-отказ от ребёнка. В районной больнице маленькому беленькому мальчику, которого сёстры и врачи ласково обзывали блондинчиком, дали простое и самое русское имя - Иван. После больницы он был перевезён в областной дом малютки, позже переведён в областной детский дом.
     В письме, отправленном акушеркой по их просьбе, она описала внешность той женщины. Это была красивая кареглазая брюнетка, с точёной округлой фигурой, ухоженная, с маникюром и хорошими манерами, вежливая и немногословная. На вопрос: «Как вы попали в наши края?», она ответила: «Проездом от родственников». Они просчитали пару десятков таких фамилий подходящего возраста в соседней области. Предполагаемая мать Ивана Левашова - Нина Павловна Прозорова, проживала в областном центре и работала в областной библиотеке. Задумчивый Ваня-Ясень смотрел на него печальными глазами, которые спрашивали: «А надо ли?»
- Надо, Ясень, - ответил он на его немой вопрос. - Тебе самому надо. Хочешь, я поеду с тобой?
- Поехали, Вань.
- Поехали. Бери с собой обычную форму, не парадку, но с боевыми наградами.
- Зачем?
- Надо!

     Они ехали в N-ский областной центр, и чем ближе подъезжали, тем беспокойней и тревожнее были глаза у Ясеня.
- Вань, может, бросим всё и вернёмся?
- Нет. Ты же не безродный, и не напоказ едешь, типа - вот он я, какой бравый. Это для покоя в душе, для собственного самосознания. Захотел ты мать свою найти - вот и нашёл. Есть она, то дай ей Бог. Мало ли какие обстоятельства тогда были.
Тормознув на стоянке у областной библиотеки, они переоделись в машине в форму, надели голубые береты и вошли в здание. Знакомый библиотечный запах врезался в него, наплывая памятью из детства, когда мама работала в библиотеке. У сидящей за столиком и смутившейся до покраснения щёк молоденькой библиотекарши, они спросили женщину, назвав её фамилию, имя и отчество.
- Да, - ответила девушка. - Она сейчас в читальном зале. Вас проводить, или её сюда пригласить?
- Спросите, как ей самой удобно. Нам нужно поговорить, - Ясень волновался, его глаза искали точку, за которую можно было зацепиться взглядом и не находили её.
- Алло. Нина Павловна, к вам двое военных. Они хотят с вами поговорить. Как вам удобно? Проводить? Хорошо.
     Они вошли в просторный читальный зал. Девушка проводила их за столик и пообещала, что Нина Павловна сейчас подойдёт. Они ждали её минут пять. Он перебирал страницы какого-то красочного журнала, а Ясень глядел в одну точку на столе, и только желваки на его скулах катали невидимое волнение. Скрипнула входная дверь и к ним подошла темноволосая женщина с полноватой, но ещё стройной фигурой. Они встали ей навстречу. Он заметил красивый маникюр на её руках, чуть заметный утончённый макияж, и строгую со вкусом подобранную одежду. Она присела напротив них за столик и жестом пригласила их сесть.
- Добрый день, молодые люди. Чем я могу быть вам полезна?
- Добрый день, Нина Павловна, - Ясень поднял на женщину глаза. - Я - Иван Левашов, а это мой друг по службе - Иван Неволин.
- Приятно познакомиться.
- Нина Павловна, я разыскиваю свою мать - Нину Павловну Прозорову, которая в январе 1980 года в селе N- родила мальчика и оставила его там, - Ясень говорил, а он пристально следил за реакцией женщины, лицо её медленно бледнело. - Возможно, что это вы, а возможно, что мы ошиблись. Но всё вроде сходится. Вы простите, мне трудно сейчас говорить. Я состоявшийся человек, мне ничего от вас не надо. Если вы моя мать, - женщина прижала дрожащую ладонь к губам. - Не молчите, я прошу. Если это так, то расскажите мне.
- Да, это так, - с хрипотцой в голосе произнесла женщина. - Мне тяжело об этом вспоминать.
- Расскажите, я прошу, мне очень нужно.
- Хорошо, - женщина чуть помолчала. - В то время я работала в городском райкоме партии. Понимаете... Особая обстановка, солидные и деловые мужчины, я - молоденькая и хорошенькая, очень заметная. Так получилось. У нас произошёл служебный роман, который впоследствии привёл к беременности. Я была замужем, у меня были две дочери, и эта беременность напрягала меня. Можно было позаботиться об этом заранее, но он обещал развестись с женой и жениться на мне. Ничего подобного не случилось, он отстранился, а мне нужно было сохранить свою семью. Я всегда была чуть полновата, и мне удавалось до поры до времени скрывать беременность. Когда стало невозможно это делать, то я уехала из города к дальним родственникам и прихватила с собой нужное лекарство. По дороге, это и случилось. Да, это я оставила там ребёнка.
Ясень сидел, наклонив голову вниз, и казалось, что её слова прижимают его к столу своей тяжестью. И даже сама отрешённость большого зала давила на всех повисшей тишиной. Он посмотрел в распахнутое от штор окно. Март в Сибири был в полном разгаре: весеннее солнце било яркими лучами в стёкла, оставляя свет на противоположной от окна стене. Повернувшись, он встретился с Ясенем взглядом: в прищуренных глазах Вани-Ясеня стояла откровенная пустота.
- А кто отец? Жив? Адрес дадите? - Ясень с трудом поднял глаза на женщину.
- Бывший заместитель секретаря горкома партии - Строганов Юрий Сергеевич. Жив, вот улица, дом и квартира, - женщина написала на листке бумаги адрес. - Можно задать вам вопрос?
- Да, конечно.
- Иван... Вас, кто-нибудь усыновил?
- Иван Иванович Левашов. Нет, Нина Павловна, дом малютки и детский дом.
- Простите. Я думала тогда, что ребёнок не выживет.
- Как видите.
- Откуда у вас такая фамилия и отчество.
- Это уже не важно. Спасибо вам за рассказ и адрес, мы попробуем найти.
- Иван, простите меня. Подождите... Вам не за что говорить мне спасибо, это боль моя на всю жизнь.
- Спасибо? Мне есть, за что сказать вам спасибо. Спасибо, что вы тогда заранее не позаботились и благодаря этому я живу сейчас.
- Иван, я хочу...
- Не надо, Нина Павловна. У меня всё отлично. Семья, жена, двое мальчишек растут, вас вот теперь увидел. Что ещё для счастья надо? - помолчав, Ясень склонил голову и добавил: - Честь имею!
Они повернулись и пошли к выходу, чувствуя за спиной взгляд этой женщины. Выйдя из дверей библиотеки, Ясень навалился лбом на холодную стену и зарычал:
- Пл-. Как же это всё. При таком благополучии.
- Тяжело, Иван Иванович? Хотя нет, ты у нас оказывается - Юрьевич, и Строганов.
- Нет, - резко сказал Ясень. - Я - Иван Иванович Левашов.
- А я тоже Иван Иванович. Неволин.
- Вот так и будем жить с тобой, Иванами Ивановичами, - Ясень обнял его за плечи и они пошли к машине. - Ванька, а слабо ко мне в братишки?
- Запросто, и не слабо. Только я младше тебя почти на полтора месяца. Как быть, брат? - он засмеялся. - Ты же в новогодние каникулы откинулся от матери. Прости, но иначе не скажешь.
На площади возле областной библиотеки чужого города раздался дружный хохот двух офицеров в голубых беретах, с позвякивающими наградами на груди.
- Ванька, а пусть я первый родился, а потом тебя дожидался.
- Да пусть! Кукушкин сын, мать твою. И почему у тебя фамилия не Кукушкин? А? Ясень.
- Выпить бы щас! А? Воля.
- Да ну на... Поехали. Щас папке твоему завернём от локтя и домой.
     Они нашли дом по адресу, и позвонили в дверь указанной квартиры. На звонок вышла ярко накрашенная властная женщина в цветастом шёлковом халате. По их просьбе она пригласила Юрия Сергеевича - дородного седого мужчину с особой печатью страшной значимости на лице и большими очками на носу.
- Иван Иванович Левашов, - представился дядьке Ясень. - По крайним сведениям, сын известной вам Нины Павловны Прозоровой. Я был успешно рождён ей в отдалённой сельской глубинке и брошен там в свободный полёт. Честь имею, дядя Юра.
Они козырнули дядьке, и пошли вниз по лестнице, оставив его в дверях с распахнутыми в непонимании глазами.
- Чё смотришь, дядь? - не выдержал Ясень и остановился внизу на лестничном пролёте. - Сын, я твой, капитан спецназа Иван Левашов. Живи, дядька. И дай Бог тебе дальше.

     Вот так вот! Едешь ты домой и просеиваешь сквозь себя состояние друзей, ставших очень близкими. Сидит сейчас Ваня-Ясень рядом, и всё в нём разорвано в клочья. Пульс нервно тикает в висок, пропуская с током крови в каждую клетку душевную боль. И ты рядом с ним на грани, как баланс между тишиной в реале и криком внутри. Ясень, как ты тогда сказал? Улыбайся, Ванька? Надо начинать улыбаться, несмотря на рвущиеся внутри струны. Надо улыбаться, как желанному и обретённому брату.
- Чё грустишь, Ясень? - Ясень только хмыкнул ему в ответ. - Счастливый ты человек, Иван, ты посмотрел в глаза отцу и матери. Ты только представь, что многие такие своих родителей вообще никогда не увидят. А ты увидел, и знаешь теперь, что не от простой и несчастной пьянчужки рождён. Кто от таких, так пусть лучше не знают своих матерей.
- Неволин, ты прав, но речь свою мне на душу не лей, и словами не заговаривай. Ты думаешь, что про брата я тебе просто так сказал?
- Я не думаю, что просто так. Я думаю - надо.
- Вот именно! А слабо на крови побрататься?
- Не вопрос. Я торможу.
Он притормозил на обочине, и они вышли из машины, на ходу набросив на себя куртки. Солнце катилось к закату, нависая ярким шаром над макушками берёз. Слабый и уже весенний ветерок ложился лёгкой прохладой на лицо, остужая их разгорячённые лица. Широкая сибирская степь расстилалась вокруг, уводя взгляд далеко к горизонту, где смыкалась полоска земли и неба. Вольный степной дух заставлял дышать полной грудью, насыщая лёгкие воздухом и вытесняя неприятный осадок прошедшего дня.
- Этой зимой снега много выпало, долго таять будет, - нарушил молчание Ясень.
- Да ну. Повернёт на тепло и снега быстро сойдут, - он смотрел на сверкающие под ярким солнцем белые поля.
- Ты сейчас помолчи, Вань, а я скажу. А хочешь - улыбайся, твоя улыбка много даёт. Ты знаешь, иногда сводит тебя жизнь с человеком, и ты чувствуешь, что это твой человек. Ты начинаешь общаться с ним и погружаешься в него, как в реку с тихим течением. С каждым шагом всё глубже и глубже. И наконец ты понимаешь, что хочешь дойти с этим человеком до любой цели. Это нельзя купить и продать, ни украсть и не выменять. Человек, как светофор: горит зелёный - мы прём без остановки; горит жёлтый - мы делаем паузу и думаем о своих действиях; горит красный - мы говорим своим эмоциям - стоп, отдохни! Будем жить, Ваня. И пусть мигает наш светофор, а с мыслями мы как-нибудь справимся.
- Согласен. Ну чё ты там говорил? Кровью брататься? Давай, Ясень, - он смеющимися глазами глянул на Ясеня.
- Давай, Воля.
Отогнув коврик на полу машины, он достал из-под сидения армейский нож.
- «Рысь». А почему «рысь»? - Ясень взял у него нож и расчехлил его. - Неволин, а у меня в машине такой же лежит, - они опять расхохотались, толкнув друг друга плечами.
- «Рысь» - это символика моей бригады по срочке. Ну чё, поехали, Ясненький?
Ясень сделал лёгкий надрез на запястье руки в виде маленького крестика и передал ему нож. Он сделал, то же самое. Приложив друг к другу руки в месте надреза, они обнялись и постояли.
- Ну, вот и всё, брат, – сказал он сквозь сжатые зубы и слегка оттолкнул Ясеня от себя.
- Всё, братишка. Мне к душе, что у меня теперь есть ты.
- Мне тоже, Ясень. Поехали? - и сам себе ответил: - Поехали.
     Странно, но иногда, кажется, что мы проживаем определённый отрезок времени, а потом, как в компьютере – «точка восстановления системы», и начинается новый виток. Жизнь сама посылает к тебе в нужное время нужных людей. Нужность каждого человека в твоей жизни ты должен определить сам. Иногда, мы стоим в одиночестве, словно нищие с протянутой рукой, а потом открывается «коридор» и мы встречаем новых людей и новых друзей. И чем проще и честнее ты сам, тем больше будут считаться с тобой. Пусть порой бывает пусто и грустно, но ты очнёшься, и твой Воля-тринадцатый прикажет тебе: «Встань и иди!».
     Домой они ехали с Ваней-Ясенем молча, слишком тяжёлый день у них был на двоих. По дороге ему вспомнился осенний разговор с виртуальным другом на сайте.
– Привет, Вань. У меня всё хорошо. Убиваю себя ночью на машине с друзьями, получаю свою дозу адреналина.
- Привет, Тимоха. Фары тебе светлые в дорогу.
- Ты отдалился, Ваня, вот я и гоняю, только не на своей машине.
- Мне по фиг на чьей, катайся. Тошно мне. Сегодня пять лет, как убили моего Лёху.
- Я соболезную. А на машине я с участниками чеченской войны, они там не по одному разу были.
- Молодец, я рад за тебя. Будешь говорить обо мне, то так и скажи им - знакомый разведчик. Соврёшь - приеду, и получишь.
- Да ладно. Удали меня из друзей и всё, не создавай себе проблем. Я то, откуда знаю, разведчик ты или нет. Да, Вань?
- Я же шучу про разведчика. Да, Тимоха? За полтора года общения нет ко мне претензий? Ну и хорошо!
- Ты в обиде? Я на работе заявление на увольнение написал, а его порвали. Сегодня поругался с другом. Он сказал, что я сволочь, но для меня это не новость. Он ушёл.
- Он - фуфло? А у тебя волосы на башке ёжиком. Да? Делай паузу: вернётся - твоё, не вернётся - освободил дорогу другому.
- Может, я фуфло? Вань, я был рядом в любое время суток, днём и ночью. Я забирал его на машине с любого места. У него проблемы с девушкой и родителями были, и я вытаскивал его из стресса. На моих глазах он пытался резать вены, выброситься с балкона.
- Тимоха, смешно. Самоубийцы - тихушники. Ни один из них не скажет, что хочет уйти из жизни. Он просто уйдёт. Лично я доверяю тем, кто ценит во мне человека.
- Да предательство очередное! Я слушал, помогал, вытирал сопли и был рядом. У меня для него не было слова - нет. А ему наплевать! Я хотел дать себе шанс, чтобы у меня в реале был друг.
- Я не знаю, у нас нет такого. Мы слушаем друг друга. И слышим.
- Вот видишь, как у вас. А я ещё раз проверил себя и оказалось, что опять зря. Так что, аккуратно со мной, а то встретимся один раз и всё. Хочу посмотреть на тебя вживую, сможешь ты общаться со мной или нет. Я жёсткий, я иногда рву и мечу. Капец!
- Ждите - и дождётесь. Ищите - да обрящите. Я, вообще-то, до тебя с любым смог общаться, и мне по хрену на твой «капец». Рви и мечи. Я улыбаюсь.
- Зря. Ты меня не знаешь в реале. Замучаешься улыбаться.
- Кто-то - шибко резкий, а кому-то улыбаться надо. Пока.
- Пока, Вань.
     Утром - проснуться, днём - поработать, вечером - побрякать деньгами в магазине, заскочив туда за необходимым. Позже, урвать время для общения с семьёй и укачать расплакавшихся вдруг сыновей. Накрайняк - добить себя до зевоты надоевшей рекламой в телевизоре. Ночь – поспать, если получится, если сыны твои не сделают тебе побудку среди ночи. Качая кого-нибудь из них, ты стоишь у окна и лепишь в голове разные мысли. Например, о теории Дарвина, которую мы так упорно учили в школе. Она заставляла думать, что человек, конечно же, произошёл от обезьяны. Как не хочется рисовать в уме воображение, что твои далёкие предки прыгали по веткам в образе смешных диких обезьян. Может, это и так, потому что люди довольно часто своими поступками бывают похожими на зверей. Но, чёрт возьми! И да простит меня Бог. По мере взросления и становления личности, человек начинает задумываться и не находит ответ на этот вопрос. Может быть, когда-нибудь, кто-нибудь сумеет открыть тайну появления первого человека на Земле.
     Люди, строящие жизнь «на блюде» среди вселенского покоя, внешне опустили свои святыни и живут в собственном внутреннем раздрае. Они понимают, что человек поставил на карту всё, что с таким трудом накопил за годы своего существования. А если? А если в один прекрасный день, кто-то сверху, сделав незамысловатый жест из трёх пальцев, тяжело вздохнёт и прошепчет всему человечеству: «Аз воздам!». И каждому - по заслугам. Что тогда? Для кого он был, этот Божий Свет? Для чего те далёкие предки-обезьяны слезли с деревьев и труд сделал из них человека? Для кого трудился древний житель Земли, добывая наш первый огонь? Для кого разумный предок обезьян, наученный этим опытом, изобрёл потом спички? А может не надо было слезать? Может надо было остаться на деревьях, складывать губы в трубочку и с громким визгом «у-у-у» смачно пожирать всякую листву и баловаться бананами. Наверное, Земле было бы легче.
- Спи, Сашка. Не хотим мы с тобой быть предками диких обезьян в каких-нибудь дремучих тропиках. Мы хотим верить во что-то другое, сынок. Вот тебе и «ага».

     Яркое мартовское утро слепило глаза сверкающим на солнце снегом. Он ехал на работу, насвистывая знакомую мелодию Гриши Лепса, страдающего по любви в этот ранний час.
- Слышишь, как замерза-аю, где-то-о я без тебя-я, - пропел он вслед за голосом певца. - Всё! Восьмое марта проехали, цветы-подарки подарили, лето переживём, и пацаны мои на ноги встанут.
Обычная спешка рабочего дня, мелькание сослуживцев по коридорам с бумагами по срочным неотложным делам. Около одиннадцати часов дня его пригласил к себе полковник Щербинин.
- Проходи, Иван Иванович. Садись поближе.
- О, как официально. Непривычно, и даже боязно, Владимир Петрович.
- Да ладно. Я тоже не сразу Владимиром Петровичем стал, и меня когда-то «Щербатым» называли. Готовь группу на выезд. Там вышли на след боевика, активно участвующего в зверских расправах над нашими пленными. Думаю, что недолго вы там побудете, если подполковник ещё на вас работу не навесит.
- Он навесит. Ему народу никогда не хватает, и работу у него вечно делать некому. А чё местные спецы не ловят?
- А осведомлёнка? Стукачей, ещё никто не отменял. Пошепчутся, и опять ускользнёт.
- Когда выезжаем?
- Через два дня. Готовьте тут всё и по домам, отдохните перед поездкой, – полковник встал с кресла.
- Есть. Разрешите выполнять? – поднялся он вслед за полковником.
- Да ладно тебе. Не мсти за официальность, – полковник бросил на него пристальный взгляд. – Этот бандюга всегда активно сбегал. Головорез тот ещё был, не упусти его. Он на видео свои подвиги снимал, на этом и засветился.
- Ясно. Разрешите идти.
- Иди, Вань.
     Вот так вот! Стараешься держать себя в рамках, хотя за навеки ушедших ребят хочется кулаком в рожу и в расход его. Но, заткнись палач, который есть – совесть. Возможно, в то время, когда они кипели тогда в районе чеченского села Автуры, эта гнида зверски издевалась над попавшими в плен ребятами. И не важно, каких войск, это были наши ребята. Взять бы, да и на месте. Но - никак. Есть совесть, и надо по закону. И всем им – силы духа и разума. Скажи сейчас ребятам, на кого когти точим, у всех шерсть на загривке дыбом встанет. Это, как алкоголь по крови: побежал, дал ток, и вздыбил всё внутри. Так и память. Слабы мы в ней, и из этого опыта делаем нужные выводы.

- Тимох, ты видел моё фото? Наколка на лопатке. Клянусь, что больше нет ничего на теле.
- Ты же клялся мне, что только на плече наколка. Врун ты, Ваня. А я хочу на шее тату-иероглиф.
- Это старая армейская фотка, там ещё раздражение на коже видно.
- Помнишь, ты хотел встречу на подвесном мосту через Катунь? Я тоже поставил фотографию, и жду тебя там. Смотри, как я лапы раскинул. Приезжай скорее, Чемал ждёт тебя.
- Сколько раз я там был, и всё равно тянет.
- Я подписал под фото внизу: «Вань, я жду тебя, приезжай». Никто же не знает, какого Ваню я зову.
- Всё, замётано, встреча будет на мосту, на Патмосе.
- Я часто бываю там, стою и думаю. Вань. Говори, когда ты уезжаешь?
- Откуда ты знаешь?..........
- Я чувствую тебя по настроению. И не надо мне точки кучей ставить.
- Может, я глубоко вздохнул точками.
- Тяжело? Вань, приезжай потом с семьёй.
- Грустные мысли. Я знаю, что я первый приеду к тебе, может и с семьёй.
- Мне надо скорее квартирный вопрос решить, а то в нашей однёрке жарко будет.
- Не пугай. Я в любых условиях жил, для меня это не проблема. Палатку кинем у реки, матрас надуем и будем спать. У тебя есть свой угол, ты приходишь домой и это твоё. Я тоже долго жил в однёрке.
- Мы дом хотим купить, я решаю этот вопрос. А ты не волнуйся, сделаешь своё дело и вернёшься. Я знаю.
- Ты недавно писал мне, что сложный в общении. Посмотрим.
- Тебе тяжело будет со мной. Приедешь и скажешь: «Ну, сука, добрался я до тебя. Ты все нервы мне вымотал, и теперь тебе хана».
- Это ты прости за все «пилюли», которые я подкидываю. И не обижайся, если ещё выпросишь, иногда они нужны тебе. Закаляйся.
- Я спокойный, но бываю непредсказуемый и взрывной. Я разный. Готов? Ругай, я приму как заслуженное. И встречи я боюсь. Честно. Поначалу у нас с тобой будет холодно.
- Весело у нас будет поначалу. Будем радостно встречаться. Или не заслужили?
- Ага, очень радостно. Ты прости, что я обижал тебя словами. Я не со зла. Ты проорёшься на меня и потом опять спокойный. А Тимоха чё, всё примет.
- Тимох, я тут побольше на тебя орал. А если взъерошишься, то ещё причешу.
- Вань, мне друг, что в Чечне служил, сказал, что я настоящий. Сказал, что в реале любому глотку за меня порвёт. Только при случае я обращаться к нему за помощью не буду, сам за всё отвечу.
- А помнишь ты говорил, что такие, как мы - марионетки. А как же душа?
- Вы марионетки в лапах государства.
- Ты пойми, что эта войнушка перевернула всех, кто её прошёл. Оттуда возвращаются с другими ценностями в голове и с другим отношением к жизни. Кто вытаскивал на себе раненых и убитых, тот никогда это не забудет. Мы - за ребят, мы - за справедливость. Спроси у своего друга, он объяснит популярно и расставит понятия. И дело там не в кавказском народе, просто кое-кто усиленно хочет стравить нас, столкнуть лбами.
- Это зверьё, самое настоящее. А кто видел такую жестокость... Прости, Вань. Я не хочу сейчас об этом, не хочу причинить тебе боль таким разговором. Я не хочу, чтобы ты злился. Ага?
- Баба Яга.
- Я, что ли?
- Нет, сказка такая есть. Забыл?
- Вань, ты скоро все сказки вспомнишь.
- Надо вспоминать. А то у Олега дочка говорит: «Папка, ты врёшь. Сначала кошка за Жучку, а потом мышка за кошку». Пока.
- Возвращайся. Я буду ждать. Пока. И удачи вам там.
     Не рублями и вещами богат человек. Богат он родными, друзьями и своей жизненной дорогой. Общение - это хорошая вещь. Бывает так: входит незнакомый человек к тебе без стука и остаётся. Вначале ты смотришь на него с интересом; пообщавшись с ним - ты улыбаешься; а когда он уходит - ты смотришь ему вслед. А потом ты сам замечаешь, как медленно вползаешь в его мир, посылая в ответ слова и улыбки. Новый друг, далёкий и не всегда понятный, вскрывает тебя изнутри, как грецкий орех. Он видит в тебе две твои половинки, он чувствует в тебе твоего «двойника»: вот тут – Ваня Неволин, а вот тут – Воля-тринадцатый. И он балансирует между двух твоих состояний, вытягивая на свет тебя - настоящего. Он принимает тебя любого: и тихого, и издёрганного. Он понимает тебя — всякого.
     Всё хорошо, Тимоха, хоть ты до жути вредный и непонятный. Отражение моей тревоги отзывается в тебе, слова и мысли доходят через компьютерную тишину и отвечают мне пониманием. Грань между реальностью и напечатанными словами мы когда-нибудь сотрём. И однажды, хорошим солнечным днём, ты встретишь меня на качающемся подвесном мосту, перекинутом от одного берега к другому. Ты встретишь меня на красивой горной реке под названием - Катунь.


Рецензии