Сосны

С возрастом эмоции улетучиваются. Ты иронично улыбаешься в ответ на оскорбления и незлобно подшучиваешь на тем, кто имеет еще способность эмоционально перед тобой обнажаться. В древние и далекие времена, когда вместо фейсбука была целая череда книжек, а вместо чатиков были живые люди, судьба занесла меня на окраины московской области, где-то недалеко от Звенигорода, где я не был ни до, ни после. Там среди пикообразных сосен,  которые словно подбирают низкие тучи, разместилось несколько корпусов больницы для людишек страдающих легочными заболеваниями. Я оказался там случайно — то ли от нечего делать, то ли из желания получить возможность не служить в армии. Кажется, вторая чеченская была в самом разгаре. Корпуса все изошли трещинами, кормили черт знает чем, однако палаты были маленькие: по два-три человека. И это было здорово, можно было тратить свободное время на чтение. У меня с собой был Бродский, учебник по литературе серебряного века и первое издание в России «Маятника Фуко» Эко в черной обложке, купленное совсем недавно на книжной выставке на ВВЦ. За окном постоянно шел снег, а я свесив ноги с скрипящей кровати, медленно перелистывал страницы. Иногда надо было спускаться вниз в другой корпус на процедуры, иногда я ходил на дыхательную гимнастику, а два раза мне даже какой-то грузин с огромными, рулькообразными руками делал массаж. Дни тянулись. Я чувствовал себя Каем, которому Зимняя Королева всадила кусочек льда в сердце и я замерз.

Пациенты в больнице делились на две категории. Одни это были вечно кашляющие старики с желтой кожей, которые, несмотря на смертельные болезни, убегали курить в туалет. Второе это были бледные дети, которых природа наделила некими генетическими отклонениями, не позволяющие им нормально дышать. Напротив моей палаты находилась женская палата, где лежала одна старушка и молодая девушка. Когда я случайно замечал открытой дверь их палаты, я краем глаза видел, что и она читает. Мы бросали друг на друга пристальные взгляды, но как-то не решались заговорить.

Она постоянно носила только черную одежду, у нее были черные как смоль волосы и темные глаза. Я бы уверен, что она в трауре. Я даже как-то подумал, что по самой себе. Было ощущение, что люди вокруг очень близки к смерти. Вокруг все было нескольких цветов — серые стены, белые халаты, черная одежда, зеленоватые треники и коричневые фотки. Единственным человеком отрицавшим этот цветовой минимализм был я. Незадолго до этого добровольного заточения, в секонд-хэнде в Строгино я купил хиповскую рубашку, на которой в миллионе оттенков были изображены все цветы мира. У меня были длинные каштановые волосы до плеч и небольшая борода. Наверное, для окружающих я был похож на павлина. Во всяком случае я чувствовал раздражение окружающих меня людей. Но я был молод и полностью сконцентрирован на себе и своих стихах, которые я писал в маленький блокнот, сидя на диванчике в коридоре, наблюдая за проходящими мимо вереницами больных.

В какой-то из дней девушка в черном подошла. В ее руке было яблоко. Она его протянула мне:

- Хочешь? Меня зовут Оля, а тебя?
- Меня зовут Ваня, - ответил, я вгрызаясь зубами в огромное красное яблоко.

Мы улыбались друг другу несколько минут, поняв, что были полными придурками все предыдущие дни, игнорируя общение друг с другом.

Оля была художницей и фотографом. Она училась в Строгановке. Она сама точно также не понимала зачем она находится в этой больнице. Когда я ее спросил почему она так одевается, она сказала, что ей это просто нравится. У нее был кассетный плеер и несколько альбомов Металлики. Мы перестали прятаться в гнилых корпусах и стали выходить на улицу. Вдвоем за руки, поделив на пополам наушники, мы шли по многочисленным тропинкам соснового бора к Москве-реке, где на берегу кидались снежками и читали вслух Есенина. Хмурая и неприятная зима вдруг превратилась в самое яркое, что может быть. Тяжелое дыхание пропало, мы словно начали дышать полной грудью среди этой тяжелой атмосферы вокруг. Мы писали друг другу записки. У Оли был с собой отличный фотоаппарат, мы ходили с ним по закоулкам больницы, что внутри, что снаружи и постоянно друг друга фотографировали. И мы постоянно улыбались и смеялись. Я стал Оле рассказывать про феномен Умберто Эко, которого тогда мало кто у нас знал, а она в ответ дала мне читать свою книжку «Преследователь» Хулио Кортасара, говорила что я чертовски похож на Джонни, и не только именем.   

Я чувствовал невероятное счастье найти самого близкого мне человека. Я понял, что очень люблю этот небольшой комок энергии и творчества в черном. Но дни таяли, нам надо было возвращаться в Москву. Она выходила из больницы на день раньше меня, в последний день перед ее выпиской, мы сидели в коридоре, Оля взобралась на подоконник, а я читал у ее ног на диванчике, она рисовала в мой блокнот мой портрет. Я фантазировал, строил планы, думал, что там в Москве нас ждет яркое и невероятное будущее. Когда я ее увидел на следующий день у выхода, в вязаной черной шапке с сумками, я спросил: «Как мне тебя найти?». Она протянула мне бумажку с телефоном, сказала, чтобы я звонил, когда буду в Москве и мы обязательно пойдем гулять у нас Строгино, что она очень хочет погулять в Серебряном Бору, сходить на концерт группы, для которой я тогда писал тексты. Мы поцеловались и она ушла в снегопад, закрыв за собой большую деревянную дверь больницы.

Когда я приехал в Москву телефон не отвечал, когда я позвонил в Строгановку и спросил учится ли там такая девушка, мне сказали, что уже нет, но причину, по которой она бросила институт не сказали. Она пропала и больше никогда я ее не видел. Я не знаю, скрывалась ли она или действительно смертельно болела и не хотела, чтобы я был рядом. Я ничего этого не знаю. Но тот миг, когда она протягивает мне красное яблоко и улыбается навсегда засел в моей уже совсем дырявой памяти. Эмоции улетучиваются. Вместо них приходит спокойствие и какая-то мудрость. Но это дается чудовищной ценой.