Е. Домбровская. О сердце

Из романа "Путь открылся. Чехов. ч. 1":

«Монах – это сердце монашеское, –
любил повторять отец Севастиан, –
И христианин, пусть он даже и не монах,
а обыкновенный самый рядовой и не очень продвинутый мирянин, 
и он, прежде всего, есть сердце христианское».
Что такое сердце христианское?
Особая чуткость, уникальная способность слышания, сочувствия?
Сердце – это корень жизни человека, корень его личности,
от которого все зависит в человеке
вплоть до суда Божия о нем.
«Извнутрь, из сердца человеческого,
исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния,
убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство,
непотребство, завистливое око, богохульство,
гордость, безумство – все это зло извнутрь исходит
и оскверняет человека» (Мк. 7:21-23), – говорит Господь.
 
 «Сердце владычественно и царственно
в целом телесном сочленении»,
«сердце есть бездна», –  наставлял подвижников
преподобный Макарий Великий.
Именно поэтому стержень всей христианской жизни,
ее главный вектор – очищение сердца от страстей.
«Сердце чисто созижди во мне, Боже,
и дух прав обнови во утробе моей», –
каждый день, читая 50 псалом,
молит о том Бога православный человек.
И эта молитва подвигает его к познанию собственной нечистоты,
к покаянию, как стержню всей духовной жизни,
к упованию на Бога, потому что очистить сердце
властен только Бог, и не всякое,
а  только трудовое: «трудящийся достоин награды
за труды свои» (Лк. 10:7),
кающееся,  у с е р д н о  е (слово-то какое!),
«трудящееся» сердце.

 Не мысль намечает пути жизни, – говаривал  один русский богослов, –  но открываются эти пути вначале  с е р д ц у, однако лишь то, что потом будет ясно сформулировано и усвоено  м ы с л ь ю,  – только то и станет прочным духовным фундаментом человека.
 
 Это для Тимофея стало законом. «Слушай свое сердце!» –всегда напоминал ему и старец Севастиан, требуя при этом рассуждения и строжайшего различения помыслов добра и зла, гнездившихся в сердце, и незамедлительного покаянии в недолжном. Это «умное делание» издревле было основанием всей духовной жизни подвижников, но не только: вне этого делания христианский путь человека считался сомнительным, а человек как правило сбивался в самое опасное извращение христианства  – в духовную «прелесть».
   
 Сначала сердце…
Но по нему-то и прошелся страшный каток последних 150
(а по чему еще могут проходиться катки истории?),
а то и многим более, лет.
Сердце христианское получило смертельные раны,
потеряло себя, и вслед за этим сразу изменилось 
о к о  человека – все его
внутренние духовные познавательные способности
(в православной традиции сердце – и есть око духовное).
Но произошло это не сразу.
Это был непростой и довольно долгий процесс,
результаты которого только сейчас и стали обнаруживаться
со всей своей пугающей очевидностью…

 ***
  «Европа нужна нам еще на несколько десятков лет,
а там мы можем повернуться к ней спиной», –
так говорил намеревался поступить, по преданию,
Петр Великий, прорубая окно в Европу.
Но не так все пошло: хотел взять на Западе технику,
бытовые удобства, не сочетаясь с Западом духовно,
и расчет не оправдался.  Урок на все времена.
«Все мне позволительно, но не все полезно;
все мне позволительно, но ничто
не должно обладать мною» (1Кор.6:12).
Но человек слаб и падок и – возобладало, причем почти незаметно для вечно витающего в мечтах человека.
 
 «При Петре и его предшественниках
мы призывали к себе западную культуру,
насколько в ней нуждались, –
оценивал характер этого процесса Ключевский. –
После Петра мы стали отдаваться ее влиянию,
насколько она нам  н р а в и л а с ь, 
желали принять ее.
Потому прежнее раздумье о том,
что можно из нее заимствовать и чего не нужно,
сменилось решимостью заимствовать все,
что  п р и я т н о».
 Сластолюбие – одна из трех чудовищных химер,
погубляющих человека:
сребролюбия (своекорыстия), славолюбия (самовозношения, тщеславия), сластолюбия (тяги к наслаждениям), откуда берет начало всех грехов.

 Тем не менее даже во времена Пушкина, и еще задолго до него, русские люди, питаясь продуктами распада христианской культуры Европы (высшие сословия), заражались преимущественно  у м с т в е н н о,  в то время как сердца их не так быстро поддавались изменениям. Человек еще долго хранил в сокровенных глубинах сердца, своей духовной генетики, унаследованную и еще не до конца растраченную родовую духовную память, – то, что было взращено многими поколениями православных предков. Потому-то, выражаясь афористично, мыслил он теперь по-европейски, а чувствовал, реагировал на мир и жизнь, еще по-старому, по православному.
 
 Сердце еще держало прежнее тепло Православия,
но уже начинало сдаваться, остывать и каменеть.
Процесс этот шел относительно медленно,
хотя жили люди уже далеко не в соответствии с духом Православия.
Не потому ли так милы еще многие герои Чехова –
те же три сестры, что сердца их еще хранят тепло,
что не разучились они чувствовать и реагировать на вещи
в духе своей веры, еще не окаменели окончательно?
Читатель Чехова это чувствует отчасти
(если есть у него в сердце хоть клетки подобия)
и смело говорит: «это хорошие люди»,
хотя ничего хорошего в целом духовное состояние сестер не предвещает.
 
 Не потому ли так живо чувствительны и сверх эмоциональны герои «Вишневого сада», хотя и сама жизнь их, и мысли уже «скошены» совсем набок? Остались одни эмоции, добро все истаяло. Духовное рухнуло до душевного, а душевное близко уже подползает к скотству – процесс иным быть и не может. Потому и «человека забыли». Рядом близкие и родные люди остались совсем без гроша, но нищему подается бездумно и широко – «золотой» (Раневская), хотя православное сознание различает долг перед самыми ближними – ну, хотя бы совсем юной и фактически нищей дочерью и дальними, о которых Господь не требует даров не по силам. Но жест!..  Жест, уже давно и бездумно ставший привычкой, – он  дороже (Раневская). 

Потому и «комедия», потому и фарс. Фарс – ведь это не милый добрый водевиль, который так хотел поначалу написать Чехов. А написал фарс прямо по Гегелю: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса». Вот вам и «нежный Чехов». Только фарсы он пишет тоже… по-чеховски. Что это значит? О, это значит, что у православного сердца и фарсы со всей их насмешкой и сатирой, получаются особенные, ни на что не похожие. Потому что и в них тоже при всех особенностях жанра – не умирает любовь. Все, пропущенное сквозь призму любящего чистого и смиренного христианского сердца получает новую окраску. Даже гнев. О том старцы не раз говорили.

(...)Если в XIX веке умственная жизнь
и даже деятельность русских людей шла
по прописям западного рационализма и безверия,
то в глубинах сердец оставалось нечто давнее, старинное, неустранимое.
Однако и до сердец человеческих в конце концов дошла очередь,
и случилось то, что предчувствовал еще Пушкин:
«Ужасный век, ужасные сердца»,
и что Блок удостоверил: «Век девятнадцатый, железный, / Воистину жестокий век».
Это был век современников Чехова.
Русская интеллигенция, которую он не любил,
потому что хорошо знал все ее оттенки:
от пошлых и жестоких и тщеславных театралов Ажогиных (бессердечных, между прочим) из «Моей жизни»,
до милых и, как будто, утонченных сестер из драмы «Три сестры»,
 но уже совершенно потерявшихся в лесу жизни душ,
потому что умы их жили уже не по сердцу,
а сердца при всей чувствительности и благорасположенности, потеряли внутренний ум – веру.

 …Тем временем подступал к горлу XX век,
который даже то, что было в сердцах людей железом
и все-таки поддавалось плавке, он превратил в камень,
а, выражаясь по-нашему, в железобетон,
который можно было сокрушить,
только раздробив его чудовищными ударами молота или взорвать.
Мог бы, казалось бы, и сам человек начать трудиться,
но по-настоящему это было под силу только тем,
чьего сердца, по особому Божиему смотрению,
 процесс бетонирования коснулся мало,
или – редкие исключения, не коснулся вообще.

 Такому «сбереженному» Богом человеку
нужно было исцелить и восстановить правильные понятия основательно подавшемуся в недолжную сторону ума,
оплакивать свои ошибки падения
и заниматься очищением сердца от страстей
по классическому аскетическому сценарию.
Для забетонированных сердец путь был уготован иной:
много более трудный и долгий.

+