Слово из шести букв

 История, которую я хочу вам рассказать, случилась со мной лет тридцать назад. Сама по себе она глупая, обычно после такого только руками разводят. Но тогда мне было всего «двадцать», возраст, в котором ум безнадежно отстает от тела в общем развитии индивидуума.
     Тогда я учился на первом курсе железнодорожного института и понемногу привыкал к тому, что я студент. С одной стороны это было интересно, с другой- это была та же самая школа, только для детей постарше. Мы должны были ходить на лекции, а потом учить уроки.
     Конечно, позволялось больше, мы могли обзаводиться семьями, пить пиво, прогуливать пары, но в конце каждого семестра нужно было держать взрослый ответ перед «альма матер».
     Предметы поначалу шли общеобразовательные. Школа никак не хотела нас отпускать: мы снова зубрили закон Ома, извлекали квадратные корни и проделывали химические опыты.
     Одной из новых дисциплин, которую мы точно не учили в школе, была вычислительная техника. Помню нас часто водили на экскурсию в институтский вычислительный центр, где стояли огромные «динозавры» - прообразы будущих персональных кoмпьютеров. Для общения с ними, нам нужно было учить странные языки, которые знают теперь только компьютерные археологи- лингвисты. Мы записывали в тетради непонятные символы, вникая в новую науку настолько насколько это было возможно.
     Признаться поначалу мне было любопытно, но вскоре я понял, что у нашего преподавателя этого «добра» в избытке, и мне стало скучно.
     И хотя преподаватель каждый раз начинал урок с длинной мантры о том, что ВТ- один из самых важных предметов в институте, мы с Юркой Степановым решили, что нам этот предмет никак не нужен, а посему стали играть в морской бой или просто, считали ворон за окном.
   
     И вот однажды, во время одной из таких затяжных мантр, Юрка взял и тихо произнес мне всего одно слово. Слово было нецензурным глаголом из шести букв и характеризовало отношение Юрки к преподавателю. Формулировка показалась мне меткой и я, недолго думая, написал это слово шариковой ручкой на пластмассовой розетке, справа от меня. Обычно, такой ручкой можно было писать только на бумаге. Но мне не повезло, в моей ручке оказались слишком густые чернила, и я без труда написал Юркин глагол на розетке.
    После этого я ткнул приятеля в бок, и указал пальцем на надпись. Степанов хмыкнул в усы и показал большой палец.
     Казалось бы, на этом всё должно было кончиться. Никто кроме нас эту надпись не увидел, разве только ворона, сидевшая с другой стороны окна. Сразу, после того как Юрка ухмыльнулся, она громко каркнула и улетела, но этому никто не придал значения.
     Занятия по ВТ у нас были раз в неделю, мы приходили в одну и ту же аудиторию, рассаживались по своим местам и ждали преподавателя.
     Ему было за сорок, среднего роста, внешне он был похож на какого - то артиста, но я никак не мог вспомнить на какого. В принципе, он довольно терпимо относился к студентам, и не муштровал нас как "мaтематик", однако всем известно кто водится в тихом омуте.
     Мы с Юркой всегда садились у окна с этой злополучной розеткой. Отсюда можно было без труда рассматривать сокурсниц у входа в институт или просто, считать ворон.
     Придя на следующее занятие, я обнаружил, что розетка была девственно чиста. Юрка тоже это увидел, и сделал мне замечание - я подумал, что он прав.
     Так и повелось: я приходил, садился на свое место и обновлял свою надпись. Затем ее кто-то стирал, но на следующей неделе я снова давал ей жизнь. Это стало для меня чем-то обыденным, как поздороваться утром, или как спросить на улице который час.
    Юрка то ржал, то забывал, но я уже не мог избавиться от этой привычки.
   
     Время летело быстро, октябрьские дожди сменились декабрьскими вьюгами, на подоконник слеталось все больше ворон. Они сидели нахохлившись, внимательно разглядывая все, что происходило в аудитории. Иногда мне казалось, что их стало больше потому, что та, первая ворона, рассказала о розетке остальным.
    Вскоре наступила сессия и нам нужно было сдавать зачет по ВТ.
    Все было как обычно, мы зашли в аудиторию, расселись по своим местам и по одному начали выходить на «расправу».
     Ещё в самом начале, когда мы только зашли, я заметил, что за последним столом сидела девушка- лаборантка но не придал этому значения. «Обновив» розетку и пересчитав ворон, я пошел сдавать зачет.
    Меня ждала неудача, но если б только она!
    Собрав тетради, я уже хотел было выйти из аудитории, как вдруг лаборантка, громко произнесла.
     -Анатолий Васильевич, идите сюда!
    Холодок пробежал у меня по спине.
     -Не уходи, - ледяным тоном произнес преподаватель и направился к моему месту.
    Я понял: застукали, но все же пытался сохранять лицо.
     -Что это такое? - Анатолий Васильевич, указал пальцем на розетку.
     -А что там? – «удивился» я.
     -Подойди сюда.
    Я подошел, изображая крайнее непонимание.
     -Зачем ты это сделал? - Анатолий Васильевич, посмотрел на меня глазами, в которых не было ни грамма сочувствия.
     -Что я сделал?
     -Зачем ты написал это на розетке?
    Я нарочито нагнулся и сделал круглые глаза
     -Кошмар, какой-то,- произнес я, - кто ж такое пишет…?
     -Это ты написал. – все тем же ледяным тоном произнес преподаватель
     - Я ничего не писал.
     -А кто?
     -Откуда мне знать,- произнес я как можно убедительнее
    Тогда Анатолий Васильевич подошел вплотную: — Мы следили за этой розеткой. Сегодня занятия были только у вашей группы. После тебя надпись появилась снова.
     Я закусил губу. Дело принимало нешуточный оборот, все: и преподаватель, и соученики сразу забыли о зачете. Некоторые, не имея понятия о сути происходящего, спрашивали друг у друга, что произошло. Но рассказать им мог только я, хотя в тот момент я точно не мог.
     -Жди пока я окончу принимать зачет, - сказал преподаватель и я уселся рядом со своей розеткой.
     Юрка сочувственно посмотрел на меня, затем сказал, что то утешительное, типа «не бзди» и ушел .
     Вскоре в аудитории остались только мы двое.
   — Пиши объяснительную на имя заведующего кафедрой, — не глядя на меня, произнес Анатолий Васильевич.
Я быстро вырвал листок из тетради и быстро накатал покаяние. Преподаватель холодно кивнул: я свободен.
     У входа меня поджидал Юрка.
     — Ну что? — Да ерунда, объяснительную написал.               
      -И всё?
     — И всё, - ответил я, но, как вы понимаете, это было далеко не всё. Через пару дней староста Вова Простаков с ехидной ухмылкой сообщил: — Зайди на кафедру ВТ, «писатель». Там тебе разъяснят правописание. Ты вообще чем думал? Я промолчал. Чем я думал? Ответ казался мне слишком очевидным.
   
     Зав кафедрой был весь седой. Черты лица его я уже не помню, помню только он вcе время кашлял и смотрел на меня поверх очков.
     -Ну…, - неопределенно начал он.
     Я молча внимал ему и не знал, что отвечать.
     -Ну, давай, рассказывай, что ты там пишешь?
     Это был мучительный вопрос, на который мне впоследствии неоднократно предлагали ответить, но я скромно отмалчивался. В конце концов я сказал, что сожалею о содеянном. Зав. кафедрой громко вздохнул и отпустил меня, очевидно удовлетворившись ситуацией.
   
     Меня оправдали второй раз, но легче не стало. Напротив, в груди поселилась липкая тревога. По потоку поползли невероятные слухи. Незнакомые люди останавливали меня в коридорах: — Ты что, ЭВМ сломал? Препода послал? Ты что, ты что, ты что…?
     Всевозможные версии сыпались на меня с невероятной быстротой. Я, неизвестный до этого момента студент, обрел нешуточную популярность среди сокурсников. На институтской дискотеке всеобщий любимец и «приколист», диджей Сергей Горбачев, пытаясь отвязаться от очередного заказчика музыки, на его просьбу громко произнес в микрофон - «То, что написано на розетке»!
     Короче, вскоре меня не узнавали только убoрщицы и продавцы буфета.
    Однако через неделю, мой староста опять подошел ко мне и уже без смеха произнес
    -Зайди в деканат.
     Это было серьезнее, чем кафедра ВТ. Наш декан, Иван Яковлевич, был человеком немногословным, всегда называл студентов на «вы», говорил тихо, но от этого становилось ещё страшнее. Заходя в деканат, я постоянно чувствовал, как уменьшаюсь в размерах, в то время как он вырастал надо мной словно джин, которого по неосторожности, выпустили из бутылки. .
   
     - Ну, и что вы там пишите? – тихо задал мне все тот же вопрос Иван Яковлевич.
     - Понимаете…, - начал было я.
     - Нет, не понимаю, - перебил он меня, - идемте со мной.
     В этот момент, я тоже ничего не понял, но, скорее всего, это было и не нужно. Пытаться противостоять джину всегда бесполезно, оставалось только следовать за ним.
     Мы вышли из деканата, поднялись на третий этаж, и пошли прямо к кабинету проректора. У меня была слабая надежда, что Иван Яковлевич просто забыл у него свою шариковую ручку или что еще. Но надежда умерла сразу после того как мы зашли в кабинет к Василию Федоровичу.
     Он был солиден. Несмотря на весь мой ужас, я успел оценить его новую железнодорожную форму. Мне показалось, что ему не хватало на ней ордена Ленина и медали за взятие Берлина. Но мои размышления смертника перебил декан.
     -Вот, Василий Федорович, привел писателя.
     Проректор посмотрел на меня и задал тот же вопрос.
     - Ну и что ты там пишешь?
     Я снова попытался что-то ответить, но проректор, не обращая внимания на мои потуги, коротко спросил.
     - Родители знают, что тебя отчисляют из института?
     - Я сам не знаю, - только и смог вымолвить я, прежде чем Василий Федорович, подписал какую-то бумагу и передал декану.
   
   
     На улице мела метель, прохожие отворачивались от холодного ветра и пытались быстрее укрыться в ближайших подъездах или в метро. Те кто оставался втягивали шею в плечи и прикрывали глаза. Среди них брел и я.
    Помню тогда мне казалось, что до конца моей жалкой жизни осталось совсем чуть-чуть. Обиднее всего было то, что я уходил из неё на пике популярности.
   
     Дома я все никак не знал с чего начать, но , в конце концов, собрал родителей в одной комнате и вкратце рассказал свою историю.
     -А что же ты там написал? – услышал я опять знакомый вопрос который мои родители произнесли практически вместе.
     -Только одно слово.
     -Какое? - спросила мама. Но ей я точно не мог его назвать.
     -Из скольки букв? – спросил деловито отец.
     -Из шести, - ответил я
     Папа стал прикидывать что то в уме, потом загнул по очереди пять пальцев и недоверчиво посмотрел на меня.
     – Точно из шести?
     - Точно, - ответил я и понял, что он идет не тем путем.
     - Шесть букв… - произнес он задумчиво, но настаивать не стал
     - Какая разница сколько? - произнесла мама, - одевайся.
   
   
     Кабинет ректора был на последнем, четвертом этаже, выше был только Господь Бог. Как я уже говорил, тогда мне казалось, что в конце этой истории я попаду и к нему, но… Видимо он в тот день был в неплохом настроении.
     Вначале к ректору пошли мои родители. Помню, я ждал минут двадцать у окна в коридоре. Я стоял и все смотрел на «моих» ворон, они сидели все так же, нахохлившись, лишь изредка поглядывая на меня.
    «Вот жизнь», - думал я, глядя на них,- «ни ректора, ни проректора…»
    Мои размышления прервал отец, показавшийся из за двери.
     -Заходи быстро.
    
     Ректор Соболев сидел в самом конце длинного стола, над его головой висел портрет Брежнева, рядом сидели мои родители. Угадайте с одного раза, что спросил ректор, когда я зашел? Правильно, ему тоже было интересно, что я написал.
     — Я всё осознал, — тихо произнес я. — Глупость вышла.
     -Да уж конечно, - ректор встал из за стола и пошел ко мне.
     -Ну а все таки..? Родители говорят, что слово из шести букв, а почему из шести?
     -Так вышло... – я понял, что он тоже пошел не тем путем.
     -Ладно, можешь не говорить, просто напиши, ректор пододвинул ко мне лист бумаги и протянул ручку.
     Я взглянул на родителей — они кивнули. Затем перевел глаза на окно: там сидело несколько ворон, и мне показалось, что они тоже одобрительно закивали. Деваться было некуда. Я взял ручку и написал это слово.
   
     Можете верить а можете – нет, но ректор сразу заулыбался, было такое впечатление, что я написал ему какое-то радостное сообщение, а не «Юркин» глагол.
     -Иди, - сказал он, не в силах сдерживать улыбку.
    
   
     Я повернулся, открыл дверь, и вдруг услышал, как за окном громко закаркали вороны.