6. Выбор. Юрий

        Если у жены ночная смена в её горбольнице, то утро превращается в аврал. Не знаешь, за что хвататься. Надо собирать дочку в школу, сына в садик, себя на работу. У жены всё получается спокойно и вовремя, у него, Юрия, как ни торопись, вдвое медленнее. Уходя на смену, жена всё разложила, приготовила, проинструктировала, да толку с того, навыка нет. Поглядывая на часы, Юрий видел, что к автобусу на 7.15 не успеть. Рейс на 7.30 оставляет времени впритык, и то при удачном раскладе. Дочка Аня, второклассница, активно помогает, пытаясь заместить маму – подгоняет брата Алёшку, застёгивает тому курточку, завязывает шнурки на ботинках. Алёшка, как всегда, куксится и капризничает, в садик не хочет. Садик для него – наказание, там дисциплина, там не покачаешь права, как дома, и это ему не нравится. Слава богу, выкатились-таки втроём из подъезда своего малосемейного общежития, держа с двух сторон Алёшку за руки.

Погожее, ясное утро октября, до остановки полтора квартала. Но на ней подозрительно густо народа. Так и есть, знакомые с готовностью сообщают – автобуса на 7.15 не было. Значит, предстоит дополнительная толкотня, задержки при входе-выходе, ещё несколько минут псу под хвост. Не задаётся день.

Юрий нервно топтался. Опаздывать на работу бригадиру никак не к лицу. Пересменка, разнарядка – все будут его ждать. Кому интересны его уважительные причины. Наконец показался переполненный тихоход-«пазик», с горем пополам втиснулись. Сердобольная женщина взяла Алёшку на коленки, щупленькая Аня вместе с ранцем привычно поместилась между коленок и спинкой переднего сиденья. «Пазик» черепашьим ходом пополз в гору. Маршрут его огибал окраину города, а потом спускался до конечного «кольца» недалеко от садика и школы.

Дочка уловила взгляды, которые Юрий раз за разом обращал на часы, подняла смышлёное, умытое личико.

- Папа, ты выходи на своей остановке. Я сама Алёшку в садик отведу. Я успеваю. Только скажи ему, чтобы он слушался.

Умница, дочурка. Догадалась, что вертится у папы на языке.

- Договорились. Только обязательно сдай его воспитательнице. А ты смотри, - Алёшка уже встрепенулся и воинственно смотрел на сестрёнку, - без фокусов. Будешь себя хорошо вести, пойдём вечером из садика по набережной, ракушки собирать. И пироженок вам обоим куплю.

- А пепси-колу?

Уж этот не упустит шанса повымогать.

- Будет и пепси-кола, если воспитательница на тебя не пожалуется.

Всё, смело можно десантироваться на ближней к работе остановке. Дочка не подведёт, доставит этого неслуха, куда надо. Постоял, пока не проплыли мимо за стеклом лица детей. Дочка улыбалась и махала рукой, Алёшка глядел волчонком. Вот уродился. Как его тёща зовёт – выворотень? Точнее не скажешь. Всё норовит сделать напротив.

Теперь ноги в руки и вверх. Слева тянутся хламовные задворки крайнего квартала частной застройки, справа и впереди по склону горы – пустыри, кустарники, колеи грунтовок, мешанина котлованов, фундаментов, штабелей блоков и панелей. Его дом возвышается над хаосом изрытой, замордованной земли разновысокими этажами трёх подъездов. Его дом. Во всех смыслах.

Зимой позапрошлого года монтажное звено Юрия отделили от бригады и привезли сюда, на пустырь, начинать новый дом. Торжественно объявили, что это будет собственный дом их строительно-монтажного управления и Юрий твёрдо знал, что в нём ему получать квартиру, его номер в очереди добрался за десять лет с цифры 96 до цифры 5, а дом закладывался 108-ми квартирный. Трудового энтузиазма, естественно, это прибавило. Быстро вгрызлись в скалу, залили бетонные подушки, собрали подвальную часть из фундаментных блоков. Звено пополнили разным людом, в основном, по принципу – на, убоже, что мне негоже. Но пришли и приличные парни, звено превратилось в полноценную бригаду. Даже несколько «химиков» влилось безболезненно. («Химиками» в 70-ые годы двадцатого столетия звали приговорённых за мелкие преступления к исправительным работам, тех, кто «нахимичил».) В итоге Юрия возвели в звание стопроцентного, суверенного бригадира и поручили возводить 108-ми квартирный панельный дом до победного конца. Работа была знакомая, опыта и знаний хватало, смущало одно, то, что он невзлюбил ещё со времён сержантства в армии – быть прокладкой между теми, кто сверху, то бишь начальством, и теми, кто внизу, своими подчинёнными. Неудобное положение, но пересилило желание построить дом для себя – самому. Короче, согласился и был готов горы воротить. Но дальнейшее строительство дома пошло через пень-колоду. Бригаду то перебрасывали заложить фундамент в соседнем котловане, якобы, в целях использовать летнюю погоду, то отправляли строить котельную – надо, мол, подготовить отопление, то на какой-нибудь срочно сдающийся объект. Поставки панелей из новороссийского КПД шли безобразно, город-герой обеспечивал в первую голову себя, прочих – по остаточному принципу. Жаждущие коллеги-очередники не давали проходу – что? почему? когда? Поговаривали, что собственный дом тормозят умышленно, начальство знает – кто получил квартиру, тот отрезанный ломоть. В их СМУ народ работает, в основном, за квартиры, насчёт зарплаты выгодней убегать в другие организации, там платят щедрей. В общем, за почти два года, дом, ступеньками спускающийся с горы,  поднят всего-навсего на четыре (первый подъезд), один (второй) и два (третий) этажа. Картина, мало того что удивляющая, но и сильно удручающая – сразу видно, что порядка на объекте нет. Подобную девятиэтажку обычно легко отмахивали за год.

Автомобильный сигнал за спиной согнал с дороги. Гремя цепями, рядом остановился зелёный панелевоз. Из кабины скалилась круглая физиономия Вовки Сашина, дежурного поставщика панелей на его дом.

- Залезай, бугор. Подброшу.

С удовольствием. Пара минут плюс, пятьсот шагов минус. И прибытие на машине выглядит солиднее.

- Ты со мной в Новорэс едешь? – Вовка сразу быка за рога, весь в процессе. Трудоголик, крутит баранку зачастую по две смены подряд, пять- шесть рейсов за день. Молодая семья, живут в соседней общаге, деньги нужны.

- Нет. Сегодня Миша.

- Носик? – широко ухмыляется Вовка.

Внутри у Юрия всё протестовало, когда он слышал это ехидное прозвище своего мастера участка, Миши Быстрюкова. Сам он, не то что вслух, но и про себя, никогда так Мишу не называл, хотя попробуй удержаться от улыбки, слыша – «смотри, из-за угла показывается нос, нос, нос, а потом Миша». Чем виноват человек, что природа наградила его носом, которому позавидовал бы Сирано де Бержерак. Зато Миша исключительно порядочен, аккуратен, вежлив. Работать с ним удобно. Пришёл Миша на их дом чуть больше года назад, прямо из строительного техникума, молоденький, робеющий, сменив бывалого и ленивого мастерюгу, сбежавшего в СУ Донкоопстрой на вдвое высшую зарплату. И Юрию, и Мише надо было самоутверждаться, доказывать свою профпригодность и это их здорово объединяло. Правда, от выпивки Миша неизменно отказывался, но в делах никогда не подводил.

Вон его долговязая фигура уже торчит возле вагончиков, на посту человек. А башенный кран «сушит гак», третья смена спустилась с перекрытия в бытовку. Никак не добиться, чтобы дожидались пересменки на рабочем месте.

Панелевоз протарахтел вдоль подкрановых путей, резко затормозил у вагончика прорабской.

Бледное, будто вечно озябшее лицо Миши, кроме привычной сосредоточенности, явно угнетено дополнительной озабоченностью. От опостылевших, а главное бесполезных поездок на КПД для выбивания необходимых панелей все увиливали – и начальник участка Егор Егорович, и Юрий – увильнули и на сей раз, а Миша не смог, вот и был озабочен.

- Всё по плану? – Юрий пожал холодную, костлявую Мишину ладонь.

- Да, - Миша утвердительно закивал. Он всегда при разговоре совершал эти как бы клюющие движения головой, наподобие голубя при ходьбе, неважно – соглашался  или отвергал, так что издалека трудно было разобрать его настрой. – Егорыч вчера в кассе деньги по расходному ордеру взял, передал мне. Ночные смены отработали нормально, учти – бетон на стыки заказан на час дня.

Всё ясно. Не для Миши, конечно, задача – совать бутылки с водкой стропалям отгрузочного цеха КПД, в этой роли он будет неуклюж, если не смехотворен. Других путей добыть до зарезу нужные панели не осталось, законные способы не действуют. Потому то в Мишиной руке увесистый портфель.

- Егорыча ещё нет?

Миша многозначительно крутнул пальцами, типа – высокому начальству ещё рано, и сделал шаг к панелевозу, как вдруг спохватился.

- Слушай, на меня вчера в конторе парторг налетел, просил передать, чтобы вы с Кайгородовым сегодня после работы к нему зашли.

Юрия как током ужалило. Весь бодрый трудовой запал улетучился в тартарары. Бессильная истома противно разлилась по телу.

- Чёрт бы его задрал! Вот прицепился!

Сочувственная улыбка проскользнула по Мишиному лицу, тут же уступив место унылой серьёзности.

- Не отцепится. Придётся идти. – И грустно подмигнул.

- Вот ему! Перебьётся!

- Как знаешь. Я поехал.

- Давай. И без «двадцатьдевятой» не возвращайся. Нет, без двух. Одна не спасает.
Миша подёрнул узкими плечиками и полез в кабину панелевоза, где Вовка Сашин давно уже возмущённо орал, распахнув дверцу и тыча пальцем на часы. Двигателя он не глушил.

Парторг Кишунов! Вот уж Лиса Патрикеевна! Прилип, как банный лист до известного места. Юрий всегда старался держаться подальше от конторы, согласно хорошо усвоенной армейской поговорке – «держись подальше от начальства, поближе к кухне». Но в последнее время поневоле пришлось приблизиться к конторским, положение обязывало. То к главному инженеру забежишь что-нибудь выпросить, то в отдел труда и зарплаты – сдать наряды и табеля, то в ПТО за чертежами, короче – засветился. Ну и бригада у него, чего скромничать, в числе лучших, объект ведут громкий. И с некоторых пор Юрий заметил особое внимание к себе со стороны парторга, чего он, честно говоря, желал бы в последнюю очередь. Сначала тот нахваливал качественную работу его бригады, отмечая на всех собраниях, потом начал включать Юрия во всякие бездельные, зато престижные, делегации на трестовские конференции, встречи по обмену опытом с другими СМУ и, наконец, заговорил один на один о вступлении в партию, КПСС, единственную и неповторимую на весь СССР. Запахло жареным – стать коммунистом Юрий категорически не хотел. С детских лет, из уклончивых ответов отца и насмешливых – деда на его любопытные вопросы, он твёрдо знал – КПСС самозваная, узурпаторская власть, которая заставляет его учить в школе дубовые вирши Маяковского и Демьяна Бедного взамен прекрасных стихов Блока и Есенина, принуждает ходить на унизительные демонстрации, душит пионерским галстуком, спекулирует комсомольским значком, лишает самого ценного в жизни – свободы. А нынче, в свои тридцать с небольшим, Юрию было ясно, как божий день, что в партию по доброй воле идут только те, у кого, мягко говоря, недостаёт личных качеств занять в жизни достойное место. Зато под крылом всесильной партии можно пролезть как угодно высоко. Но при одном условии – забыть о свободе воли. Не зря же комуняки любят себя называть – «солдаты партии». Просто солдатом Юрий побывал и больше не желал. За свою свободу он держался двумя руками и вот, на тебе, вляпался. Сразу надо было рубить – «нет», без оглядки. А он ответил парторгу уклончиво, трусливо, дал тому возможность преследовать его дальше. Всё из-за проклятой должности! Нечего греха таить – закружилась слегка голова от, пускай мизерной, но всё же власти, сладок её яд, но в гораздо большей степени повлияла на его колебания ответственность перед бригадой. Парторг Кишунов, помимо невидимой, но явственно ощутимой идеологической власти, обладал и самым весомым оружием – властью рубля. В штате СМУ он числился инженером по качеству и в конце каждого месяца, перед закрытием нарядов, обходил объекты, оценивая качество работ. Стоит ему поставить «удовлетворительно» и прощай премиальные, сорок процентов зарплаты. Что это такое – спросите у наших жён. А у Кишунова рука не дрогнет, если он на тебя имеет зуб. Мелкий брак всегда найти можно и вопиющие примеры кишуновской мести были у всех в памяти. Ребята в бригаде, конечно, в первую очередь отматерят парторга, но за спиной и на твой счёт пройдутся. И будут правы, на то ты и бригадир. Вот и завилась верёвочка для удавки, готовь шею, Юрий Борисович. Парторг двигает дело, уже собраны рекомендации, они с Лёшей Кайгородовым, монтажником его бригады, уже железные кандидаты. Недавно Лёша со смешком обронил – «скоро седьмое ноября, красный день календаря, поведут нас с тобой, бугор, перекрашивать». Точно, на носу главный праздник комуняк, положено проводить ритуальные мероприятия, совершать жертвоприношения, вот их с Лёшей предназначили на заклание. Только всё, упираюсь намертво. Дальше ни шагу.

С испорченным настроением вошёл в бригадную бытовку, поздоровался, начал переодеваться. Толкучка в бытовке, сошлись две смены одновременно. Даже не зная, кто из какой, легко определишь по лицам. У третьей лица бледные после бессонной ночи, глаза подрезанные.

Звеньевой третьей смены Коля Воронкин, парень лет на пять помоложе, из «химиков», женившийся и осевший в городе, парень себе на уме, поглядывая в окно, небрежно, словно само собой разумеющееся, проговорил:

- Что, бугор, третью смену снимать надо. Монтировать нечего.

- И вторую тоже, - подхватил кто-то из нелюбителей ночных смен. Юрий их сам терпеть не мог, но паниковать было рано, да и не его дело снимать смены. Ответил уверенно:

- Миша поехал на КПД. Должен привезти «двадцатьдевятые».

- Сколько уже ездили? – Резонный вопрос был у Коли наготове.

Да, эти клятые «двадцатьдевятые» стали уже притчей во языцех.

Собственно, монтаж дома с самого начала пошёл наперекосяк, в лучших традициях советской стройки. Не успели закончить нулевой цикл, ещё башенный кран не поставили, как новороссийский КПД повёз панели. Да не повёз, а попёр! Отродясь не было такого массового завоза. То ли план навёрстывали в конце года, то ли сбывали всякую заваль, но везли не только панелевозами Главсочиспецстроя, а и своими, что случалось разве по большим праздникам. В день приходило до двадцати панелевозов, сущее стихийное бедствие. Мало того, что монтаж ещё не начинали, так и просто выгружать было некуда. Срочно лепили на окрестных пустырях «пирамиды» из фундаментных блоков и наваливали на них с обеих сторон всё подряд – и толстые наружные панели, и гибкие панели перекрытий, и «внутрянку», включая – чуть толще папиросной бумаги – санузловые детали, всё в кучу. Ни о какой поэтажной комплектации и речи не шло. На негодующие вопли Юрия и Миши в конторе отвечали – «бери, пока дают». Зимние дожди, невылазная грязь, бульдозеры, волокущие панелевозы – тот бедлам и бардак вспоминать не хотелось. А с нового года, когда приступили к монтажу, КПД практически прекратил поставки, давал в час по чайной ложке, несмотря на заявки. Дело в том, что некоторые панели, необходимые для последовательного возведения этажей, вообще отсутствовали, как ни рылось в мусорных кучах навезённого дежурное звено с автокраном и панелевозом. КПД оставался глух и нем. Поездки Егорыча, Миши и Юрия с дарами редко приносили успех. Злосчастная «двадцатьдевятая» вообще отыскалась одна-единственная и средний подъезд являл вид нелепой прорехи посреди дома. Крайние подъезды теоретически можно было поднимать отдельно, но практически – слишком неудобно и рискованно. Не дашь общих осей, общих отметок, отклонишься чёрт знает куда, да и попробуй попрыгай вверх-вниз без единого перекрытия. Вместо слаженной работы получалась никому не нужная мука. Но перед подчинёнными требуется всегда сохранять лицо, так что Юрий ответил, как положено:

- Сегодня привезут. Миша заряжен по полной, не устоят кпдэшники, на своём горбу притащат. Кончаем базар, все по местам.

Сварщику есть что варить, арматурщику есть что вязать, вечно ноющему плотнику в подмогу одного монтажника – всё равно монтаж встал, герметчику на усиление второго монтажника, сам со звеньевым первой смены Лёшей Кайгородовым потопал наверх, оглядеться, прикинуть.

Глаз радуется озирать с высоты то, что вдали – синяя бухта, золотисто-бурый Маркхот, сплошная зелень сосен с вкраплениями белых домов города, идиллия, да и только. Но то, что вблизи, мрачит не только взгляд. Руки опускаются при виде беспросветного хаоса и безнадёги. Много терпения надо советскому строителю.

Лёша молча бродит по перекрытию, привычно пинает носком ботинка клинья якорей, рукой проверяет натяжение подкосов – ночная смена впросонок может и начудить, контроль не помешает. Не зря Лёша бывший пограничник, любит порядок. До сих пор ещё носит на работе линялую, но чистую гимнастёрку, бледное, матовое лицо пасмурно. Мягкие льняные волосы послушно лежат под каской, голубые глаза прикрыты пушистыми ресницами – излюбленный тип нестеровского отрока. Нежной коже Лёши позавидует любая девица, но характер у него твёрд, дисциплинирован, лучший работник бригады. За полтора года дорос до монтажника четвёртого разряда, звеньевого. Не курит, бригадных застолий не избегает, но пьёт умеренно, в подпитии забавно улыбается и больше обычного бледнеет,  хотя казалось бы – куда ещё? А то, что немного скрытен, так правильно делает.

- Привет, бугор! С чего начнём? – крановщик Витя окликает из раскрытой форточки башни. Тепло, как весной, ласковый ветерок еле вращает винт флюгера.

- А вон тому лодырю Баринову сначала люльку переставь, - Юрий указал на оконный проём второго этажа, откуда высовывался и старательно размахивал руками герметчик. –Третий день на одном месте висит.

Герметчик Баринов всем своим поведением неизменно демонстрировал образцовое трудовое рвение, орал, суетился, прямо-таки рвался в бой. А проверь через час – дремлет, уткнувшись носом в шов, показушник, комуняка хренов, старый пень.

- Ну что, Борисыч, - Лёша часто применял это уважительное обращение по отчеству, - идём сегодня в партком?

И ты, Брут! Опять втыкают в голову болючую занозу.

- Тебе-то чего неймётся? – Юрий раздражённо уставился на улыбающегося Лёшу.

Тот был невозмутим и неумолим. Спокойным, тоненьким голоском напомнил:

- Ещё вчера должны были зайти. Я пришёл, тебя не дождались. Парторг сказал, чтоб сегодня обязательно пришли. Крайний срок.

- А вот это он не видел? – Юрий соорудил классическую комбинацию из трёх пальцев. – Фиг он меня дождётся! Ни в какую партию я не пойду! Решено.

- Ты серьёзно? – бледное Лёшино личико даже слегка зарумянилось, длинные ресницы распахнулись, открывая удивлённые глаза. – Передумал?

- И думать тут нечего, - Юрий с удовольствием изливал наболевшее. Лёше можно. – Эта шайка-лейка не для меня. С Кишуновым и Бариновым я дружить не собираюсь. Мне без них жить как-то приятнее. Ты иди, пожалуйста, я тебя не отговариваю. Дело твоё, выбирай.

- Н-е-е-т, - Лёша отчаянно затряс головой, едва не сбросив каску, - с чего ты взял, что я туда хочу. Меня и раньше корёжило от ихнего приглашения, да не знал, как отвертеться. А с тобой заодно легче будет. Я тоже в партком не пойду.

- Э, погоди, - подобный разворот Лёшиной мысли совсем не понравился Юрию, - получается, ты решил моему примеру последовать? Вроде, как с меня пример берёшь? Ты своей головой думай, у тебя своя жизнь. На меня не гляди.

- Я думал, - спокойно сказал Лёша, - голова у меня не только для того, чтобы каску носить. В партком я сегодня не пойду, а пойду в отдел кадров, подам заявление на увольнение. По собственному желанию. Домой уеду.

Юрий опешил. Лишиться Лёши? Из-за чего? Из-за этой паршивой партии? Неужели он приложил руку к решению Лёши покинуть и бригаду и город? Без Лёши сразу образуется незаполнимая дыра не только в рядах бригады, но и вообще, в круге общения. Сгоряча понёс неподходящие, чужие слова, лживую советскую замануху, которой сам не верил.

- Лёшик, ты что несёшь? Ещё раз говорю – на меня не гляди. У тебя другое положение. Вступишь в партию, пошлют тебя в строительный институт, вернёшься – дадут квартиру, а там от прораба до министра дорастёшь. У тебя может быть отличная карьера. А у меня свои причины, я тебе не пример.

- Нет, Борисыч, - похоже, Лёша действительно всё обдумал, - у меня тоже есть свои причины. Кишунов с Бариновым мне тоже не друзья и коммунистом я быть не хочу, но главная причина в другом. Геленджик не по мне, делать здесь нечего. Ты сколько квартиру ждёшь? Десять лет. А мне жить десять лет в общаге с пьяницами противно. Хватит, в море накупался, нагулялся, пора домой, а то тут вконец разбалуешься.

- А что хорошего в твоём Ставрополе? – Юрий не оставлял попыток переубедить Лёшу. – Глухомань, провинция. У нас веселей. Ты парень справный, женишься, укоренишься. Вон как Воронкин.

- Ага, - Лёша поморщился, - и десять лет мучить в малосемейке детей и себя. Нет, зря я вообще сюда приезжал. Дома сестрёнка школьница, мама, своя хата. Там я нужней. Там всё своё, друзья старые.

Юрию припомнилось, что Лёша всегда попадался ему на улицах города один. Наверно, настоящих друзей в Геленджике не нашёл. Недаром с такой ностальгией произнёс «друзья старые». Пускай едет в свой Ставрополь. Зачем вмешиваться в его жизнь? Жалко только.

Гулко топая тяжёлыми ботинками по ступеням лестничного марша, к ним поднимался сварщик с пачкой электродов на плече.

- Не переживай, Борисыч, - скороговоркой произнёс Лёша, - может, завтра будет лучше, чем вчера.

Юрий махнул рукой – нашёл, кого цитировать, советскую песенку. Пора приниматься за работу.

_

Когда снизу послышался натужный рёв гружёного панелевоза, Юрий первым делом взглянул на часы – начало двенадцатого. В принципе, самое время Мише обернуться. С тягостным, суеверным чувством подошёл до края перекрытия – точно, ползёт зелёный сашинский МАЗ. Ну-ка, ну-ка, что на нём? Батюшки, неужели?  Поверх двух огромных плит перекрытия, с обоих сторон притянуты тросами и привязаны цепями небольшие, однооконные наружные панели.

- «Двадцатьдевятые», - с радостным изумлением, словно не веря самому себе, проговорил подбежавший Лёша и разулыбался. – Смотри, бугор, что везут.

Глаза у Лёши зоркие, пограничника, панели все знает в лицо.

- Прорвало, что ли? Бежим вниз.

И наперегонки, как мальчишки, загрохотали по отзывчивому бетону маршей.

Миша, страдальчески морщась, разминал ноги и спину перед капотом МАЗа. Настоящая пытка для него, за метр девяносто ростом, корчиться битый час в тесной кабине. Недаром все водители МАЗов, как танкисты, ростом пониже среднего, вроде Сашина, метр с кепкой. Никаких признаков заслуженного ликования или хотя бы удовлетворения на Мишином лице не заметно. Вот уж хладнокровие.

- Как это у тебя получилось? – набросился Юрий.

- Да ты знаешь, - Миша будто пересказывал текст из букваря, ноль эмоций, и только несвойственные ему энергичные взмахи рукой выдавали бурлящие в нём чувства, - повезло. Так сошлось, что их ПТО сподобился проверить комплектации и обнаружил, что полигон вообще «двадцатьдевятые» не делает. В Новорэсе все дома нашей серии двухподъездные, а про нас они забыли. Теперь хватились, две формы задействовали, эти панели прямо из форм вынули, ещё тёплые. На следующей неделе ещё две будут готовы.

- Теперь заживём! Так ты и деньги сэкономил?

- Мастеру полигона дал немного. – Щекотливый вопрос смущал Мишу.

- Гульнём на остальные! Чего добру пропадать!

- Егорыч получал, надо ему вернуть, - потупясь, отвечал Миша. – Вон он идёт.

Лёгкий на помин, порывистой походкой, от прорабской спешил Евгений Егорович Фролов, их начальник участка. В коротком зелёном плаще, зелёной тирольской шляпе, худой, угловатый, весь как на шарнирах. Узкое, как лезвие топора, лицо в очках с толстыми стёклами цветёт улыбкой. Вообще-то, улыбка Егорыча обманчива, он и в приступе ярости улыбается, правда улыбка тогда у него зловещая, а сейчас вполне благодушная, но попробуй разбери, не зная человека хорошенько. Поначалу Юрий не раз попадал впросак, но сегодня ошибки быть не могло.

- Поздравляю, дождались, - Егорыч поочерёдно долго тряс руки Юрию и Мише. Высокопарность, порой не совсем к месту, была ему свойственна. – Спасибо, Миша, молодец. А ты, Борисыч, сразу все силы на монтаж.

Чтоб я делал без твоих команд, Егорыч? Куда силу девал? А вслух сказал деловито:

- Кран идёт.

Сашин подхватил Егорыча и Мишу под локотки, коренником потащил их к прорабской.

- Вперёд, вперёд, бумаги подписывайте. Мне ещё два рейса делать. Бугор, выгребай в темпе, не чухайся.

- Одни командиры кругом, - огрызнулся Юрий, - куда бедному крестьянину податься?

Лёша уже гремел цепями на верхней площадке панелевоза, освобождая петли.

Егорыч вдруг обернулся.

- Борисыч, чуть не забыл от великой радости. Только что парторг звонил, просил  передать, что ждёт тебя с Кайгородовым сегодня после работы. Вчера ты что-то профилонил.

Звон цепей наверху, за спиной, прекратился.

Юрия как бес в бок толкнул. Сорвал с головы каску и, сотворив шутовской поклон а ля д,Артаньян, широко махнул ею перед собой.

- Душевно благодарен, Евгений Егорович. Вы с утра третий по счёту полномочный посланник от его величества парторга. Следующим будет, наверно, фельдкурьер из самого ЦК.

Егорыч некоторое время оторопело смотрел на Юрия, соображая, как понять его выходку. Улыбка по лицу блуждала тоже какая-то неопределённая. Но быстро пришёл в себя и заговорил с обычным напором.

-В данном случае третий не лишний и нечего тут ёрничать. А то вы или чересчур забывчивы, или хвостами крутите. Я тоже к вашему вступлению в партию причастен, рекомендацию на тебя писал.

Юрий не проникся причастностью Егорыча. Настал момент резать по живому и пусть будет, что будет. Сколько можно прятать голову в песок. Кровь явно заливает щёки, но голос не подводит.

- Ещё раз спасибо вам, Егорыч, но извините, кина не будет. Мы с Лёшей подумали основательно и постановили – недостойны. Рано нам ещё в партию, молодо-зелено, и всё такое прочее. Так что можете позвонить парторгу, чтоб напрасно не ждал.

Цепи за спиной опять залязгали, загрохотали о металл площадки.

Очки на носу Егорыча поползли вниз, округлённые глаза перебегали с Юрия на Лёшу и обратно. Можно было подумать, что перед ним внезапно рухнул этаж. Миша, тоскливо вздыхая, отвернулся, Сашин, наоборот, с любопытством всматривался в сцену, схожую с финалом «Ревизора». Он же тоже коммунист, вспомнил Юрий.

Егорыч опомнился и взорвался, как тыща тонн тротила.

- Вы что, белены объелись? Борисыч! Кайгородов! Что за игрушки! Такими вещами не шутят! Обещали, обещали, а теперь на попятный двор! Вы что себе позволяете?

- Мы обещали подумать, - раздался с высоты площадки панелевоза рассудительный, немного занудный голосок Лёши. – Больше мы ничего не обещали.

- Мыслители! – Егорыч приплясывал на месте, что выражало высшую степень негодования, очки подпрыгивали, блестя на солнце. – Спинозы! Нашли над чем раздумывать! Гордиться надо приглашением в партию, а не ломаться, как девочки!

Перебранку прервал Сашин.

- Кончайте! Что вы тут партсобрание устроили. Время рабочее! – И приналёг на локти соседей, увлекая тех в прорабскую.

Егорыч, являя образ насильственно арестованного, оборачивался и грозил:

- Я сейчас парторгу позвоню! Пускай придёт, мозги вам вправит!

- Звони, звони, - Юрий побрёл к кассетам, принимать панели. – Лёшик, цепляй.

А грудь будто выпотрошили, холодно, пусто внутри.

Бледный, сосредоточенный Лёша распутал стропы, вставил крюки в петли, мотнул подбородком:

- Вира!

_

Бетон на стыки привезли без десяти час. Обычная картина – график работы завода ЖБИ сдвинут на полчаса вперёд относительно СМУ. Вроде, логично, бетон и раствор будут доставляться к началу смен, но разве уважающий себя советский строитель пожертвует хотя бы минутой драгоценного обеденного времени! Ни за что на свете! Вот и сейчас водитель ЗИЛа-бетоновоза просигналил безуспешно несколько раз и возник молчаливым укором в дверях бытовки. Непреклонные «козлятники» и болельщики, окутанные табачным дымом, лишь показывали на часы и не желали уступать ни секунды.

Юрий с Лёшей сидели за тыльной стеной вагончика, на солнечном пригреве, подальше от прокуренной атмосферы бытовки. Юрий два года как бросил курить, в лёгких начал ощущать подозрительную тяжесть, да и подрастающим детям не хотелось показывать дурного примера, вот и завязал. Лёша листал «Науку и жизнь», Юрий без особого интереса одолевал «Опалу Тюрго» Эдгара Фора, вздорные лягушатники симпатий не вызывали. Краем глаза засёк, как проследовали с обеда Миша и прораб участка Владимир Николаевич, как прибыл бетоновоз, но никакого позыва к трудовой деятельности в себе, к удивлению, не заметил. Ещё более удивил Егорыч – стремительно прошагал мимо бетоновоза, не устроив сакраментального разноса. Что-то изменилось в датском королевстве. Нет, надо гнать от себя никчёмную апатию, работа есть работа.

Хлопнул по тёплому плечу Лёшу, тот понимающе подмигнул и пошли выручать водителя из тягостного плена.

Кузов поднялся, половина бетона сползла в «туфельку», вторая, как водится, осталась на стенках и днище, «примёрзла». Лёша, бормоча комплименты в адрес РБУ, где, по его мнению, чересчур бережно расходуют воду, полез с лопатой на задний борт, статус молодого обязывал.

«Козлятники» уже начали покидать бытовку, оживлённо обсуждая присвоенные за столом титулы «лысых» и «генералов», Лёша негодующе шуровал лопатой, как вдруг пригнулся и наклонил к Юрию разом покрасневшее лицо (краснел и бледнел Лёша как-то мгновенно, словно включали и выключали лампочку):

- Идёт!

- Кто?

Вопрос был лишним, потому как догадка обожгла раньше. На всякий случай выглянул из-за машины.

Так, облава на заблудших овец продолжается, приближается главный ловчий.

Вдоль подкрановых путей быстрым шагом восходит парторг Кишунов. В неизменном сером костюме, серой клетчатой шляпе, при галстуке. Далеко не молод, сухощавый, с пронырливым выражением вечно голодной лисы на сером, нездоровом лице. Втянутая в плечи голова неустанно вертится во все стороны, вынюхивая добычу. Вылитая Лиса Патрикеевна! Всё под контролем, но виду не подаёт. Прошёл в пяти шагах, посмотрел незряче, как на пустое место, даже не кивнул. На крыльце прорабской ещё раз оглянулся и нырнул в дверь, будто в нору.

- Сейчас на расправу потянут, - мрачно предрёк Лёша.

Кто б сомневался.

- Нас дерут, а мы крепчаем, - отшутился Юрий, - не боись, Лёха, прорвёмся.

- А я и не боюсь, - гордо сказал Лёша и спрыгнул с кузова.

Едва успел дать послеобеденные «цэу» бригаде и вознамерился подняться на перекрытие, куда уже возносилась на стропах двухкубовая бадья с бетоном, как услышал Мишин оклик.

Долговязая Мишина фигура, как и подобает вестнику несчастья, сутулилась и гнулась под грузом непосильной ноши. Плечи поникли, знаменитый нос повис к земле клювом больной птицы.

- Борисыч! Лёша!

Приглашающий жест в направлении прорабской был предельно ясен. Ну что ж, чем скорей, тем лучше. Пора освобождаться от удавки на шее.

Лёша, шагавший из инструменталки со шлангом виброиглы за спиной, передал инструмент напарнику, приблизился. Щёки его пылали.

- Парторг вызывает? – приятный Лёшин тенорок отозвался неприязненным призвуком.

Миша смущённо покашливал и молча кивал.

- Пойдём! – И Юрий с Лёшей рассмеялись. Ответ их вышел в унисон, подстать обоюдному желанию.

У дверей прорабской игривое настроение улетучилось. Разговор предстоял серьёзный.

Миша посторонился, пропуская Юрия и Лёшу вперёд, на манер конвоира.

- Не убежим, - насмешливо сказал Юрий.

Миша опустил глаза. Вошли.

Высокий суд был в сборе. Егорыч сидел слева, за Мишиным столом, в простенке между окон, нервно запрокинув голову. На приветствие ответил барабанной дробью пальцев по столу и раздражённым взглядом. Прораб Владимир Николаевич Смирнов, восседавший на законном месте, в углу за Егорычем, буркнул «здравствуйте», но глаз от бумаг не поднял. Своим занятым видом он подчёркивал – всё, что тут затеяли, его абсолютно не касается, у него дел по горло. Недавно переведённый на их участок, он вообще не вылезал из бумаг. Егорыч канцелярщину не любил и сильно запустил всякую отчётность. Миша жаловался. А Владимир Николаевич вообще избегал любой болтовни, редко выдавит словечко или короткую фразу, не разжимая губ, что, при  сибирском глотании гласных, делало его речь крайне невразумительной. Стопроцентный сибиряк – коренастый, плотный, с крупной головой. Вроде, не коммунист.

На главном месте, в красном правом углу, серым, мутным пятном парторг Кишунов. Присел скромно, бочком, демонстрируя, что он тут гость, забежал на минутку. Вошедших осматривает с задорным любопытством, петушком, полностью готов к бою. Невольно или намеренно копирует своего вождя-основателя позой и повадкой. Глянцевая лысина, которую он обнажил, положив шляпу на стол, придаёт дополнительное сходство. Тех же щей, только пожиже влей. Кожа лица нездорового оттенка, словно натёрта свинцом. Говорят, у парторга тяжёлая болезнь сердца. Немудрено нажить на такой инквизиторской работе.

- Здравствуйте, присаживайтесь, - голос у парторга сипловатый и одновременно шепелявый, скользкий на слух.

Вдоль глухой правой стены ряд стульев для временных посетителей. Лёша сел прямо, как гвоздь, снял каску, положил её на колени, пригладил ладонью смятую причёску. Юрий развалился по-домашнему, закинув ногу за ногу, далеко выставив в проход кирзовые ботинки ГМД. Каску сдвинул на затылок. Попытка беспечно разглядывать будущих оппонентов почему-то не удавалась, взгляд непослушно блуждал сам по себе, не в силах сосредоточиться.

Мизансцену дополнял Миша, сиротливо подпиравший притолоку. Его сидячее место было занято Егорычем, сесть рядом с отступниками и бунтарями на импровизированную скамью подсудимых он не решался, вот и торчал казанской сиротой. Пропустить столь многообещающее и поучительное зрелище он позволить себе не мог.

Парторг паузу не затягивал. Вздёрнув худой подбородок, застрекотал не хуже пулемёта.

- Что случилось, молодые люди? Евгений Егорович меня буквально огорошил сообщением, что вы, ни с того ни с сего, вдруг заявили, что вступать в партию отказываетесь. В чём дело? Два месяца планомерно двигались к намеченной цели и вдруг в кусты? В чём причина? Что произошло? Объясните, пожалуйста.

Что объяснять? Ну не хочет человек и дело с концом! Нелепейшая ситуация – кому нужны солдаты, которые заранее шарахаются от ваших знамён?! Дураку понятно, что мы уже отрезанный ломоть. Зачем тогда вся эта тягомотина? В чём смысл? Чего доискивается парторг? Ладно, прояснится. Надо отвечать. Лёша смотрит выжидательно, блюдёт субординацию.

- Ничего особенного не произошло. Да, вы сделали  нам предложение вступить в партию, мы обещали подумать. Не знаю, как Лёша, а я прикинул и так и этак, вижу – в партию не гожусь. Нет у меня подходящих данных. Партия без меня не обеднеет, а я её не украшу. Пусть всё остаётся по-старому.

Жалкое получается объяснение, бледненькое. Но не отвечать же, как отец на фронте – «если убьют, считайте меня коммунистом». Интересно, как ему сходила с рук эта, мягко говоря, двусмысленная фраза. Если бы ответил дед, так Кишунова бы хватил инфаркт на месте. Впрочем, дед мог ответить и стулом по голове,  у него бы не заржавело. Да, слинял внук, сидит, плетёт нечто несусветное, вместо того, чтобы послать собеседника, как он того заслуживает,  на три всероссийски известные буквы.

- Нет, нет, погодите, - парторг сходу уловил слабость в мотивировках Юрия. –Кого попало в партию не зовут. Вы с Кайгородовым одни из лучших работников участка. Но вам надо расти дальше и выше. И партия готова подставить вам плечо, помочь в росте. Вы разве не хотите расти?

- Куда ещё? – Юрий, по привычке, пытался обратить неудобный вопрос в шутку, с досадой ощущая , что всё это смахивает на очередной уход в сторону, опять неуместная увёртка. – Я и так монтажник пятого разряда, выше расти некуда.

Парторг нетерпеливо дёрнулся.

- Высочин, не прикидывайтесь непонятливым. Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Для коммуниста открываются и другие возможности, помимо профессионального роста, вы сможете подняться и на руководящую и партийную работу. Кстати, - парторга будто выпрямило на стуле пришедшее воспоминание, - вам ведь предлагали учёбу в РИСИ, стипендиатом СМУ?

- Было дело, - неохотно признался Юрий.

- Почему вы отказались?

- Хорош студент с двумя детьми на руках. Семья.

Не столько семья, сколько пресловутая руководящая работа отвратили тогда от учёбы в институте. Корпеть над бесчисленными бумагами, быть затычкой в каждой дырке, получать нагоняи от вышестоящих и матюки от подчинённых, иметь ненормированный рабочий день и скудную зарплату, как Миша – слуга покорный!

- Но нынешнее предложение вас от семьи не отрывает. Принадлежность к партии воспитывает, дисциплинирует. Коммунист в любом деле на высоте, партия к этому приучает.

Что ты несёшь, старый враль! Я не вчера на свет родился, не слеп и не глух. Один из твоих хвалёных комуняк мне каждый день глаза мозолит.

- Конечно, - Юрий осознавал, что его опасно понесло, но остановиться уже не мог, - есть у меня в бригаде ваш подопечный, один на всех. Так он посмешище, а не пример.

- Это вы о ком? О Баринове?

Егорыч угрожающе заворочался, Миша у дверей шумно вздохнул. Да, пожалуй, зря я перешёл на личности, за себя надо отвечать. Язык мой – враг мой. И чёрт с ними со всеми, чего церемониться.

- Чем же он вас не устраивает? – В шепелявости парторга Юрию послышалось явственное змеиное шипение.

- Лодырь он, - неожиданно громко вступил Лёша. Произнёс по-детски непосредственно, будто высказывал личную обиду. – И бракодел. Таких надо не только из бригады – из партии гнать в три шеи.

Наступила неловкая тишина. Парторг недоуменно глядел на Егорыча, тот нашёл что-то интересное в красном вымпеле на стене.

- Пожалуйста, пример из вчерашнего дня, - пояснил Юрий, - зовёт меня стропальщик, ему снизу всё видно, говорит – полюбуйся, что наш коммунист вытворяет. А тот пустые швы между панелями раствором замазывает. Ни гермитом их не заполнил, ни клеем, ни мастику из пистолета не вбил. Проспал после обеда в люльке и побыстрей глаза замазывает. Потекут эти швы на радость новосёлам после первого дождя. И подобное за ним не первый раз замечено. Чему его партия научила?

Но парторг не стал отклоняться далеко от главной темы.

- Хорошо, с Бариновым я поговорю отдельно. А пока речь о вас, Высочин. Я так и не услышал внятного объяснения – в чём причина вашего отказа.

Прицепился, как репей до овечьего хвоста. Взъелся не на шутку. Воспринял мой отказ как личное оскорбление? Или оскорбление его партии?

- Никаких особых причин нет. Ну не люблю я всякие собрания, проработки, митинги, все эти ваши – кто там шагает правой? Левой, левой, левой! Хочу жить нормальной человеческой жизнью, на двух ногах ходить. Отработал, и домой.

Парторг в отчаянии всплеснул руками. Егорыч, дотоле нервно и молча менявший позы, не удержался, взорвался, зачастил, то и дело придерживая очки.

- Борисыч, что за детский лепет! Бригадир обязан быть коммунистом! Припомни – все бригадиры в СМУ коммунисты. Ты один был поставлен на эту должность беспартийным и вот, когда тебя признали достойным , оказали доверие, ты позоришь и себя,  и нас, кто за тебя ручался, своим отказом. И Кайгородова за собой тянешь!

- Никто меня не тянет! – обиженно возвысил голос Лёша. –У меня своя голова на плечах!

Парторг сделал заградительный жест открытой ладонью.

- Погодите, Кайгородов, До вас дойдёт очередь. Извините, Высочин, но я отказываюсь понимать – почему человек, которому предлагают встать в жизни на ступеньку выше, быть более уважаемым членом общества, вдруг упирается? Вы что, намерены жить в нашем обществе кустарём-одиночкой? Не участвовать в общественной жизни?

- При чём здесь общество? – удивился Юрий. – вы же в партию меня зовёте! У нас в стране девяносто с гаком процентов народа беспартийны – что , они негодные члены общества?

Нет, не то говорю. Опять за чужие спины прячусь. Надо было прямо сказать – вы никогда меня не поймёте, потому что мы разной крови. Я, как вы назвали, действительно неисправимый кустарь-одиночка, намерен жить своим умом и в вашей позорной общественной жизни участвовать не желаю. По-другому от парторга не отцепиться. Тот никогда не устанет разводить пустопорожнюю коммунистическую бодягу, только слушай. А уже надоело.

- Высочин, - внушительно, словно став на твёрдую почву, заговорил парторг, - есть активная часть общества, та, что ведёт за собой менее сознательную…

Вот, получай. Юрий перестал слушать .Куда вы ведёте – сами давно не знаете. Поводыри нашлись. Вели, вели – это сколько получается? – шестьдесят три года, и завели в какое-то болото, Сусанины. На словах всё правильно, на деле бардак.

- Ну так снимите меня с бригадиров и поставьте Баринова, - улучив паузу в рацеях парторга, предложил Юрий.

Лёша залился коротким, счастливым смехом, вообразив эту немыслимую комбинацию.

Стул под Егорычем жалобно заскрипел.

- Борисыч, пойми, речь не о бригадирстве. Твоё руководство бригадой нас устраивает, устраивает с профессиональной точки зрения. Но, будучи коммунистом, ты бы смог крепче подтянуть дисциплину, наладить грамотную воспитательную работу.

- И получил бы в этом полную поддержку парткома, - поддакнул бывший наготове парторг.

Старая песня. Бей своих, чтоб чужие радовались. Вербуется новый надсмотрщик с партбилетом в руке вместо хлыста.

- Воспитатель из меня никакой. Для меня люди – просто разной квалификации специалисты, тут я им помощник, делаем общую работу. А их личная жизнь, мораль и прочее, если это не отражается на работе, меня не интересуют. Все взрослые люди, их не переделаешь.

- Вот потому мы и Кайгородова теряем! – будто нож в спину вогнал Егорыч.

Лёша встрепенулся. Долго он молчал напряжённой струной, ждал своего часа, и вот зазвенел, запел.

Звонким, подрагивающим голоском чётко изложил версию о больной маме, маленькой сестрёнке, разрухе в доме. Что тут возразишь? Все сочувственно внимали, вопросов к Лёше не было. Он уже зримо таял на глазах, чтобы вскоре совсем исчезнуть из виду.

А к Юрию у парторга вопросы оставались. Сильно задет он за живое, хочет напоследок побольнее укусить.

- Выходит, Высочин, ваша гражданская позиция выглядит как «моя хата с краю»? Пускай, мол, другие трудятся, не щадя себя, а я со стороны погляжу»? Так выходит?

- Я не с краю, я с бригадой. И на работе не сплю, вкалываю будь здоров.

Недоговорённое парторг понял, сморщась проглотил, как горькую пилюлю.

- Но вы по должности должны быть ближе к руководству, а не к бригаде.

Вкрадчиво-то как подползает товарищ парторг. Пока мы тут лясы точим, кран за окнами гудит,  не умолкая, поднимает на перекрытие панель за панелью, штопают ребята прореху на человечестве. Всё, Лиса Патрикеевна, политес мой иссяк, получай по наглой рыжей морде.

- А мне с бригадой лучше, роднее как-то. Дышится легче.

Эффектно, Юрий Борисович. Разрыв полный и окончательный. Егорыч откинулся на спинку стула, гневно изучает потолок. Миша с глубоким вздохом прислонился к противоположному косяку. Даже Владимир Николаевич в первый раз оторвался от бумаг, взглянул исподлобья. Негромкое «детский сад» из неразжатых губ услышали все. Парторг грустит, выдохся.

- Разговор, как я понимаю, закончен? – Прощальная шепелявая нотка слышна отчётливо.

- Напрасно затевали, - Юрий встал. – Я пойду. Работы много.

- До свидания.

Лёша заторопился к дверям первый, словно боялся, что его окликнут, позовут назад, Нет, за спиной послышалось, как парторг попросил у Владимира Николаевича журнал качества.

Хорошо вдохнуть свежего воздуха, переглянуться. Голубые глазки Лёши победительно сияют.

- Сдыхались, Лёшик, - Юрий приобнял тёплое Лёшино плечо под старенькой армейской гимнастёркой. – Прорвались!

Лёша растерянно улыбался.

- Попрут тебя с бугров, Борисыч, - убеждённо сказал он.

- Перекрещусь, - Юрий физически ощущал огромное облегчение, будто вознёс на пятый этаж мешок с цементом и, наконец-то сбросил. – Легко как , Лёшик, стало, если б ты знал!

- Пёрышко вставить – полетишь? – засмеялся Лёша.

Читал, стервец, самостоятельно «Поднятую целину», в школе этот эпизод не «проходят».

_

Воспитательницу в детском садике Юрий о поведении сына спросить позабыл, сама она промолчала, так что, когда Алёшка напомнил папе об обещании, пришлось выполнять. И сам был не прочь пройтись, растянуть время возвращения домой, успеть упорядочить впечатления, которые придётся излагать жене. Носить их в себе не стоит – чем скорей выплеснешь эту грязь, тем раньше на душе посветлеет. Жена не одобрит его выбора, она принимает условия человеческого существования как непререкаемую данность и попытки Юрия идти своим путём считает блажью. Ладно, разберёмся, ничего страшного не произошло.

Малолюдной вечерней улицей спустились до набережной, всего-то три квартала. И набережная пустынна, давно «мёртвый сезон», редко прошмыгивают торопливые прохожие. Смеркается, в кафе-стекляшке уже включили лампы, издалека похоже на аквариум с подсветкой. Купил, как обещал, бутылку пепси-колы, два пирожных-корзиночки жене и дочке, их любимые, Алёшке и себе бисквитки. Алёшка тут же заныл, вымогая попробовать. Но Юрий неумолимо сложил покупки в портфель – «дома, после ужина. Беги собирай своих «орлов», гляди, сколько их море вынесло».Алёшка глянул на пляж и у него рот открылся при виде несметных сокровищ. Недавний шторм оставил на кромке прибоя целый вал выброшенных волнами ракушек, заманчиво сияющий под закатным солнцем. Древний инстинкт собирателя преодолел соблазн новомодных лакомств и сынишка припустил во все лопатки к щедрому прилавку моря. В полосатой сине-белой шапочке с помпоном, связанной женой, в дутой малиновой курточке из нейлона, толстых шерстяных штанишках он был похож на неуклюжего игрушечного медвежонка.

Юрий присел на гладкий, отполированный бетон парапета, отделяющий набережную от пляжа. Чудный вечер, классика приморской осени. Багряный шар солнца завис над самым горизонтом, переливчатый мост от него протянулся до берега бухты, вода в которой не шелохнётся. Стая обычно сварливых чаек мирно дремлет на мерцающей глади. Вековая белолистка над головой тоже чутко молчит, сберегая последние листья. Город уже утопает в сумерках, но лиловый Маркхот ещё блаженно, как кот на печи, выгибает горбатую спину, озарённую заходящим солнцем. Подобный вечер сподвиг его как-то раз на стишки, начало, помнится, было такое:

Смотри, как стихло всё перед закатом.
Не свищет ветер, не бурлит волна.
Над милой бухтою, над городом проклятым
вечерняя простёрлась тишина.

Вполне себе стишки среднего достоинства, как выразился Илья Эренбург в «Хулио Хуренито». Приходят иногда в голову, инерция юности.

Но оставим лирику, вернёмся к нашим баранам. Что мы имеем? «Попрут с бугров» - сказал Лёша. И слава богу. Ты же чувствовал, хоть и не любил в том признаваться, как тебя засасывает эта трясина, делает из внутренне свободного человека раба  обязанностей. Планёрки, совещания, закрытие нарядов с непременным «обмыванием», задержки по вечерам на работе – разве тебе это нравилось? Да лёгкий хмель власти кружил иногда голову, но чем он оборачивался? Меньше оставалось времени на семью, на детей, больше выпивалось водки, реже доходили руки до книг. Деградация незаметна, тем и страшна. Так и докатишься до рядового забулдыги. В зарплате ты ничего не потеряешь. Бригадирские сорок сребреников ничтожно малы по сравнению с тем, что ты раньше зарабатывал на шабашках, а, став бригадиром, лишился этих заработков. Некогда бригадиру бегать по шабашкам. Всё, что стоит в вашей четырнадцатиметровой комнатушке в общаге, приобретено на деньги, добытые «левым» трудом после работы и в выходные. Твои казённые двести с хвостиком плюс жёнкины девяносто четверых человек не обеспечивают. И тёще надо помогать, та сидит на пенсии по инвалидности, всей той пенсии сорок восемь рублей, насмешка одна. Проживём, руки-ноги на месте.

Квартиру дадут, никуда не денутся. Партия партией, а в СМУ его репутация безупречна. Не то, чтоб из кожи вон лез, выручает дурная привычка – если за что взялся, делай хорошо.

Но самое главное – совесть будет чиста. И перед собой, и перед отцом, и перед дедом. Даже перед мамой, пусть та была дочь красного казака и в юности активной комсомолкой, Пожалуй, как ни странно, именно из её рассказов о прошлом набрался ты нелюбви и недоверия к власти коммунистов. Мама напрямую не осуждала, не давала оценок, она лишь пересказывала голые факты, от которых закипала кровь, надеялась, что выводы ты сделаешь сам. А ты едва не встал в ряды тех, кто стёр в порошок твою Кубань, сгубил и исковеркал судьбы твоих родных! В голове не укладывается. Хорошо, вовремя опомнился.

Ты сделал правильный выбор и ни перед кем тебе оправдываться не надо. С любой властью дружить постыдно, а с коммунистами стократ. От их «развитого социализма» за версту несёт фальшью и ложью. Кое-что они для народа делают, не поспоришь. Вот садик почти бесплатный, любое образование бесплатно, лечение, квартиры даром дают. Но взамен забирают самое дорогое, самое святое – твою свободу, твою душу. Сгоняют всех в стадо и шаг влево, шаг вправо – стой! А ты напрочь лишён стадного инстинкта, в толпе чувствуешь себя, как манекен в витрине магазина. С друзьями, единомышленниками ты в гармонии с самим собой, жаль только – мало настоящих друзей. В крайнем случае и сам не заскучаешь. Да и жизнь не даст.

- Папа, гляди какие орлы! (выговаривал – оллы), - Алёшка протягивал раскрытую ладошку, полную крупных, лобастых ракушек. Карманы курточки оттопырены, коленки в рыжем, мокром песке.

- Ого, - тоном знатока подтвердил Юрий, - здоровенные.

Чем они ценны, эти «оллы», он понятия не имел. Знал, что Алёшка с приятелями играет ими в какую-то увлекательную игру, ну и достаточно – чем бы дитя не тешилось.

- Много набрал?

- Да, - Алёшка важно пристукнул кулачками по карманам, те отозвались веским бряканьем.

- Пойдём домой.

- Поверху! – потребовал Алёшка.

Конечно, конечно. Подхватил лёгонькое тельце подмышки, поставил на узкую дорожку парапета. Взял за влажную ручонку с прилипшими песчинками, бережно повёл.

Для сынишки это высший миг прогулки – обозревать набережную с высоты папиного роста.
_