Стихира-4

Юрий мог часами размышлять об этом — неторопливо, вдумчиво, выкристаллизовывая мысли в чёткие формулировки. Его рассуждения всегда были искренними: он не стремился произвести впечатление, не играл словами — просто пытался осознать суть вещей и понятно для всех изложить их.

Среди его читателей было немало искренних почитателей его творчества, но особенно выделялась Лена. Она писала ему длинные, порой сбивчивые письма, где мысли переплетались, наплывали друг на друга, иногда теряясь в собственных ассоциациях. Поначалу ему казалось, что ей просто нравится сам процесс письма — перечитывать написанное, любоваться изяществом фраз, ощущать себя автором. Но вскоре он понял: эти послания были для неё спасательным кругом. В них она вырывалась из серой обыденности, в которой томилась годами, не зная, как найти выход. Потому он неизменно отвечал — пусть коротко, пусть парой будничных фраз, — понимая, насколько важна для неё эта ниточка связи.

Его увлечение — преподавание — давно стало неотъемлемой частью жизни. Мастерская была полна учениц: женщины разных возрастов и судеб приходили сюда в надежде прикоснуться к высокому искусству. Порой ему казалось, будто они заполнили всё пространство, вытеснив мужчин из этого мира красок и холстов.

В воспоминаниях оживали образы тех, кто прошёл через его мастерскую за последние двадцать лет: молодые домохозяйки, решившие освоить азы изобразительного искусства, чтобы наполнить жизнь новым смыслом; зрелые женщины, пытавшиеся справиться с осенне-весенними депрессиями, ищущие в творчестве спасение от тоски по утраченной молодости; натурщицы, привносившие в повседневность особый колорит — их позы, взгляды, жесты становились источником вдохновения для десятков работ.

Иногда он сравнивал свою жизнь с существованием в женской колонии — сравнение грубоватое, но точное. Вокруг — сплошь женщины, каждая со своей историей, болью, надеждами. И ни минуты покоя: то одна просит совета, то другая нуждается в поддержке, третья жаждет похвалы.

Времени не хватало ни на что: на жену — она давно привыкла к его молчаливому присутствию; на исполнение заказов — идеи тонули в потоке чужих проблем; даже на Лену — ту самую, что сидела где-то на берегах Волги и изливала душу в пространных посланиях.

Её философские измышления он читал не вникая — суть ускользала, утопая в потоке слов. Но отвечать было необходимо. Не из вежливости — из сострадания. Пару строк, самых простых, самых обыденных, — и вот уже в другом городе, за сотни километров, чей-то день становится чуть светлее.

«Что со всем этим делать?» — спрашивал он себя. Ответа не было. Была только обязанность — не обидеть, не разорвать хрупкую связь, не погасить робкий огонёк надежды, который он, сам того не желая, поддерживал в чужих сердцах.

— Юрий Петрович, ну как у меня? Вы знаете, я уже отчаиваюсь. Ничегошеньки у меня не получается. Муж говорит, что это пустое провождение времени. Нет, деньги тут ни при чём. У меня такое впечатление, что он меня ревнует, — начала свои стенания очередная ученица, Лариса, нервно сжимая в руках кисти.

Смолов поднял глаза от холста, стараясь придать лицу выражение участливого внимания.

— Да что вы такое говорите, Лара? — выдавил из себя удивление художник, мысленно прикидывая, как бы мягче указать на грубые ошибки в перспективе.

— Да, ревнует. И вы хорошо об этом знаете. Конечно, к «Большому искусству», — она горько усмехнулась, бросив взгляд на полки с эскизами и незаконченными работами.

— А-а, — перевёл дух мастер, осознав, что речь не о личной ревности. — Тогда другое дело. Мы, художники… — он обвёл глазами мастерскую, плотно забитую «страждущими» ученицами, — обречены на вечное непонимание. Мы будем постоянно гонимыми, так как наше искусство идёт впереди, и только потомки смогут по достоинству оценить его. А вы говорите, муж…

Смолов вовремя замолчал, почувствовав, что его понесло в высокопарные обобщения. Он знал: за такими речами часто скрывается не глубина мысли, а банальное нежелание признать, что у Ларисы действительно пока не получается выстроить композицию.

— Наше занятие подошло к концу, все свободны до следующего четверга. Да, а вы, Дашенька, останьтесь. Нам нужно ещё кое-что доделать. Всем остальным — спасибо за внимание!

Вечером, измученный монотонным потоком чужих переживаний и творческих кризисов, Юрий Петрович завалился домой. Жена уже поджидала его на кухне — по напряжённой позе и сжатым губам он понял: разговор будет долгим.

— Ты совсем от рук отбился, — начала она без предисловий. — И сколько это может продолжаться? Мало того, что ты поздно приходишь, так ещё подозрительно усталый, но при этом находишь время и силы просидеть полночи за компьютером со своими поэтессами. И что ты общего находишь с этими пенсионерками, а жена в это время одна в пустой кровати должна маяться, будто и не замужем вовсе, а одиночка какая-то. Впору самой начинать стихи писать о горькой бабьей доле. Так и начала бы, да знаю, что уже всё написано, а что одно и то же из пустого в порожнее переливать.

Юрий молча снял куртку, повесил её на крючок. В голове уже пульсировали строчки — они приходили всегда неожиданно, словно капли дождя на раскалённую землю.

— Твоя опять письмо написала. Извини, я уж прочла, не выдержала. Ну не обижайся. Чисто бабье любопытство заело. Ну знаешь, я чуть от тоски не померла — одна философия. Да ладно философия как таковая была бы, а то бред просто какой-то. Предложения с маленькой буквы, запятые где попало, мысль не связана, но мужика, особенно такого, как ты, такой писаниной охмурить можно. Ты же у нас весь заумный. Я не пойму, чего ей надо. Что, у неё мужа своего нет? Есть? Так чего же она от тоски сохнет? Взяла бы его в оборот, реанимировала, на ноги бы поставила, ведь всё в руках наших, женских. Куда захотим, туда и повернуть сможем. Вся беда,   что многим это уже наскучило, неинтересно стало. Ну что делать, вот и спим одни в своих кроватях с подушками, по ночам разговаривая, а мужья наши на стороне с другими развлекаются, с теми, кому это ещё в охотку будет.

Юрий уже не слышал жены. Он видел перед собой чистый экран монитора, чувствовал, как слова выстраиваются в ритм, словно звёзды на ночном небе.

Вечер застрял на отметке 12.
Это не вечер, а полночь.
Что мне сказать тебе на прощанье?
Вымолвить мне очень сложно…

Ничего не объясняя, только бурча себе что-то под нос, Смолов встал и пошёл к компьютеру. Начинался долгий поэтический вечер — его единственная возможность выдохнуть, облечь в слова то, для чего в реальной жизни не находилось ни времени, ни сил, ни смелости.

                (продолжение следует))