Сказка о Короле ужей

А в соснах шумел ветер. Северный ветер раскачивал верхушки сосен, играл морскими волнами, перекатывал кусочки янтаря. Сквозь зелень моря в холодную глубину проникал последний луч заходящего красного солнца. На берегу сидел король ужей. На голове короля покоился венок из полевых цветов и трав, а в сердце жила любовь.

Королевой его была девушка из хижины на берегу, дочь храмового органиста. Глухой отец девушки играл на органе в старой церкви, и своды храма вторили торжественным и мощным звукам хорала.

Король плёл ожерелье из янтаря, чтобы возложить его на шею возлюбленной, янтарный браслет был уже готов. Музыка разносилась по округе, плыла над дюнами, обволакивала всё прохладным твёрдым коконом, замки из песка осыпались, земляника на поляне пахла сильнее, пьяным терпким летним запахом, легко шумели травы, над дюнами подымалась белая луна.

С последним солнечным лучом король ужей обернулся змеёй и скользнул в море. На берегу остался браслет, и ожерелье поблёскивало в ясном лунном свете.


Король-уж стремился вглубь моря, рассекая плотные зелёные волны, вот от него брызнул в сторону косяк пёстрых мальков, рыбы покрупнее склоняли медленно головы и разевали рты в почтительном безмолвном приветствии.
У короля было легко и весело на сердце. Вечером дочка органиста придёт на прибрежные камни, чтобы любоваться звёздами и лунной дорожкой на морской воде. Она обязательно найдёт и браслет, и ожерелье, и поймёт, что король помнит о ней.
А завтра... завтра, когда она будет возвращаться из церкви, король встретит её на тропинке и заговорит об их будущем. Он попросит Эгле стать его королевой, разделить с ним жизнь в его морском подводном царстве.
Лёгкая тень набежала на ужиное чело, король нахмурился, и тут же усилием воли отогнал сомнения. Всё будет хорошо, Эгле не сможет ему отказать.
Впереди, на белом песчаном дне возвышался причудливый каменный дворец, зелёный от времени и водорослей, непохожий ни на один из земных дворцов.

Но встреча короля и Эгле прошла совсем не так, как он задумывал. Эгле сказала, что она христианка, и что выходить замуж может только по христианскому обычаю, за крещёного. Король был поражён её отказом в самое сердце, в тоске он отправился бродить по дюнам, один, без цели, словно безумец.
У короля была родня, братья и сёстры, которые не одобряли его любви к христианской девушке, а за морем жил царь Василиск, грозный и могучий повелитель змей и враг людей. Король боялся за Эгле, но преодолеть свою любовь не мог.
Он загребал тёплый белый песок зелёными башмаками из змеиной кожи, спотыкался и то и дело чуть не падал, брёл куда глаза глядят, затем сел и прислушался к шипению древних сосен и завыванию ветра. Но вот сквозь ветер и гул моря над дюнами понеслись, обгоняя друг-друга, звуки, сладостные и строгие, волнующие, гармоничные звуки музыки.
Король узнал в них и свист северного ветра, и шум сосен, и неумолчный гул моря, и свои собственные мучительные раздумья, и что-то ещё, неясное, но обещавшее такую муку и славу, такую ясность и красоту, словно вся суть северной природы раскрылась перед ним, словно лунная дорожка, искрясь и мерцая, вдруг расстелилась, став твёрдой и предложив выход, путь... он сам не знал ещё куда.
Король встал. Солнце клонилось к закату, бархатный зелёный костюм короля был весь в песке, а цветы и травы, вплетённые в венок, завяли и пожухли.

Жальтис, король ужей, спешил по песчаной, усыпанной сосновыми иглами дорожке, что поднималась в гору, вилась и петляла, ведя короля к старой церкви. Звуки органа становились всё громче, всё явственнее. Король почти взбежал по тропинке и робко вошёл в распахнутые двери. Под гулкими сводами было сумрачно и прохладно, всё церковное пространство от пола и до потолка затопили мощные звуки. Фуги Баха сменялись токкатами Видора, а король Жальтис сидел на скамье в последнем ряду, упершись подбородком в сжатые кулаки, и закрыв глаза думал. В сердце его зрело решение, совершался переворот. Наконец, утомлённый внутренней борьбой, он уснул. А глухой старик органист самозабвенно играл, продолжая свой вечный диалог с органом, с ветром, морем, соснами, и с Богом. Он говорил им всем "доброй ночи" и много ещё всякого, даже жаловался на свой ревматизм. И ветер, море, солёный песок, древние сосны и дюны внимали звукам органа, впитывали их в себя.

Разбудил юного короля горячий луч солнца, скользнувший по внутреннему убранству церквушки, по витражам и золотистым подсвечникам, и каменным мрачным статуям, и деревянным скамьям, и по сухим сосновым иголкам, которыми был усыпан пол около двери. Жальтис сидел, щурясь и улыбаясь, и внутренне содрогался перед тем, что собирался сейчас сделать.

Вдруг дверь отворилась. Горбоносый величественный худой старик вошёл внутрь. Жальтис поднялся, побрёл, пошатываясь, и опустился перед ним на колени. Старик положил сухую невесомую руку ему на голову, и так они стояли, долго, минуту, или две... или вечность.

- Отче, я хочу принять крещение, - вымолвил Жальтис, и старик кивнул сурово и торжественно.

День венчания был прохладным и солнечным. Солнце то заливало всё ясным жёлтым светом, то скрывалось за лёгкими перистыми облачками, с моря дул пронизывающий ветер, в воздухе пахло сосновой смолой, сухими степными травами и неопределённым предвкушением чего-то, что невозможно описать словами, прекрасного и пугающего одновременно.
Счастливый жених, облачённый в парадный камзол, на руках нес из каменной церквушки юную невесту, из-под невестиной фаты выбивались тонкие золотистые прядки, их развевал неугомонный ветер, Эгле улыбалась, а дети бросали под ноги молодым рис и цветочные лепестки. Но не все радовались в тот день. Многие почтенные горожане хмурились. Хмурился мясник, чей сын Янис, красавец и гуляка, давно положил глаз на Эгле, хмурился лютеранский пастор: вот уж эти католики, язычники, змею крестили... хмурился и Янис, а с ним немаленькая группка "золотой" молодёжи, чьим предводителем он был; да и другие уважаемые жители города были недовольны. "Змею, змею крестили", - раздавался там и тут свистящий шепот.

Молодые сели в дрожки, и украшенные цветами, лентами и венками лошадки бодрой трусцой повезли их на хутор.

Тихим ясным вечером Эгле, завернувшись в вязаную шаль, бродила по дюнам. Отчего-то ей было грустно, отчего-то беспокойно. Со дня её замужества прошло уже полтора месяца, и Эгле была безоблачно счастлива... почти. Жальтиса в городе не любили. Недовольство среди горожан открыто не высказывалось, но зрело, росло, как в глубине и тиши организма, бывает, зреет и растёт раковая опухоль.
Но Эгле было не по себе не от того, что отношения с горожанами не ладились... Какое-то новое, тревожное чувство, нет, даже не чувство, а тень, предчувствие чего-то невыразимого томило её сердце.

Эгле смотрела на море. На закатные полосы, на переливы волн, сегодня как-то по-особому, с шипением выбрасывавших на сухой берег клочья пены. Внезапно её охватил озноб. Эгле поняла, что не может отвести от тёмных, кое-где окрашенных зелёно-оранжевым, волн зачарованного взгляда. Рябь на воде становилась всё сильнее, приковывая взор.
И вдруг из волн показалась голова, потом мощная стальная грудная клетка, чёрный плащ из развевающейся тонкой, почти прозрачной материи, вот удивительно, плащ совсем не промок... из моря, грозно и бесшумно, ступил страшный тёмный рыцарь. Рыцарь был огромный, не меньше двух саженей ростом, и веяло от него таким беспросветным холодом, такой лютостью, мощью и ненавистью - если эти человеческие определения применимы к тому, что явно принадлежало не человеку, - что Эгле почти перестала дышать от ужаса. Нелюдь! вот точное слово! Нелюдь был так страшен, что Эгле рухнула бы в обморок, если бы могла шевелиться.
Тёмный рыцарь надвигался на Эгле неотвратимо как рок, Эгле чувствовала, как её поглощает страшная, мёртвая, холодная бездна, нечеловеческая сила сковала её по руками и ногам. Тёмный рыцарь поднял длань, коснулся серебряного забрала, и на Эгле дохнуло могильной сенью, смертью и адом.

- Эгле! - раздался крик. - Эгле, закрой глаза! Не смотри на него, слышишь?!!

Мёртвая стальная хватка будто разжалась, и Эгле осела на песок. Под головой у неё оказался валун, она оперлась о него и вмиг потеряла сознание.
Когда Эгле очнулась, над холодным морем занимался багровый рассвет, берег был затянут дымкой серого тумана, а на сухом белом песке недвижно лежал Жальтис. Далеко в сторону откатился дивной формы золотой шлем, светлые волосы разметались по песку, мокрые их пряди прилипли ко лбу. Эгле пододвинулась к Жальтису, опустилась на колени и попыталась положить на них голову возлюбленного, но мешала тяжёлая кольчуга, в которую был облачён король. Тогда Эгле стянула шаль и, свернув её в узел, подложила Жальтису под голову, сама тихо прилегла на песок и снова впала в забытье.
Сколько прошло времени - неизвестно. Эгле снился шум битвы, лязг мечей, две тени - чёрная и золотая - сцепившиеся в смертельной схватке, но вот это уже не тени людей, это змеи, две огромные змеи, зелёная - и чёрная с жёлтыми пятнами на щеках, - сплетены в клубок так, что невозможно различить, где кончается тело одной и начинается тело другой.
Но вот клубок расцеплен, и на берегу снова два рыцаря, золотой - и тёмный, страшный, и они бьются, рубятся огромными мечами, нанося тяжкие удары, бьются не на жизнь, а на смерть. Но вот видение исчезло, и Эгле слышатся голоса, прекрасные, ни с чем не сравнимые голоса сирен, которые призывно кличут, зовут Жальтиса с собой, на дно, в его полное чудес подводное царство, где он - хозяин и повелитель, обещают ему любовь и покорность...
...а может это не сирены вовсе, это просто северный ветер колышит кроны сосен и они шипят под ветром, ветер играет на них, как на арфе, выдувая диковинные звуки...

Всего этого Эгле не знала, когда пробудилась, - всё это начисто стёрлось из её памяти. Она снова видела перед собой лик Жальтиса, бледный, словно из него вытекла вся кровь. Губы Жальтиса шевельнулись, дрогнули ресницы, и, не открывая глаз, он прошептал:

- Эгле, Эгле, я умираю... пред ядом Василиска бессильны людские снадобья, здесь, на земле, ни один лекарь не сможет мне помочь... но я не хочу возвращаться обратно в море. Там, в зелёной глубине, тайными заклинаниями сёстры исцелят мои раны, но опутают меня волшебством, я не смогу вернуться назад, вернуться к тебе. Возьми меня за руку. Я хочу лучше умереть рядом с тобой, чем жить без тебя, Эгле...

Прошло сколько-то лет. На холме над дюнами, в душистых травах, есть могила, над ней возвышается большой крест, который вытесал местный каменщик, а водрузили жители маленького городка. Колокольчики склоняют над могилой нежные венцы и тихо звенят на ветру, земляника обвивает крест колючими усами и пряно пахнут её ягоды, ветер сыплет белый песок, а сосны роняют сухие тонкие иглы... и часто приходит сюда грустная белокурая дама, приносит букет полевых цветов и затянутой в перчатку ладонью смахивает песок с полустёршихся от ветра и дождя букв: "Жальтис, король ужей, ставший человеком из любви к Эгле, дочери органиста".