1

 Всё начиналось тогда, когда счастье не было обманом, оно было единственной и абсолютной реальностью. Был папа, была мама. Утром было холодно и, отважно шагая по шумной гальке, я искала палочки и щепочки, вынесенные морем на берег во время ночной бури. Тихое синее утро, наполненное ветром и пониманием.

 - Как мы будем прощаться? – вернул меня в реальность знакомый голос.
- Прощаться? Мы не будем.
- Это смешно и по-детски. Мы же должны будем расстаться, раньше или позже. – он грустно усмехнулся. – Я буду жить с Аней, раз в неделю приезжать к тебе.
- Нет, лучше не видеться, если так.
- Оборвать все связи, у каждого будет своя жизнь, ничего не будем знать друг о друге.
Мы устроились на лавочке, перед нами – высокая стена, над нами – беззвездное небо, чёрное, далёкое. Оно сияло безразличием ко всей земле.
- Ты видишь, как я забочусь о тебе, постоянно. - Слова летели отрывками, они не находили себе места. – Я ужасный человек. Возможно, ничего ещё и не получится в моей жизни. Я поплачусь за все свои грехи, и за тебя тоже. – Его слова становились тише и тише. Но… я не знаю, для кого я это хочу… - его мысль вступила в бой с другой, шёпот боролся с криком, желание счастья со стремлением к самобичеванию. - Я просто хочу быть с Аней. Я делаю тебе больно?
Мимо проплывали люди, одинокие и молодые, шумные компании, дряхлые старики. Всё мелькало перед глазами. Я не знала, где я и кто я, одновременно находя этому объяснения из недавно прочитанных статей.
- Перестань смотреть на них, смотри на меня, ты слышишь, что я говорю? – строгий голос, нежные глаза.
- Нет.
Но правде не понадобилось много времени, чтобы одержать верх.
- Да, - сказала я,- но какое это имеет значение?

 Всё начиналось, когда мне было 7 лет. Так мягко ступала жизнь в моё податливое сердце.
Я научилась доверию, радости и искренности.

Вяло тянущиеся удары готовили меня к внезапной атаке. Я услышала когда-то уже произнесённые слова.
- Я люблю тебя.
Но к атаке меня уже подготовили: постмодернизм, безбожие, эпоха.
Смелый, бесконечно пронзительный взгляд устремился на меня. Его отчаяние было стремительным, резким, убегающим от болезни. Одно нас объединяло: слабая надежда на что-то в жизни, которая должна была умереть только после нашей смерти. Он добавил:
- Но это не та любовь.

 Да, можно сказать, что я его понимала. Можно, ведь я видела эту бесконечную бездну между нами. Я знала, что он чувствует, и довольно часто с ним не соглашалась. Знала, что он иногда не верит в меня; но не чаще, чем в себя. Знала, что всё-таки чувствует ко мне что-то довольно сильное, но не крепкое, готовое всегда уступить место любви гораздо более сильной, уверенной. Сердце жадно хватало все ощущения, и рукам не доставалось ласки. Отчуждённость и  ожесточённость на себя росла всё более. Так произошло моё нравственное падение. Я перестала молиться, бросила друзей, семью, перестала чувствовать. Иногда приходила острая боль или жалость к себе: и то, и другое было мне противно. Чувства любви и жалости снизошли до бессилия: я знала, что не принесу никому зла, но в то же время никому не смогу помочь, от нищих у ступенек церкви до самых близких людей. Я знала, что любовь не погибнет, верила в это. Но когда я умру, от неё ничего не останется; я ничего не оставлю от неё.

  На следующее утро мне пришлось встать рано. Надевая плащ, смотрю на себя в зеркале и вспоминаю вчерашний вечер.
Он перекрестил меня и поцеловал в лоб.
- Не плачь. Может, ты и не веришь в Бога, но он тебя всё равно любит.
Вижу, как он уходит. Шаги медленные. Ни разу не обернулся.
Человек без веры – не человек. Абсолютное животное, стремящееся к ласке, сытости и покою. Нарушающее покой из эгоистичных стремлений. Отчасти благородных, но не несущих мысли.


В зеркале – мёртвый человек.

 На протяжении пары дней я держусь. Решаю, что же всё-таки пошло не так и когда. Как всё это исправить. Закрываю глаза на гормоны и прочие вещи, управляющие мной. Если очень постараться, можно преодолеть одиночество, или хотя бы к нему привыкнуть, что вернее. Побороть равнодушие к такой жизни без врачей и таблеток, тщательно скрываясь, чтобы не навредить близким. Писать об этом, чтобы двигаться дальше и дать волю эгоизму на 20 минут в день. Я выбрала методы средневековья - тогда большое депрессивное расстройство считалось одержимостью дьяволом, и результаты были весьма обнадёживающими - те счастливцы, кто выживал от такого лечения, действительно приходил в себя и обретал радость жизни и утерянную веру.
 Методы предельно просты: постоянная молитва, воздержание в еде, истязание со стороны врачевателей. Но в наш век врачи слишком гуманистичны, никто меня не убьёт и даже не покалечит, так что этот пункт остаётся на моей совести, а его исполнение – в моих руках. Постоянная молитва поддерживается беспрестанным умственным и физическим трудом. Минуты отдыха, предназначенные для неторопливого отхода ко сну и размышлений о высоком, заполняются пока ещё мельканием ласковых картинок с той жизнью, от стремления к которой я отказываюсь. Иногда нахлынет болезненная волна удушья или головокружения, принимаемая как данность; затем уйдёт и предоставит меня бездне сна.