У окна Фантасмагория

Валентина Лефтерова               
                У окна
                - Fantasmagorie -

…Дерево вдруг шевельнулось всем стволом, всеми ветвями; затрусило, запрыгало, и я поняла – оно засмеялось.
Оно смеялось, а листья указывали на меня, а ветви невыразимо хихикали, зло, неистово. Я поняла, что жалко и слабо выгляжу перед ним, и смеётся оно над слабостью моей, и захотелось сейчас же сделать что-то такое, что бы досадно стало почерневшему великану–дереву, стыдно и обидно марионеткам–ветвям.
Я заскрипела зубами, мои глаза метали огонь, до предела напрягся мозг… Что же сделать?
Вдруг мне страшно захотелось взлететь. Чтобы оттуда, с высоты смотреть на это горделивое дерево, чтобы не слышать его хохота, чтобы трепануть его за макушку и торжествующе скорчить рожицу.
И только я подумала об этом, как не почувствовала, а увидела, как руки мои превратились в крылья, и где-то внизу осталась земля, а я уносилась ввысь… Вот и ноги мои уже коснулись ветвей, макушки дерева, а я всё поднимаюсь, лечу. Это удивило меня – сначала, потом обрадовало, и я забыла о своей досаде, о хохочущем дереве, о желании мстить ему.
Радость полёта, ощущение высоты, были несравненно прекраснее этих низменных желаний, и я полностью отдалась воле полёта и мыслей. Было особенно хорошо смотреть на землю, стараться различить дома, заборы, людей, деревья, видеть ленту реки и поясок моста, чувствовать силу, несущую тебя, и пытаться понять её. Может, затем, чтобы потом подчинить себе?

В уме мелькали миллионы мыслей, мгновенных, вдруг возникающих мыслей–воспоминаний, каких-то важных и ненужных выводов, домысливаний чего-то из прошлого, беспорядочных, стремительных… Покоя не было и не хотелось. Было  блаженством  лететь и думать. Мои руки-крылья сами несли меня, не нужно было ими управлять, и когда я попыталась сделать несколько движений, меняя их положение, - мне не удалось это. Потому что непонятная сила направляла их, и только её слушались они. Зато моими мыслями могла управлять я сама.
И вдруг ощутила, что в полёте, здесь, в вышине, широта, скорость мысли доставляли неимоверно большую радость, чем там, на земле. Потому что ничего другого я не могла здесь: видеть было нечего – земля где-то потерялась внизу, слышать тоже – ни одно живое существо не повстречалось мне в этом пространстве. Да и разнородья запахов эта бездна была лишена. Оставалась одна отрада – мыслить. И казалось, если бы это были руки, а не крылья, я вдруг могла бы взять ими мою мысль, пощупать, понять, и  выбросить ненужную, или, наоборот, отложить в сторону – в какой-то потаенный запас – полезную, и потом что-то создать из неё, вылепить, выпилить, выстроить. И это тоже было счастьем: сознание того, что у меня могли бы быть руки, способные делать то, что хочу, – манипулировать мыслями, не теряя притом их нюансов, оттенков, почти жонглируя ими…
Я опять попыталась шевельнуть рукой или сжать пальцы, но опять ничего не почувствовала, как будто у меня и не было их. А где-то за спиной ощущались гигантские, почти невесомые крылья, которые несли и несли вперёд. Пожалуй, они уже и не были моими…
Москва, 1974г.

(«Эксперимент», №3/2001, с.14)