Дракон Мардука. глава 6. Адапа теряет голову

Все истекшие дни были похожи, как близнецы, наполнены изнурительным обучением и тревогой. Ему казалось, он умеет владеть собой, своими эмоциями, направлять мысли и поступки. Именно так и было до недавнего времени.

Четверть часа назад окончился урок шумерского языка. Этот мертвый язык был сложен и красив, им пользовались жрецы и ученые, и Адапа был полон желания овладеть им.

Преподавал культуру древних не старый учитель с пергаментной кожей, который, задумавшись, становился похож на мумию, а другой, с широким плоским носом и страшным взглядом. Из-за непослушания или неудачи он нещадно колотил учеников. Син-Нану сломал ключицу. И что? Да ничего! Отец несчастного парня приходил еще просить извинения и подарил учителю двух барашков, лишь бы Син-Нан окончил обучение и получил должность во дворце.

Старый учитель обещал Адапе посещение академии в Вавилоне и Ниппуре. У него был выбор – академия при храме Мардука, - но заниматься теологией, искусством заклинаний ему совсем не хотелось, - или независимая, где собиралась “золотая” молодежь своим обществом, с иронией и благоговением поглядывая на стариков.

Порой, туда приезжал Навуходоносор со свитой и перед учеными мужами декламировал поэмы.

Адапу привлекали математика и медицина, но, больше всего он хотел изучать филологию, постигать тайны живых и мертвых языков, тайны шумерской культуры и ее развития.

Юноша сидел во внутреннем дворе школы в прозрачной тени пальм. Мысли его блуждали, ни на чем не останавливаясь. От филологии он перешел к устройству мира, земле, зеркальному отражению небес. Земля представлялась ему пустой плоской равниной, окруженной океаном. Восемь необитаемых островов лежат у ее берегов, высокие горы, откуда вытекает великий Евфрат. И Вавилон, где собираются богатства всех народов, куда стремятся золото и дерево, и толпы рабов, готовые сделать этот город еще прекраснее.

Но, вскоре мысли вновь вернулись в привычное русло, по которому текут вот уже несколько дней.

Из Дома табличек вышел учитель шумерского языка. Прикрыв за собой дверь, направился к воротам, никого не замечая, и Адапа проводил его мрачным взглядом.

С того часа, как он увидел девушку на пороге школы в этом ярком прямоугольнике солнца в безветренный полдень, Адапа потерял покой. Думал он только о ней. Наука стала тяготить его, но, чтобы отвлечься, он стал заниматься усерднее.

Неожиданно для себя самого он изменился. На учителей смотрел теперь другими глазами. Старался понять их. Сверстники его раздражали. Он вдруг осознал, что все вокруг чужие, и что ему, Адапе, нужна только та девушка.

Чем она могла его так пленить? Он ведь даже не успел как следует рассмотреть ее. Ему лишь показалось, что девушка похожа на его покойную мать. Неужели он до сих пор так по ней тоскует? Со смертью матери ему некого стало любить. Все дело в этом.

Рано поутру, наскоро позавтракав фруктами и свежим хлебом, он выходил во двор. Раб услужливо открывал дверь, и юноша, проходя, замечал синее небо, травку, пробивающуюся меж каменных плит, лица женщин, раскрасневшиеся у раскаленных цилиндрических печей, где они пекли хлеб для дневной трапезы. От печей несло древесным дымком, и это было приятно.

В повозке Адапа подъезжал к воротам дворца, охраняемым воинами. Вдоль восточной стороны находились Дорога процессий и ворота Иштар. Но он еще не заслужил чести входить тем путем. Воины пропускали юношу, окинув цепким взглядом, и он, собранный, как всегда готовый к обучению, входил в первый большой двор, ограниченный с севера и юга многочисленными строениями. Дверь Дома табличек уже бывала открыта, и Адапа входил в теплый золотой полумрак.

Обряды каждого дня, размеренность жизни – его всегда это устраивало. Но, теперь Адапа входил во дворец, озираясь, точно вор, повсюду искал девушку, признаки ее присутствия, край ее покрывала. Кем она могла быть, и что делала во дворце? За пять лет посещения школы он ни разу ее не видел.

А в этот день с самого начала пошло все не так. Заболел его возница, аравитянин Моисей. Когда-то он был купцом, ходил с караванами в Ливан, покупал кедр, из Египта вез драгоценные камни, золото, даже покупал керамику Кипра. Случалось, приторговывал рабами.

Пути в Аравийских пустошах и плоскогорьях были трудны и связаны с большим риском. Часто нищие кочевники совершали нападения на караваны, грабя, убивая, уводя верблюдов и ослов, продавая в рабство пленных.

Купцы не отваживались ходить в одиночку, собирались большими группами, нанимали вооруженных людей для сопровождения. В тот раз Моисей шел из Дамаска в Халеб. В оазисе Тадмор он прождал четыре недели, пока подойдут другие купцы, но никого не было – незадолго до его прибытия ушли все караваны.

В Халебе его ждал покупатель, и Моисей знал, что, если он опоздает, сделка сорвется. И тогда товар придется распродавать по частям, а это хлопотно и убыточно. Четыре недели ожидания лишили аравитянина терпения. Опытный торговец чувствовал, как под ногами горит земля.

И вдруг неожиданно подвернулся купчишка-перс. И ведь товар у него был ничтожный, маленький караван. Вел он себя подозрительно, не солидно, все спешил куда-то, суетился. Не понравился он Моисею страшно, но, непонятно почему, купец поддался на его уговоры и отправился с новым компаньоном в дорогу.

Эта ошибка стоила Моисею свободы, богатства и всей оставшейся жизни. На вторые сутки пути, ночью, на спящий караван напали разбойники. Вооруженных людей убили стразу, остальных пленили. Аравитянин даже не удивился, когда увидел перса в компании главаря шайки.

Только потом, в плену в пустыне, он понял, что маг подчинил его своей воле, увел из оазиса, в сторону от основных дорог. После был Каркемыш и путь вдоль Евфрата до самого Вавилона, но это был уже скорбный путь раба. 

В Вавилоне аравитянин попал в богатый дом судьи Набу-лишира. Хозяин оценил его способность вести дела и предложил Моисею должность домоправителя и некоторые свободы. Для раба это было ценное предложение. Но, умудренный опытом купец, полжизни проведший в дорогах, знал, чего стоит для него эта милость. И он решил даже в трудных условиях остаться верным себе. Там, в другой жизни, он утратил свою родину, а Вавилон так и не стал его домом, не станет никогда.

Моисей отказался ото всего, избегал людей, охотнее общаясь с мулами и ослами, был возницей у Адапы, младшего сына Набу-лишира. Он ни с кем не связывал свои несчастья. Если кого и винил, так только себя, свою глупость, непростительную поспешность.

Разбойники обещали отпустить его, если он уплатит выкуп. При этом была названа такая сумма, что у аравитянина поплыли круги перед глазами. Семьи у него не было, никто не мог помочь. Родители умерли три года назад. Они были очень старыми людьми. Замужние сестры жили в Египте. Они почти не общались, и вряд ли Моисей обратился бы к ним.

Но, искушение вновь обрести свободу было велико, и аравитянин обратился за помощью к своим друзьям, таким же, как и он сам, купцам-путешественникам.

К его удивлению и безграничной радости, требуемая сумма была доставлена. Но, оказалось, у разбойников свои понятия о чести. Моисей остался рабом.

Здесь, в Вавилоне, красота которого ослепляла, он, как ему казалось, стал ближе к богам, к природе. Результатом этого сближения стало отчуждение от мира людей, мира обмана и фокусов, и ничего более…

Аравитянин не хотел завидной должности, почета, оставаясь при этом в рабском положении.

Каждое утро, лишь распускался бутон зари, по широким улицам, разделенным надвое: на оранжевую, золотую полосу солнца и синюю ленту тени, еще немного влажную от проплывающих сумеречных фантомов, в легкой повозке с лентами он вез Адапу в Большой дворец Навуходоносора, где располагался Дом табличек.

Юноша молча уходил, а аравитянин оставался под палящим солнцем Двуречья, подставляя лицо его лучам и теплому сонному ветру с Евфрата.

В этот день все пошло не так. Адапа и не подозревал, как ценил порядок, сложившийся в последние годы. Ему нравился этот неразговорчивый раб с благородным профилем, седой львиной гривой и черной, как смоль, бородой. Он носил такое же, как все граждане города, платье и войлочную шапку. Был задумчив, с большими руками и усталой спиной.

Юноша расспрашивал о странах, куда ходил Моисей, и тот, если бывал в настроении, рассказывал. Воодушевленный его словами, Адапа уходил в свою комнату в мечтах о путешествиях. Ложился в постель и тут же засыпал, и уже не слышал, как небо поет арии земле, разбрасывая звезды.

Моисей не вставал с постели. К нему боялись подходить, думая, что это тиф. Адапа заглянул в открытую дверь его хижины. В полутьме белело восковое лицо. Больше он ничего не увидел – старая рабыня зашикала, зашептала, оттаскивая юношу за рукав.

Расстроенный, Адапа отправился в открытый двор, где у ворот уже ждала пара белых лошадей, запряженных в двухколесную повозку. Рядом стоял раб, высокий тощий хетт с реки Галис. Он был болтлив, у него была широкая улыбка и плохие зубы. Длинные волосы сальными змейками лежали на сутулой спине. На щиколотках он носил браслеты с бубенчиками, и при каждом шаге они тихо позвякивали.

- Ездить с таким - только позориться перед честными гражданами, - с раздражением прошептал сын судьи, но в повозку забрался, хмуро взглянув на возницу.

По окончании занятий он сидел во дворе и думал о незнакомой девушке. Он чувствовал, что близок к отчаянию, что теряет голову. Он даже готов был признать, что не было никакой девушки, а все только морок, плод мозга, задыхающегося от жары. И тут из ниши выскользнула она в желтой накидке, босая, с узорами хной на стопах.

Адапа посмотрел на нее и очень медленно поднялся.