Кавардашки

Тишину детской комнаты нарушало лишь мерное тиканье часов да прерывистое дыхание Лизы. Шестилетняя девочка ворочалась в кровати, крепче прижимая к щеке потрепанного плюшевого зайца. В ее глазах, широко раскрытых, несмотря на полумрак, читался вопрос.

«Ну вот, как так можно? Слово сказала, а что означает – нет!» – обиженно прошептала она в пушистое ушко игрушки. Прабабушка Вера Александровна, всегда такая ласковая, на этот раз уперлась как скала. И все из-за одного странного, колючего, как морозный ветер, слова. Оно повисло в воздухе с обеда и с тех пор не давало покоя.

Лиза еще не знала, как одно лишь слово сможет вместить в себя всю ту боль, которую оно, однажды произнесенное, впитало, словно губка?!  Некоторые слова – как старые сундуки на чердаке. Открываешь – а оттуда вылетает не столб пыли, а целый вихрь запахов, звуков и чувств, таких сильных, что дух захватывает. Слово «кавардашки» было именно таким. Сказав внучке за обедом: «Когда я была маленькая мы кавардашки ели и  ничего – не жаловались! А ты кашу вкусную есть не хочешь!» Вера Александровна и не предполагала, что эта фраза не только «отобьет» всю охоту есть, но и нарушит сон любимой Лизы.

Кавардашки… Слово-то какое чуднОе-пречуднОе! Оно звучало по-детски нелепо и напоминало знакомое Лизе слово «кавардак», которым мама называла уютное нагромождение игрушек в комнате дочери.  Может, кавардашки – это какие-то человечки, которые устраивают бардак?

В коридоре послышались шаги. Дверь в комнату скрипнула, и в проеме, обрамленная светом из прихожей, возникла Вера Александровна.

– Ну чего это ты не спишь, непоседа? – с нежностью спросила она.
– Бабушка! – Лиза приподнялась на локте, ее глаза засияли. – Расскажи наконец, чего это такое – кавадрашки?
– Не кавадрашки, а кавардашки! – поправила Вера Александровна, и улыбнулась. Она села на край кровати, и матрац жалобно скрипнул. Лиза замерла в предвкушении, рассматривая бабушкин профиль, мягко очерченный светом от бра.

Рассказ не спешил начинаться. Вера Александровна смотрела куда-то мимо Лизы, в тень за шкафом, где, казалось, уже клубился дым давних пожаров. Она ненавидела вспоминать. Память была не альбомом со старыми фото, а рваной, незаживающей раной. Достаточно было тронуть – и накатывало: невыносимый грохот, от которого земля ходила ходуном, запах гари и чего-то сладковато-противного (позже она узнает – это пахнет смертью), свист осколков над головой, ледяной ужас, сковывающий все внутри при виде чужих, наглых лиц в мундирах. И повсюду страшный голод, превращающий людей в лишь некое человеческое подобие. Голод был не просто ощущением бурчащего желудка, а живым, злобным существом, глодавшем изнутри, сводящим скулы, заставляющим видеть еду во всем, что попадалось под руку. Эти воспоминания душили, как тугой шарф. И ими было так важно поделиться.

– Это было… давно. Очень давно, Лизанька. Во время войны, – голос Веры Александровны был тихим. – Страшное время. Не просто голод – Великий Голод. Не просто разруха – все было перевернуто, сломано, растоптано. Люди… как тени. А дети… дети росли слишком быстро, вместо сказок они знакомились с суровой правдой жизни.

Лиза не дышала, ловя каждое слово, а бабушка, переведя дух, продолжила.
– Мне было семь лет. Совсем немножко больше, чем тебе. И меня отправили к тете в Курск. Родители думали, что спасают меня от войны в большом городе… – горькая усмешка тронула ее губы. – А попала я прямо в самое пекло, в самое сердце бури. Ты знаешь, что такое Курская битва?
– Нет, – виновато ответила Лиза.
– Страшное время. Это когда земля горела, а небо было черным от металла. Я жила под грохот взрывов, Лизонька. Он въелся в кости. И настоящей еды я не помнила. А еще…  – она запнулась. – Когда вернулась домой, то испугалась сама себя в зеркале. Потому что в том доме в Курске зеркала не было совсем. Видимо, разбилось. И я забыла, как выгляжу. Из отражения на меня смотрело было чуждое, испуганное, голодное личико какой-то девочки. Это была не я..

Лиза широко раскрыла глаза. Она не все понимала, но было очень страшно представлять, что она тоже вот так не смогла бы узнать себя в зеркале.

– Так вот, вернулась я домой. А у меня был брат, Витя. Твой двоюродный прадедушка. Ему было одиннадцать. Настоящий сорванец, лидер всех пацанят в нашей деревне. – Голос Веры Александровны смягчился, в нем проскользнули теплые нотки, которые появляются, когда вспоминаешь  дорого сердцу человека. – Я ходила за ним хвостом, как ты за старшим братом. Мальчишки! У них всегда одна цель – нашкодничать.  Но все их мальчишеские проделки – лазанье по сараям, шалости – валились почему-то на меня: «Вера разбила! Вера полезла!».
– Это же нечестно!
– Еще как! Но взрослым тогда было не до разбирательств. Выжить – вот что было главным.
Она помолчала, глядя на свои руки.
– Еды тогда очень не хватало. Мы, дети, стали маленькими добытчиками. Наше главное дело – ходить по полям. Весной, когда таял снег, обнажая промерзлую, колкую землю, мы искали картошку. Ту, что не собрали осенью, или которую мороз выпер на поверхность. Она была не просто гнилая – она была синей, скукожившейся, мерзлой, пахла сыростью. Мы копались в этой холодной грязи голыми руками, Лиза. Руки краснели, коченели, ногти ломались и чернели. Но каждая найденная картофелина – даже наполовину сгнившая – была сокровищем.
Вера Александровна закрыла глаза, словно вновь ощущая ледяные находки, спрятанные за пазухой.
– Приносили мы это «сокровище» маме. И она творила чудо. Из этой промерзлой гнили, из черных очисток, смешанных с горстью лебеды или древесных опилок, замешанных на воде… она пекла кавардашки. Блинчики такие серые, некрасивые, липкие.
– А это… вкусно было? – с сомнением спросила Лиза.
– Гадость. Как будто жуешь сырую, промерзлую грязь. Но!.. Но мамины руки делали их… съедобными. И мы ели. Жадно. Потому что это была еда. Потому что это давало силы не упасть. Потому что это была мамина любовь, превратившая помои в наше спасение.

Она резко встала, подошла к окну, отдернула край шторы. За стеклом был тихий, спящий, сытый город. Совсем не тот, что стоял перед ее глазами.

– А потом закончилась война. Казалось бы – все! Но голод остался. Разруха осталась. И мы, уже постарше, бегали на колхозные поля. Собирали колоски. Те, что обронил комбайн. Каждый колосок – горстка зерна. Горстка жизни. Но поле охраняли сторожа с ружьями. – голос ее стал жестким. – И они стреляли по нам. Не чтобы убить, нет. Стреляли солью. Но боль-то была настоящая, обжигающая! Мне снова было страшно, как во время войны. Я бежала, спотыкаясь, сжимая в ладонях эти жалкие колоски, а за спиной – ругань, выстрелы, свист соли в воздухе… Понимаешь, Лиза? За горсть зерна, которое все равно пропало бы! За право просто… не умереть с голоду! Вот такое у меня было «веселое» детство.

Она обернулась. Лиза лежала на боку и крепко спала. Вера Александровна осторожно поправила одеяло. В отблеске света на щеке девочки заискрилась слезинка.

– Спи, солнышко, – едва слышно прошептала прабабушка сдавленным от слез голосом. – Спи. Дай Бог, чтобы твоя жизнь была легкой. Чтобы слово «голод» для тебя осталось просто словом в книжке. Чтобы «кавардашки» были лишь странным словом из бабушкиной истории.

Она погасила ночник и тихо вышла.

Лиза спала, и ей снилась маленькая девочка с двумя косичками. Она стояла на краю огромного серого поля. В грязных от земли руках девочка держала три жалких, кривых колоска. Она испуганно смотрела вдаль, где ругался огромный дядя с ружьем. Потом картинка сменилась: та же девочка сидела за столом в темной избе. На тарелке лежал серый, некрасивый блин. Девочка ела его, зажмурившись, с таким выражением на лице, будто это был самый вкусный пирожок на свете. И во сне Лиза почувствовала этот вкус – вкус горечи, земли и… бесконечной, жгучей надежды. И Лиза во сне улыбалась. Улыбалась сквозь страх.

Утро было солнечным. Лиза проснулась необычно рано. В голове крутилось странное слово, а во рту стоял привкус земли. Она вскочила с кровати и побежала на кухню, где мама собиралась готовить завтрак.

– Мама! – громко сказала Лиза, ее голос звучал не по-детски серьезно. – Свари, пожалуйста, манную кашу. Самую большую порцию на свете! Чтобы хватило… – она сделала паузу, глядя в дверь, где показалась удивленная Вера Александровна. – Чтобы хватило на меня и на прабабушку. И… положи побольше масла. И сахара. Очень много сахара!

Лиза подбежала к прабабушке и крепко обняла ее за талию, прижавшись лицом к мягкому халату. И в этом объятии было что-то большее, чем просто детская ласка. Скорее, понимание и благодарность за те далекие, горькие кавардашки, которые позволили ей, Лизе, сегодня хотеть сладкой каши. И незыблемая клятва помнить эту историю всю жизнь.